Мрак. С несмеющимися глазами

      Тяжело. Немыслимо и невыносимо.       Я видела, что Зоя не выдерживает. Я видела, что Зоя не выдержит. А утешить её мне было нечем. А объяснить ей я не имела права.       Но я не верила. Я знала, что не нужно верить. Нельзя.       В доме Сыроежкина два пленника. И одна из них в состоянии полного безразличия. Она не может даже протянуть руку, не может открыть окно. Это правда, сейчас воля и неволя для неё одинаковы.       И… Пусть я обманываю себя, мне кажется, все равно, она написала бы и мне, если бы хотела спастись.       Но вот Элек… Элек обо мне не знает. Для него меня не существует. А Зоя — существует вполне. Он был здесь. Он мог подумать то же, что и она, очень просто. Представляю, как тяжело ему было вернуться в дом того, в ком он видел убийцу…       Хотя я не верю. Нет. Не Сыроежкин. Ему не хватило бы ни мужества, ни ума, ни сил.       А кто это сделал?.. Нужно обязательно всерьёз подумать об этом. Но теперь… — Зоя… А ты говорила с Серёжей о Майе… Тем вечером? — Ну говорила, и что? При чем тут это?! — Я… Я сомневаюсь. Я видела Майю прошлым утром. Вряд ли она в состоянии послать такое письмо. Что, если это он издевается? — единственное, хотя бы смутно логичное, что я могла придумать. И Зое это не понравилось. — Слушай, Мила, ты сегодня… Вчера, но неважно… Уже побыла дурой, и с тебя на год вперёд хватит. Даже если этот… Конченый… Да, просто конченый!.. позволил себе так мерзко шутить, это неважно. Сообщение от неё, рабство давно отменили, она позвала нас и мы имеем право к ней прийти, ведь, в конце концов, это и её дом тоже! Поедем без всяких глупостей, поедем и отберем её сейчас!       Она едва стояла на ногах. Даже чуть заметно шаталась, и я обняла её за плечи, чтобы удержать. Но взгляд её не изменился, был тем же. Упрямым до самой потери сознания.       И в конце концов…       Я переступила через разумное понимание. И до машины мы бежали с ней вдвоём одинаково быстро.

***

      То, что мы не врезались ни в кого и ни во что было чудом. Особенно, для ворот дома Сыроежкина. Обычно, я через них просто прыгала, убедившись, что некому заметить. Сейчас не могла.       Так что вдвоем с Зоей я просто заколотила по воротам, крича и требуя, чтобы Сыроежкин вышел. Он сделал это раньше, чем мы ждали, и один из ударов чуть не пришёлся по его груди. Ни одна из нас не расстроилась бы, если бы так и вышло.       Взгляд в глаза лишь на три мгновения.       Затем он перевёл его на Зою. Зоя больше волновала его, ведь она — сразу после Стампа.       А меня он знал и мы понимали вдвоём одно и то же: тайну нельзя раскрывать. Это тоже вина Стампа, что Сыроежкин знает обо мне. Он выдал ему все, он его предупредил. С Сыроежкиным мы знакомились, когда я застряла в дверях его дома, и когда с едкой улыбкой он объяснял, что любая попытка взлома, хоть ручного, хоть электронного приведёт к тому же самому. Объяснял, что до Майи мне как до Луны… Нет, дальше. До Луны можно добраться при исключительных условиях.       Но вот — исключительное условие, и может быть, Майя станет ближе Луны. — Что?! Чего раскричались, стервятницы?! — Сыроежкин выглядел ничуть не лучше нашего, словно и он не прилёг ни на миг с ночи. Не хочу думать о том, чем он был занят, но боюсь, досталось всем, кто не мог ему возражать. — От кого мы это слышим, Сыроежкин?! — Зоин голос выдавал все, что накопилось за ночь. — Мы приехали к Майе. Она мне написала, она хочет, чтобы мы её забрали. — Чего? — Сыроежкин вдруг стал совершенно отвратительным. Элек никогда не умел так скривлять лицо, никогда. Так мерзко, и особенно потому, что эта мерзость призвана заявить о твёрдом знании, что Майя никак не могла ничего написать, потому что она не в себе. И это была улыбка, улыбка, полная злорадства. Может быть, ещё и потому, что он знает, кто написал сообщение. И рад, что мы опоздали. Мы опоздали. — Ты, Кукушкина, совсем кукушкой пое… — Дай нам её увидеть, — я угрожающе шагнула к нему. Все равно. Мне сейчас все равно. Мне кажется, я перестаю держаться за правильность. Это опасно, но слишком уж долго все было не так! — Сейчас же, немедленно. — С какой это стати, а? Хочешь, напомню?.. — он тоже постарался быть угрожающим, но сейчас я не боялась его. Сейчас правда об Элеке опаснее для него, чем для меня, потому что Зоя мой друг и не может быть хуже, чем сам Сыроежкин! — Давай, напомни! — крикнула я. — Напомни, пожалуйста, Сыроежкин, посмотрим, чем это кончится для тебя!       Мы долго смотрели друг другу в глаза, хотя это было противно. Глаза у него тошнотворные. Как будто два болота. Но в них ещё есть живое, и это — страх. — Мне вызвать полицию? — наконец, не вынес он. — Вызови, Сыроежкин, она тебя увезет первым, — огрызнулась Зоя. — Конечно, — но он, морща нос, сделал шаг назад. — Ну ладно. Раз так свербит, проходите, посмотрите на неё. Кто-то, — он бросил взгляд на меня. Он точно думал про Элека, — разыграл вас, а вы и рады подпрыгивать.       И он впустил нас. От усталости, глупости или самоуверенности — все равно. Впустил. Теперь я уже понимала. Я ни за что не уйду без Майи.       Сыроежкин открыл нам и дверь дома, не дав мне даже волноваться.       Спотыкаясь, не думая ни о чем, мы с Зоей добежали до нужной комнаты.       И Майя была там.       И Майя… Майя была все той же. Она лежала в постели и бессмысленно смотрела вверх, на потолок. — Майя! — Майя… — и у меня не получалось кричать. Усталость словно бы накопилась и стала тяжелее, чем была.       Майя не реагировала. Майя не шевелилась. Майя была не с нами, хотя лежала именно в этой комнате. Никак. Никак не она написала Зое. Нет, безнадёжно. Точно. — Ты и её убил, Сыроежкин?! — выкрикнула Зоя.       Но я знала, что Майя жива. Дышит.       Я обернулась на самодовольного Сыроежкина. Как будто ему доставляло удовольствие Майино состояние. То, что она не может достаться никому, потому что и себе не принадлежит вовсе. — Я же говорил, это кто-то пошутил. Она жива, только толку от этого? — Заткнись, — Зоя готова была накинуться на него, и я — тоже. Ведь все это время он сам делал её такой, а теперь делает вид!..       Но все же, Майя была важнее. Я проглотила злость и села рядом с Майей на постель. Пускай даже она такая, зато я больше не отделена от неё стенами.       Я погладила её по волосам. Плохие на ощупь, совсем нездоровые. Как и все в ней сейчас.       Мне хотелось её поцеловать. Не так, не от страсти, а от боли и жалости. Столько лет, столько лет она здесь одна, без самой себя.       Заперта прямо в своём теле.       Ужасно. Немыслимо. — Поцелуй любви не сработает, — хмыкнул Сыроежкин. — Заткнись, — куда тише шикнула Зоя. — Иначе полиция узнает, чем ты её поил. — А может и то, кто мне выдавал это, а? А, ну да, они же и так знают, что твой папочка это покрывал!       Зоя скрипнула зубами. Сыроежкин явно не в себе, слишком смелый. Конечно, с нами он такой. Если бы правда явилась полиция, он был бы другим.       Но полиция нам самим не на руку. Все вчетвером мы молчали. Я смотрела на Майю и не видела в ней и отблеска света. Но я знала, он внутри. Он в ней. А даже если нет, все равно, пусть даже и её темнота жжёт нас рядом, а не в этом доме.       И для этого нужно только упорство. И чуть-чуть везения. Сыроежкин ведь… Не запер дверь?       Я обняла Майю и заставила сесть. Майя не упала, как сонный человек. Она села послушно. Как кукла. — Ну и зачем это? — настороженно спросил Сыроежкин. — Майя уедет с нами, — твёрдо сказала я. — Она уйдёт отсюда сейчас, сегодня. Это не розыгрыш, даже если проблеск в сознании был таким коротким. — Вообще-то, она моя жена! — он знал, что я лгу. Знал, что я понимаю — никакого проблеска не было. И я знала, что он лжет. Супружество ничего не значит для него. Просто какое-то упрямство, жадность. И эта жадность для него вряд ли важнее безопасности. Он не удержит нас. Я надеюсь. Надеюсь. — К которой ты не ведёшь врача, при явных проблемах! — вмешалась Зоя со всей возможной злостью. — Тебя спросить забыл!.. Положи на место!       Пока он кричал на Зою, я помогла Майе встать. Ругань ничего не решит. Слова больше ничего не значат.       Майя даже не была в пижаме. Видно ела, и пила, и спала, и ходила все в одном. Правда по-кукольному.       Больше так не будет. Я повела ее прочь. Сыроежкин застыл, точно сломанный. Точно его голова не могла обработать того, что видела.       Людей ведь не уводят просто так. Просто так ведь не берут и не ведут. Зоя тоже не сразу поняла, но опомнилась первая. — Милка!.. — и кинулась за мной, и обняла Майю с другой стороны. Тут в себя пришёл и Сыроежкин. — Эй! — он кинулся за нами, но я уже не собиралась отпускать. — Открой, Зоя, — раз есть шанс, нужно уводить Майю. Страшно. Страшно, что сейчас, даже без замка, магнит сработает все равно. Ведь он работает и на окнах, где замков нет. Все равно.       Сыроежкин был близко. Зоя рывком открыла дверь.       Шаг — и больше никакого магнитного поля, чтобы мне помешать. В худшем случае я могла броситься и перепыгнуть дурацкий забор в последний раз.       Мы вышли на тропинку к воротам, а Сыроежкин остался в доме, словно был вампиром и опасался лучей солнца.       Но недолго, и все же кинулся за нами. Может, нашёл слова. — Убирайтесь! Я только рад! — или, хотя бы, пытался найти, чтобы не чувствовать себя настолько проигравшим. — Надоела! И она, и ты, Кукушкина, и ты, тварь поганая, и твой брат тоже!       Я с трудом сдержалась. Лишь ускорила шаг.       Мне хотелось вернуться и ударить его по лицу, сломать челюсть, чтобы он больше не смел говорить. Не смел говорить вообще. И особенно того, что Элек ему надоел. Надоел?! Так отпусти! Но ведь нет. Никогда нет. И вовсе не потому, что волнуешься о его безопасности. Отпусти его и посмотрим, как скоро тебя заберут за убийство Стампа. Не ты его убил, но после такого… Многие поверят. — Давай, Сыроежкин! — вместо меня Зоя повернулась к нему. А я… Я чуть не взвыла. Я заметила, почувствовала взгляд. И нашла, нашла глаза. Голубые напуганные глаза, большие и чистые. Конечно, я знала. Я знала, кто смотрит. Яло. Или Оля, неважно. Одна заметила меня в доме Стампа, и одна решила меня найти. Только этого не хватало. Нужно отвадить её. Отвадить обязательно! Ей слишком легко отгадать, в чем трюк, если узнает, что я и Эля, и Мила. Но как… Но когда?! Слишком много всего даже для меня!.. — Давай, кричи, покажи всей улице, какое ты ничтожество! Ты должен быть благодарен, что мы забираем её домой тихо, без полиции!       Сыроежкин, кажется, прикусил язык, а я ускорила шаг.       Мы забрались в машину очень быстро, но мне все равно нетерпелось убраться подальше. Я совсем по-человечески беспомощно дрожала, но старалась оставаться твёрдой.       Благо, Зоя, хотя и то и дело оборачивалась на Сыроежкина, меня понимала, и завела машину раньше, чем начала говорить.       Только когда тронулись, она спросила: — А у тебя что, есть брат, Мила?       Майя сидела бессмысленно и тихо, а я сжимала её руку.       Зоя сейчас не могла бы видеть моего лица, и это было к лучшему. Говорить об Элеке… Лгать об Элеке… Все это тяжело. Все это противно. — Есть, — коротко подтвердила я. — Есть. Но я очень мало о нем знаю. Нас… Наш отец умер. Нас отдали в разные семьи, и мы росли отдельно. Не знаю, чем он разозлил Сыроежкина. — Ой, Сыроежкина разозлить — достаточно быть нормальным человеком! А ты не хочешь?.. — Нет, не хочу, — я не дослушала, но была уверена, её вопрос о попытках найти брата, встретиться и поговорить с ним. Нельзя. Все равно нельзя. — Нужно отвезти Майю домой, и тебе нужно отдохнуть. — Это точно. Я, наверное, не проснусь ближайшие дни! Ну ничего. Главное, Майя теперь с нами. Она… — Зоя помедлила. — Она обязательно придёт в себя.

***

      Поездка давалась тяжело. Я не отпускала Майину руку, и с каждой секундой все сильнее боялась саму себя. Я понимала вполне, понимала головой, что сейчас ей нужно отдыхать. Но так хотелось прижать её к себе крепче. Обнять. Всю осыпать поцелуями.       Нельзя. Нужно ждать. Нужно дать ей опомниться. Отвести к врачу и уже тогда, если только она вообще позволит, если захочет. После всей боли, которую ей принесла физическая сторона любви.       Нет. Но как это трудно. Как трудно…       Зоя вдруг снова выругалась. Мы были так близко к её дому, но она даже затормозила. — Мила! — Да? — я была рада отвлечься. Так лучше, и все равно тяжело. — Я забыла!.. Ну это и неважно, но все равно, ты просила… — Что? — боясь, что она потеряется в мыслях, я перебила её. — Телефон я достала вовсе не просто так. Я подумала… Ну, я подумала, госпожа Сноквин слишком нервная и вообще. И раз от неё сбежала эта бедная… Она поувольняет всех, как я — Гусева. Вот и позвонила ей. А она… Она сказала, чтобы ты приезжала, до двух часов дня… Вот и все. Лучше забудь об этом. Неважно, Мила. Разберёмся по-другому. И вообще, людей так на работу не берут! — Зоя, — твёрдо произнесла я, чтобы её остановить. Почти не осталось времени до двух. — Я пойду к ней. — Зачем?! Послушай… — Есть причина. — Какая причина?! Ты ведь… Ты всегда так любила Майю, и поверь, именно сейчас, когда она тебе ответить не может, ты ей больше всего нужна! Какая может быть причина?!       Та, которую нельзя назвать. Снова. Снова.       Семья. Герда. Кто-то ещё, кроме Стампа, теперь может знать, что их две. Даже Зоя скоро поймёт, что их две. А Майя теперь свободна. — Майе нужен врач. А я… Ведь не уезжаю. Не сдаюсь в плен. Работать — это нормально. В любом случае, я бы стала. — Ты могла бы поработать у меня. В охране: я знаю, ты сильная, а я как раз осталась без… — Не надо, Зоя. Не надо. С тебя уже хватит. А я сама… Если все время буду рядом, только замучаю её. Я буду приходить каждый день.       Зоя жалобно сдвинула брови и покачала головой, как будто проглотила что-то очень кислое. А потом, став кислой сама, выдохнула, смиряясь: — Дура ты, Мила. Я бы… Не простила.