Смятая салфетка

Ночь весьма прохладная. Холодный ветер укутал их, пробил до легкой, возбуждающей ото сна дрожи и улетел прочь. Он лишь присвистывал вдалеке. Трава под обувью приминалась, когда они взбирались на холм. Казалось, что сверчки оглушали стрекотанием, но чуть времени и можно привыкнуть, и не отвлекаться на этот раздражающий звук. Кавех не догадывается о содержании их прогулки. Также не стало известно как «это» обзывается: дружелюбная прогулка, исследование грязных тропинок, прослушивание гадких комаров над ухом или, как бы не хотелось думать, свидание. Аль-Хайтам просто разбудил его посреди ночи и вытянул на прогулку. Ничего не говоря, даже по пути к месту. — Куда ты меня вытащил в такой поздний час? Здесь холодно. — Кавех обнимает себя и садится на траву. — Кто тебе виноват, что не оделся тепло. — аль-Хайтам садится рядом и ведет бровью. — Поздний час? В какой еще момент, по-твоему, видны звезды? Кавех лишь кивает на эту горькую правду. Он думает что-то произнести, но когда смотрит в сторону не замечает предполагаемой фигуры. Он ойкает и задирает голову, видя перевернутое лицо Хайтама, который подошел сзади. Этот черт нежно скидывает на него свою зипку и вновь садится. Ну вот, придется аль-Хайтаму насладиться тишиной, потому что из-за смущения Кавех растерял все слова. — Я привел тебя сюда, потому что отсюда хорошо видно Алькасар-Сарай. — Хайтам смотрит на окна здания, будто стараясь разглядеть людей внутри. — Ты же знаешь мои чувства к нему. У меня есть ощущение, что на большее я не спосо- — Это поистине великолепная работа. — перебивает рядом сидящий и переводит взгляд на Кавеха, немного робея, что перебил. — Да, может я мало разбираюсь в твоем искусстве. Но это не ограничивает меня сказать о проделанной работе, Кавех. И я уверен, тебя будет преследовать большой успех. — Хайтам уводит взгляд на колени. Он некоторое время думает и продолжает. — Тебе не кажется, что я стал слишком разговорчивый? Моя откровенность меня пугает. — он переводит взгляд на остолбеневшего Кавеха. Это уже второй случай, когда он так замирает, полностью покраснев. И аль-Хайтам не может не покраснеть в ответ, но больше краснеют, конечно, уши. Это очаровательно, зачем он скрывал их раньше под наушниками? — Ты так и будешь смотреть на меня, как баран? — его голос слегка надрывается от смущения, когда он обращается к нему. — Ты реально претерпел множество изменений в себе, — говорит он после прочищения горла, — и не могу не похвалить это. Это мило, знаешь ли… — Кавех приподнимает ладонь к щеке, чтобы опробовать температуру. Бессовестно горит. — и не знаю что больше: то, что ты решился меня понять, или этот момент. — кажется, он произносит все слова с трудом. Потому что они вылетают из разума. Может, зипка приятно дурманит? — У меня есть предположение, что ты сейчас сгоришь или взорвешься, — Хайтам слегка наклоняется к нему. — На себя взгляни, чучело, — отрезает он, но не отодвигается. И не отодвигается, когда аль-Хайтам вольно тянет его на себя и укладывает на плечо. Даже не возражает. А все потому что мозги он забыл дома, сейчас властвует сердце. — н-на-н-на рисунке мы не прижимались. — делает колкое замечание. — Считай это был первый кадр от комикса. Я просто не дорисовал. Оставлю эту возможность тебе. — он слегка толкает его плечом, будто разрешая сделать шаг. Кавех привстает с плеча. Он смотрит на Хайтама с неподдельной нервозностью, стараясь спрятаться в этой чертовой зипке, но не удается. — А если кадр будет не таким, каким ты представлял, ты будешь иметь желание его перерисовать? Или еще хуже — выбросишь комикс. — Знаешь, чем больше ты болтаешь, тем выше шанс, что я просто не дам «дорисовать». — Хайтам шумно вздыхает, будто собираясь вставать. Кавех улавливает этот момент. Он притягивает его за грудки чужой кофты и приближается к уху. Он облизывает обсохшие губы, сглатывая небольшое количество слюны. — У тебя… прелестные покрасневшие ушки, Хайтам. — шепчет Кавех с шумным придыханием, приступая к нежным поцелуям ушной раковины. Руки аль-Хайтама автоматически сцепляют талию парня, он заламывает брови вверх, жмурясь. Он сильно прикусывает губу, чтобы не издать непотребный звук. И чем дольше Кавех задерживается на исследовании первой открытой эрогенной точки, тем ближе аль-Хайтам прижимает к себе хрупкое тело архитектора. Ну, теперь он точно поплыл. Точно потерял свое всегда серьезное, порой недовольное лицо. Крепкие ладони скользят от талии к тонким бедрам и сжимают, заставляя издать в его ухо всхлип, а также отвлечь Кавеха от ушей. — … Предлагаю тебе не играться так долго с ними. Все же, очень чувствительная часть. — объясняет он, едва сохраняя спокойствие. Кавех послушно кивает. На самом деле поражается откуда у парня есть воздух вообще говорить. Кавех вот оставил свои мозги дома, как подсказывалось ранее, и вообще не парится. Он приставляет лоб ко лбу, седлая бедра Хайтама. Ладонь ложится на щеку этого паршивца, Кавех густо заливается краской. Ему тяжело дышать, говорить, но ему приходится произнести: — Я… не заметил возражений с твоей стороны. Значит ли?.. — он почти скулит от того, как трудно ему дается это. — Почему я должен тебе все озвучивать? Но сейчас, ты не подумай лишнего, я не собираюсь тебя целовать. Не хочу, чтобы твои губы обветрились. Поэтому мы пойдем домой. — аль-Хайтам берет его под задницей, разрешая Кавеху обвить талию ногами. И дошли до дома они в такой же тишине, как и в начале прогулки. Ну ладно, не идеальной тишине — прижатые друг к другу сердца будто боролись кто из них будет стучать быстрее и громче.