Исправление генерала

      Едва начался двадцать девятый год Великой Войны Солнца и Лун, как зацвели первые цветы. Сливы распустили свои лепестки, за ними — персики и вишни. Вода в источниках и водоёмах оттаяла, и на улицах Инцюаня растаяли последние снега.       По утрам на улицах начали появляться лавки с горячими лепёшками, пар поднимался от бамбуковых корзин с рисовыми пельменями, и аромат сдобы наполнял узкие переулки. Торговцы вывешивали свежевыкрашенные ткани на ветру, чтобы они впитали в себя первое весеннее солнце. В кузницах вновь зазвучал звон молотов. Мастера точили лезвия и перековывали старые инструменты, готовясь к новому сезону работ. На гончарных кругах крутились влажные комки глины: там лепили кувшины и чаши, украшенные цветочными орнаментами, вдохновлёнными только что распустившимися сливами.       Дети пускали бумажных змеев на фоне светлеющего неба, а женщины выносили на улицы циновки и сушили зимние покрывала. В каждом дворе слышался звон мётел. Всё словно стремилось к обновлению: деревянные вывески на лавках перекрашивали в свежие тона, чайные заведения открывали ставни, а за столиками снова собирались горожане, обсуждать новости, торговлю и слухи с юга.       Инцюань задышал полной грудью. Неспешно, размеренно, но с тем особым чувством, когда даже самый малый росток кажется предвестием надежды.       Наслаждаясь красотой родного края, Вань Ян вернулся домой.       Неспешно шагая по улицам, он кланялся и улыбался знакомым, что норовили разузнать у него побольше. Родной дом встретил его на окраине улицы, возвышаясь на небольшом холме. Семья его никогда не была из бедных, но и хвастаться своим достатком было совсем не принято. Отец семейства Вань, по наследству ставший старшим писарем, уважения привык добиваться делами, и тому же учил своего единственного сына.       По тонкой дорожке, выложенной камнем, Вань Ян поднялся до ворот знакомой усадьбы. Он и не заметил, как шаги стали шире, быстрее. Он едва не сорвался на бег. Вернувшийся солдат был уверен, что его уже ждали по ту сторону. Что когда он войдёт, то его встретят любимыми пирожками и вкусным супом из имбиря, который так любила делать матушка. Хотелось поскорее переступить порог.       И вот, когда до ворот оставалось всего-ничего, Вань Ян, не сдержавшись, поднял к небу ладонь. С его губ сорвался нетерпеливый возглас.       — Цзецзе!       В тот же миг наружу выбежала женщина. Но совсем не та, которую он ожидал. Старуха выбежала из его дома, громко бранясь. Лицо у неё было красное, как у варёной креветки, и даже плотные белила не смогли этого скрыть. За ней, такие же злые, пробежали ещё две женщины, чуть помоложе, в сопровождении испуганного юноши его возраста, с приплюснутым, пухлым лицом и сальными волосами, зачёсанными в тонкий пучок. И лишь затем, наконец, показались родители.       — Подождите! Стойте! Это было… простое недоразумение! — воскликнул его взволнованный отец, попытавшись догнать хотя бы одну из ушедших, но те даже не замедлили шага.       — Вы называете это недоразумением?! Уж скорее проклятие! — плюнула ядом одна из женщин. — Нет! Никогда и ни за что никто не захочет в жёны такую женщину! Ей суждено остаться старой девой! Лучше уж сдайте её в весенний дом, пока не поздно!       Они промчались мимо Вань Яна, как ураган, высоко задрав носы и веера, и чуть не сбили его с ног. Он, слегка пошатнувшись, успел отступить в сторону, чтобы не угодить под каблуки. Шёлковый подол одной из женщин задел его сапог, и только тонкий запах гвоздики остался в воздухе, когда обиженные гостьи скрылись за дверьми повозки.       Отец Вань Яна остановился только тогда, когда чуть не споткнулся о камень. Он выругался сквозь зубы и, хромая, оглянулся на убегающих женщин. Смотрел с тоской и отчаянием, будто это уходила из рук его последняя надежда. Он не пошёл дальше, не крикнул им вслед. Только тяжело выдохнул, как человек, который снова не дожал, не уговорил. Вань Ян, стоявший рядом с ним, нахмурился было от растерянности, но вскоре, поняв, что произошло, не смог сдержать улыбки. Он вскинул брови и тихо хмыкнул, вспоминая, как сбежавшие особы надменно выпятили губы. Это было почти комичным. В его глазах мелькнуло что-то похожее на озорство или облегчение.       Так он и стоял — расправив плечи, с полуулыбкой, почти довольный… пока не заметил взгляд отца.       Тот повернулся к нему медленно, как будто только сейчас понял, что сын всё видел. Лицо старшего писаря потемнело, а во взгляде мелькнул упрёк, тяжёлый и строгий. Он смотрел долго, не говоря ни слова, но для Вань Яна этого было достаточно, чтобы испугаться.       Его улыбка дрогнула. Исчезла, как в трещине вода. Он отвёл глаза, и его гордая осанка словно съёжилась. Он хотел было что-то сказать — оправдаться или пошутить, — но только кашлянул и неловко потёр затылок. Слов не нашлось.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      Вань Ян не успел опомниться, как его уже усадили за стол.       Дом внутри оказался почти не изменившимся, разве что чище, светлее и ухоженнее. Внутренний двор, в который вела низкая арочная дверь, был вымощен отполированным до блеска серым камнем, по краям которого в глиняных вазах цвели карликовые сливы. По стенам вели узкие галереи с деревянными перилами, украшенными резьбой: журавлями, облаками, цветами.       Внутри самого дома осталась благородная простота. Стены были отделаны лаком красного дерева, гладкие, будто тёплые на ощупь; тонкие шёлковые ширмы с золотой вышивкой; открытые потолочные балки, по коим ползли тени от танцующих занавесей. Угольницы едва тлели, наполняя дом запахом можжевельника и сандала, а низкий стол, за которым сидел Вань Ян, стоял на циновках из плотной рисовой соломы, с толстыми подушками для сидения, обтянутыми тёмно-синей тканью с узором в виде волн.       Стол уже ломился от еды. Дымящийся суп с имбирём и кусочками курицы, ароматный рис с кунжутом, маринованная капуста с вяленым перцем, тушёный корень лотоса, обжаренные ломтики тофу с соевым соусом и чесноком, а также круглые булочки на пару с пастой из фасоли… Вань Ян едва успевал глотать слюни. После армейского питания, пусть и не самого ужасного, домашняя еда ощущалась как ценнейшее в мире сокровище. В центре стояла плоская тарелка с тонко нарезанным мясом утки, украшенная кружочками зелёного лука и лепестками хризантем. Всё было выложено на лакированной деревянной посуде, местами инкрустированной нефритом. По бокам пристроились маленькие чаши с соусами, пиалы с чаем цвета янтаря и тонкие фарфоровые ложки.       От одного только запаха у Вань Яна свело живот. Глядя на блюда, он непроизвольно сглотнул. В детстве он мечтал о таких моментах — чтобы вернуться, чтобы за столом стояла мать, а на подносе дымился любимый суп.       И вот она уже была рядом.       Матушка, как и всегда, шла не спеша, неся в себе весомую важность хозяйки. За ней, сопровождая, вышли три служанки, тихие нюйлун. Она опустилась перед сыном на колени и взяла его лицо в ладони, крепко, по-домашнему.       — Мальчик мой! Как давно тебя не был дома! — голос её дрожал. — Вижу, поправился. Значит, кормят хорошо?       Его матушка, госпожа Минь, была красивой полной женщиной, на которую засматривались даже несмотря на её почтенный возраст. Её лицо сохраняло мягкость молодости, от пухлых щёк и чётко очерченных губ до гладкого лба с тонкими, изогнутыми бровями, а в волосах не было ни следа седины. Чёрные, украшенные нефритовыми шпильками и шёлковой тёмно-лиловой лентой, они были уложены в высокий тугой пучок. Движения у неё были размеренные, но с достоинством, как у хозяйки, которая точно знает цену своему дому.       Она пахла кухней и уксусом — запахом домашнего уюта. Отец Вань Яна всегда гордился такой женой и не раз в шутку говорил, что судьба сделала ему слишком щедрый подарок.       — Очень, матушка, — Вань Ян улыбнулся, но не пытался вырваться, как в детстве. Он терпеливо ждал, пока она закончит щупать его щёки, подбородок, лоб. Щёки у него и правда налились. И от солдатской кухни, и от долгих ветров. Госпожа Минь смотрела на него, боясь моргнуть, и всё гладила пальцами его скулы. Как будто проверяла, не призрак ли перед ней сидит.       Три служанки, — вернее, рабыни, — молодые женщины, все в одинаковых простых одеждах цвета высушенной сливы, передвигались рядом бесшумно, опустив головы, стараясь лишний раз не тревожить господ. Они казались почти невесомыми: тени скользили по полу, рукава колыхались как речная вода. На их висках виднелись тонкие серебряные шпильки с камушками. Украшение простое, но безукоризненно подобранное под цвет их рогов. За их движениями скрывалась выученная грация, но и что-то испуганное, зажатое, словно перед приходом юного господина произошло нечто ужасное. У одной из них, самой хрупкой, щека была красной и подозрительно припухшей. Вань Яну было её жаль.       В их доме было не так уж много рабов. Всего семь, трое из которых в детстве были им с сестрой няньками, и даже теперь, повзрослев, имели привычку иногда забываться в своей опеке. Особенно когда дело касалось цзецзе.       Когда самая старшая из дев наклонилась, чтобы подлить ему чая, он украдкой ей улыбнулся. За десять лет на её лице не появилось ни единой морщинки, а вот он… Он уже вырос. Стал выше, сильнее, серьёзнее. Он уже не хныкал, прячась за чужие подолы, когда его что-то пугало, и не жаловался, проливая слёзы, что его снова побила сестра. Однако, стоило нюйлун улыбнуться в ответ, и Вань Ян понял, что ничего не забыто. Ни единой слезинки, ни единого дня.       Жар мягким касанием прошёлся по щекам, и он отвернулся, перестав её отвлекать.       — Как чудесно. Хоть кто-то в нашей семье не принесёт нам позор, — с облегчением сказала госпожа Минь, опускаясь на подушку рядом с сыном. — Хорошо ли проходит служба?       Вань Ян чуть заметно замер, прежде чем ответить.       — Да, — произнёс он с лёгкой натяжкой, не слишком быстро. — Меня хвалят за упорство… и часто ставят другим в пример.       Он склонил голову, будто в знак скромности, но его пальцы невольно дёрнулись, сжав край рукава. Правой рукой он накрутил угол этого рукава на палец, словно отвлекая себя движением, пока говорил — жест, от которого он никак не мог отучиться ещё с детства. Из-за этого цзецзе всегда могла подловить, когда он волновался. Родители, к счастью, никогда не были столь проницательны.       Взгляд Вань Яна опустился к столу, потом метнулся в сторону, в окна, и снова вернулся к лицам родителей. На губах появилась осторожная улыбка. Слишком ровная, чтобы быть по-настоящему лёгкой. Он быстро посмотрел на отца, молча сидевшего рядом. Тот не сказал ни слова, не сдвинулся, но тонкие сухие губы растянулись в ухмылке. В ней сквозило что-то одобрительное, тяжёлое и твёрдое, как кивок, сделанный без движения. В этот момент выражение его лица смягчилось. На лбу у Вань Яна проступила тонкая влага.       Матушка облегчённо выдохнула. Громко, с чувством, как человек, который долго держал что-то внутри. Она приложила руки к груди, и крупные кольца на её пальцах негромко звякнули.       — Значит, эти городские дурни, что тебя тренировали, в самом деле ничего не знают, — гордо проговорил господин Вань. — Сколько раз говорили, что ты ни на что негоден? А попал в армию — и сразу показал, на что способен! Показал им силу рода Вань!       Голос его был низкий, резонирующий, с довольным, злорадным тоном. Но Вань Ян слушал его лишь наполовину. Пока отец говорил, он впивался глазами в резные оконные рамы, за которыми виднелся сад, и водил ими, как охотник, выискивая среди знакомых теней одну-единственную, особую. На его лице открыто читалось нетерпение.       — Отец… Где же цзецзе?       Вань Ян уже знал, что сестры не было в доме. Он не слышал её шагов, не чувствовал знакомого уличного запаха, и не слышал никакого шума. Неужели она действительно до сих пор обижалась, что он не смог взять её с собой? Покручивая в руках пару палочек, он думал, не появится ли она, если спросить ещё раз. Но господин Вань резко напрягся, услышав о дочери, и пришлось прикусить язык. Его лицо, и без того сухое, с выраженными скулами и вечно напряжёнными чертами, вытянулось ещё сильнее. Мужчина медленно провёл ладонями по вискам, как будто хотел выдавить из себя раздражение сквозь кожу, и согнать гнев прочь. Веки его дрогнули, а в голосе послышалось раздражение.       — Молчи. Не упоминай при мне эту смутьянку. Слышать не хочу о ней до завтрашнего утра!       Он не повысил голос, но в комнате сразу стало тише. Даже сервировочные палочки в руках Вань Яна остановились, не дотронувшись до еды. Служанки вздрогнули и поджали плечи, будто внезапно вспомнили, что недавно пережили бурю, а матушка опустила взгляд, прижав руки к коленям. Она закусила губу.       — Сколько всего она успела натворить, пока тебя не было… — начала она осторожно. Пальцы её медленно теребили край рукава, почти так же, как делал недавно её сын. — И сегодня она тоже очень рассердила отца.       — Почему? — Вань Ян склонил голову набок. — Снова взбесила сваху?       Вопрос был почти шутливым, с лёгкой насмешкой в интонации. Он знал, что всё это уже бывало не раз и не два, и всё равно заканчивалось миром, но, стоило ему договорить, как отец тихо, почти зловеще рассмеялся.       — Сваху? — губы его чуть скривились. — Нет… Целых троих!       Он ударил по столу кулаком. Звук был глухим, но резким, как удар палки о бочонок. Деревянные блюда дрогнули, одна пиала качнулась, пролив на скатерть тёмный соевый соус. Из маленькой чаши выкатился ломтик редьки, медленно скользя к краю. Служанки метнулись взглядами, но не шевельнулись, будто боялись нарушить терпение господина. Или, по крайней мере, его остатки.       — Одна даже юношу привела! — продолжал он, и теперь в его голосе слышалась почти обида, как у глубоко оскорблённого человека. — Юношу, представляешь! Уже готового взять себе в жёны любую, кого покажут! Род благородный, манеры образцовые… А она, эта негодяйка, такую сцену устроила, будто мы её к похоронам готовим! Только представь себе!       Господин Вань резко махнул рукой, как будто отгонял муху, но на самом деле — отгонял воспоминание. Он всё ещё видел перед собой эту сцену, и она едва не выводила его из себя.       — Представляю, — ответил кратко Вань Ян, и, наоборот, не сдержал улыбки. Она была не дерзкой, не насмешливой, а братской. Узнающей почерк родной сестрицы. Вспомнилась картина из прошлого, когда его цзецзе стояла посреди комнаты, расставив руки на поясе, а перед ней, боясь шевельнуться, сидел растерянный молодой человек, в лучших одеждах, какие только можно представить… готовый вот-вот расплакаться. Даже запах сандала всплыл в памяти, тот самый, который она всегда жгла перед приходом свах, так, чтобы те едва не задыхались.       Да, он мог представить. Более чем.       Его отец, едва заметив, как Вань Ян повеселел, сразу напрягся. Лицо его потемнело, черты стали строже. Он резко выпрямился и затем, не отводя взгляда, с нажимом ткнул пальцем в сторону сына.       — Нет. Не вздумай. Не смей ей потакать.       Слова неслись с той же хрипловатой резкостью, с которой он когда-то отдавал распоряжения надсмотрщикам во дворе. И хотя его голос звучал негромко, каждый слог был выточен, как камень. В его лице, сухом, узловатом, будто высеченном из старой древесины, не дрогнуло ничего — ни угол рта, ни бровь, ни морщинки у краешков глаз. Сыну не позволено было возразить. Господин Вань продолжил:       — Ты должен вразумить её, А-Ян. Если она до конца года не найдёт себе мужа… — он запнулся, и голос стал тяжелей. — Мы с твоей матушкой умрём от горя.       Фраза повисла в воздухе, будто над головами появился купол, обитый траурным шёлком. За этим гиперболическим страданием всё ещё угадывалось настоящее: усталость, беспомощность, горечь и гнев — тяжёлый, нерастраченный, направленный не столько на дочь, сколько на её свободу. Вань Ян слабо качнул головой.       — Отец… ты ведь знаешь, что она меня не послушает, — он заговорил почти шёпотом, стараясь, чтобы под его словами не треснул на озере тонкий лёд.       Слова эти он произнёс не из упрямства, а из честности. Вань Ян знал цзецзе. Знал так, как никто в этом доме. Её непокорность была не капризом, а дыханием. Она не терпела давления. Он же, наоборот, слишком хорошо научился подстраиваться. Разве станет она слушать того, кого учили драться с палкой, но при этом кормили с рук?       — Не мели ерунды! — резко рявкнул господин Вань, так, что даже его жена подпрыгнула на месте. Он откинулся назад, скрестил руки на груди. — Весь год, пока тебя не было, от неё слова другого было не дождаться. А-Ян то, А-Ян это… — он помолчал, качнув головой с выражением, будто ему подали горькое вино вместо сладкого. В этом движении было нечто театральное, но за ним скрывалось подлинное разочарование. — А о своих родителях… и бедных предках… ни дня не думала. За что нам такой позор в семье…       Он резко втянул воздух сквозь зубы. Голос стал тяжелым, грубым, срывающимся. Хотя он ещё не кричал — отец вообще редко кричал, только если удавалось довести его до срыва — но в его интонации уже звучало предупреждение. Вань Ян смотрел в чашу перед собой, в пар, поднимающийся от зелёного настоя, и мысленно прокручивал десятки будущих разговоров. Он знал, как всё пойдёт. Знал, что будет говорить. Знал, как сестра, прищурившись, как всегда, отмахнётся от его попытки, и как огрызнётся, когда отец снова заговорит о долге каждой женщины. Но сказать, что он не хочет даже пытаться, Вань Ян не мог. Он вздохнул. Медленно, сдержанно. Не от раздражения, а как человек, чьи плечи уже заранее приняли груз, который на него взвалили сразу по прибытии из армии.       — Отец… Я постараюсь.       Его пальцы потянулись к чашке и бережно обхватили её. Юноша осторожно отпил глоток, не за вкус, не за утоление жажды, а чтобы скрыть дыхание, заглушить эмоцию, отвлечь себя от тяжёлого взгляда, прикованного к нему через стол.       После обеда, когда во дворе ещё витал сладкий запах кунжута и имбиря, Вань Ян вышел из дома и пересёк каменные дорожки сада. Он ступил за внутренние ворота, направляясь к лесу, раскинувшемуся на склоне холма неподалёку от задней стены поместья. Здесь начиналась земля, где шумели высокие сосны. Здесь мягко стелились под ногами хвоя и прошлогодние листья, а вода текла так чисто и негромко, что казалось, заливается звонким смехом. Инцюань, раскинувшийся между холмами, славился своей водой. Здесь каждый родник был как драгоценность, охраняемая природой и временем. Даже в самых скромных дворах люди знали вкус холодной, как яшма, влаги, вытекающей прямо из-под камня. Леса вокруг города были священными — не по приказу чинов, а по внутреннему, почти суеверному почтению. Рощи не трогали без нужды, не брали больше, чем позволено, и даже дети, играя среди корней, не забывали о духах, что, как говорили старики, всё ещё жили в дуплах и кронах.       Вань Ян шёл по старой тропе, заросшей, но всё ещё узнаваемой: вон там, за поворотом, был камень, похожий на черепаху, гладкий и тёплый на солнце, а левее росло дерево, что когда-то грозило упасть, но всё ещё держалось на корнях, и даже распустило новые ветви. В тишине слышались только лёгкие постукивания дятлов, треск кузнечиков, да редкие всплески то ли от птиц, то ли от прыгающих по воде лягушек.       Под ногами пружинила земля, отдавая тепло, скопившееся за день. Над головой струилась зелёная сень, подёрнутая бледным светом заката. Листья покачивались в медленном дыхании леса, и ветер, проскальзывающий сквозь них, был прохладен и прозрачен. Воздух пах хвоей, цветами дикой сливы и чуть заметным привкусом минералов. Таким, каким пахнут камни, полежавшие в воде.       Наконец, он дошёл до ручья. Того самого, который в детстве был для него с сестрой убежищем, местом тишины и силы. Вода в нём была настолько прозрачной, что даже самые маленькие рыбки, мелькающие среди гладких камушков, казались нарисованными на стекле. Он наклонился, чтобы зачерпнуть немного в ладони, и на миг остановился, позволяя прохладе пробежать по коже. Течение было спокойным, и всё же в нём чувствовалась упругая живая сила.       В этот момент, когда он уже почти потерял бдительность, над его головой послышался резкий хруст. Не громкий, но ясный. Как треснутая под чьим-то весом ветка.       Инстинкт быстрее мысли заставил его вскинуть голову.       Из листвы, словно вылетев из самой кроны, на него обрушилась тень. Кто-то прыгнул сверху — быстро, стремительно, точно, будто зверь, привыкший охотиться с высоты. Вань Ян отпрянул, но слишком поздно: фигура, не сказав ни слова, рухнула прямо на него, и в следующий миг началась драка. Не размолвка, не игра, а настоящий бой. Нападавший был лёгок, почти неощутим, но ловок и точен, как хлыст, не дающий опомниться. Вань Ян среагировал инстинктивно — отбросил руку наперерез, пошёл вперёд, грудью, в лоб, как на поле боя, где действует грубая сила, а не тонкие хитрости. Его ладонь пошла в захват, но пальцы соскользнули. Противник увернулся с такой лёгкостью, будто вовсе не стоял на земле.       Удар в плечо — короткий, острый — отлетел, как игла, и тут же повторился. Он не видел, откуда тот пришёл, но почувствовал след: тонкая царапина расползлась по коже, едва заметная, но предельно обидная. Солдат развернулся, выкинул ногу вперёд, со всей тяжестью тела, и нанёс удар, который на тренировках валил с ног двух соперников сразу.       Увы, он попал в воздух.       Фигура уже была за спиной.       Тогда он резко обернулся, вытащив руку наотмашь, надеясь сбить хотя бы равновесие. Его стиль был прост, как тяжелый молот: не изящно, зато с напором, с упорством, с терпением, которое редко выдерживал кто-то дольше пяти движений. Он шёл напролом, без красоты. Но ни один приём не работал. Теперь всё было иначе.       Противник двигался с такой точностью, что каждый шаг, каждый поворот тела, казался заранее выверенным, как будто бой шёл не здесь, в лесу, а где-то в храме, где учат танцу журавля и шагам на зеркальной воде. Удары сыпались отовсюду: по руке, по ребру, по бедру, чуть касаясь, но неизменно жаля, как острые лепестки шиповника, пущенные ветром. Даже воздух, казалось, шёл за этим танцем, закручиваясь вокруг. С каждым движением Вань Ян всё больше чувствовал раздражение. Не от боли, а от неуловимости. Его противник не нападал, а кружил. Не бил, а точил. Он шёл по прямой, а та, в свою очередь, только отскакивала и крутилась вокруг, ускользая.       Это был не бой — это была насмешка!       Он сделал финт, заставляя того ошибиться, и шагнул с левой, быстрой, как копьё. В этот момент ему показалось, что он выиграл. Ещё чуть-чуть, и зацепит одежду, втащит в приём!.. Но шаг под ним предательски соскользнул. В последний миг он понял, что это была ловушка.       Корень. Или, может быть, намеренно выверенный манёвр. Что бы это ни было, но в следующую секунду его правая нога ушла из-под него, земля вспыхнула в глазах — небо, кроны, вода — всё перевернулось. Он тяжело рухнул на спину, дыхание вырвалось из груди с глухим, обидным звуком. И тут же к его груди всем весом прижалась пятка. Не сапог, нет, пятка. Босая и лёгкая, с тонкими пальцами. Он приоткрыл глаза.       Над ним, прямо в отблеске листвы, стояла она. Тень на лице, волосы спутаны, дыхание — почти неслышное, как у хищника, что только что совершил прыжок. Её фигура была точной копией его самого. Быть может, чуть тоньше, изящнее, но в плечах, в линии скул, в тени подбородка угадывалась та же кровь.       Его сестра.       Она не сказала ни слова. Только чуть приподняла бровь — невысоко, едва заметно — и фыркнула. Тихо. Так, будто её победа была не только очевидна, но и не стоила особого труда. Вань Ян не стал шевелиться. Он лишь медленно, с ленивой, почти извиняющейся улыбкой глянул ей в лицо, точно такое же, как у него самого. Трава под спиной была мягкой и влажной, как мох, а листва наверху бесконечно далёкой, успокаивающей. Он глубоко вдохнул, позволив телу расслабиться. Ступня сестры всё ещё прижимала его к земле, но он больше не сопротивлялся.       — Цзецзе, — негромко позвал он.       Тишина снова наполнила лес. Ручей продолжал течь, ветви колыхались от ветра, а в их шелесте не было ни торжества, ни стыда, только движение времени, которому было всё равно, кто из них победил. Девушка склонилась чуть ближе, на миг застыв в тени листвы, и прищурилась, морща тонкий, упрямый нос с таким видом, будто вот-вот чихнёт от разочарования.       — Ты что, целый год дурака валял? — её голос был не злобным, но весьма обиженным. — Бока отъел, а в силе, получается, совсем не прибавил?       С этим упрёком она легко соскользнула с него, словно дикая кошка, потерявшая к своей добыче интерес. Сделав шаг вбок, она вскочила на нижнюю ветку ближайшего дерева и, помогая себе руками, стремительно, без усилий забралась чуть выше, туда, где на развилке ствола её ждали два предмета: кучка дротиков и небольшой, плотно свёрнутый свиток с кожаными завязками, украшенными бусинами. Взяв их, она неспешно спустилась вниз, размахивая связкой дротиков, будто это было не оружие, а кучка лепестков, срезанных у кувшинок.       Одета она была в тонкое, светлое платье из шёлка, почти не приспособленное для боевых движений. Рукава были широкие, украшенные вышивкой по краям, ткань мягко спадала с плеч и шуршала при каждом шаге. Вышитый пояс едва держался на бёдрах, сбитый набок, и больше мешал, чем поддерживал. Подол платья был слегка испачкан внизу — она, похоже, давно перестала беречь его. В тёмных волосах, распущенных и небрежно перехваченных лентой, виднелась тонкая заколка с подвеской, чуть звеневшая при малейшем движении головы. Всё это выглядело чуждо и странно: как наряд для праздника, накинутый на дикарку. Лицо её было суровым, и в том, как она теребила дротики в руках, угадывалось отчётливое раздражение.       Вань Ян сразу понял, что сестра выглядела так не по своей воле. Наряд висел на ней, как маска или клетка: мешал, тянул за швы. И она то и дело дёргала за ткань, стараясь освободить плечо и задирала рукава, чтобы не мешали двигаться. Губы, небрежно вытертые от ярко-красной краски, тихо шептали слова, за которое родители бы грозились зашить ей рот иглой.       Он, наконец, поднялся с травы, и, стряхнув с плеча пару прилипших листьев, быстро догнал её.       — Я прибавил! — сказал он с горячностью, поправляя за спиной расползшийся узел на поясе. — Просто ты тоже стала сильнее… Даже слишком. Кто тебя так научил?       — Хм.       Он выдохнул и отвёл взгляд, но уголки губ всё же дрогнули в улыбке. Она в самом деле изменилась — иначе двигалась, иначе говорила, иначе смотрела ему в глаза. Но что-то в ней, знакомое и упрямое, оставалось прежним.       Цзецзе опустилась у самого берега, где вода в ручье струилась особенно прозрачно, почти зеркально, отражая ветви ивы, склонённые к поверхности, как будто тянущиеся испить. Она развернула свиток с осторожностью, будто в руках у неё было нечто куда более хрупкое, чем просто бумага. Тот послушно зашуршал, раскрываясь в длину. Узкие столбики текста вытянулись, и девушка сразу утонула в чтении, склонившись над знаками с лёгким прищуром. Вань Ян, не мешкая, опустился рядом. Устроившись на гладком корне, который выбрался из земли, как удобное сиденье, он с интересом заглянул через плечо сестры. Местами выцветшие чернила переплетались с густыми, непривычными завитками и мазками. Почерк был неровный, будто его автор специально желал, чтобы читающие мучали глаза. Иероглифы скорее напоминали набор таинственных символов, чем нормальный текст. Юноша чуть нахмурился.       — Цзецзе, что это? — спросил он вполголоса.       Девушка тут же оторвалась от текста и бросила на него укоризненный взгляд, в котором едва уловимо сквозило раздражение.       — Хватит звать меня цзецзе, — коротко отрезала она. — Мы же вместе родились.       — И что? Ты всё равно появилась раньше. На целых… что там, восемь ударов сердца? — он хмыкнул, весело склонив голову набок, будто удивляясь самому факту, что этот спор до сих пор не исчерпал себя за столько лет.       Она закатила глаза так демонстративно, что если бы в небе в этот момент пролетала птица, она, вероятно, упала бы от осуждения.       — Раньше тебя это не смущало, — продолжил он, не унимаясь. — Или теперь мне называть тебя мэймэй?       Ответ пришёл мгновенно.       — Только попробуй! — вскинулась она, резко отложив свиток и схватив с травы горсть дротиков. Одним движением она вскинула их над головой, словно готовясь метнуть сразу все, не столько всерьёз, сколько для устрашения. Вань Ян рефлекторно вздрогнул и отодвинулся, прикрывая голову рукой. Рухнув набок, он, впрочем, тут же вернулся обратно, как ни в чём не бывало, улыбаясь с прежним нахальством.       — Так что это, в конце концов? — вновь повторил он, ткнув подбородком в сторону свитка.       — Мой подарок, — ответила она, вернув дротики на место. — Тайные учения. Я теперь по ним тренируюсь.       Слова прозвучали с такой невозмутимой гордостью, как будто речь шла о личной аудиенции у самого Небесного Владыки.       — Чего? Где ты его раздобыла? — изумлённо выдохнул Вань Ян, не скрывая удивления. Он сдвинул брови, подался ближе и потянулся рукой, чтобы коснуться бумаги, но в тот же миг сестра резко свернула свиток и ловко спрятала его за пояс.       — Какая разница? — её голос был лёгким, чуть насмешливым. — Прислал кое-кто очень важный. Один достопочтенный господин получил от меня письмо и оценил мои стремления по достоинству.       Она говорила с тем хладнокровным достоинством, каким владеют только самые упрямые души: словно этот свиток не просто пергамент, а ключ к её будущему. Впрочем, то было правдой, и потому спорить с этим значило бы не уважать её выбор.       — Ах… Так ты уже и возлюбленным где-то обзавелась? — невинно протянул Вань Ян, расплываясь в лукавой улыбке. Не прошло и двух ударов сердца, как в воздухе свистнули три дротика. Один пролетел мимо, другой зацепил край его рукава, а третий, самый предательский, вонзился прямо в плечо. От неожиданности он вздрогнул, а потом поморщился, схватившись за рану. Боль была терпимой, но в этой меткости было что-то личное, как пощёчина от родной крови.       — Ещё хоть слово услышу, — холодно бросила сестра, её голос обострился, будто натянутая струна, — и полетишь туда же, куда все эти «кандидаты».       Она не смотрела на него, пока говорила. Только пальцы у неё ещё дрожали от брошенного движения, и плечи чуть приподнялись, как у кошки, готовой в любой момент прыгнуть снова.       Вань Ян, ошарашенный, поднял руки в жесте сдачи, с лицом, на котором попеременно отражались растерянность, восхищение и невольное уважение. Рыбки в речке зашевелились живее. Несколько из них клюнули водную гладь, оставив на ней лёгкие, круглые пузырьки, будто смеялись. Он медленно опустился обратно на корень, на то же место, где сидел раньше, теперь уже с большей серьёзностью в лице, и спросил тише:       — Так ты всё ещё хочешь..?       — Конечно, хочу, — её голос прозвучал без колебаний. — Ты думал, если уедешь, бросишь меня здесь, то я сразу забуду про эти глупые «игры»? Образумлюсь? Стану чинной госпожой и покорно выберу мужа, как будто это всё, чего я достойна?       Она вздохнула. Не устало, а глубоко, с тем напором, с каким набирают воздух перед долгим погружением. Её платье чуть приподнялось на животе, и она, будто по прихоти или в насмешку, прижала к округлому изгибу ладонь.       — Это ты ожидал увидеть? — спросила она, склонив голову, словно предлагая ему оценить картину: вот она, покорная дочь, будущая мать, хозяйка за ширмами.       — Жуть какая! — выдохнул Вань Ян, передёрнув плечами. — Не думал я так… совсем не так!       Он вгляделся в её лицо, с которого не сходили ни злость, ни огонь. И добавил, уже тише:       — Но всё-таки… Что ты сделала? Родители волнуются.       Слова повисли в воздухе, между лёгким ветерком, покачивающим листву, и плеском воды у камней.       — Они не волнуются, они взбешены, — сказала цзецзе, бросив в воду мелкий камешек. Тот прыгнул по поверхности дважды, прежде чем утонуть. — Но то не моя вина. В этот раз я даже никого не ударила… почти. Просто одна из этих пересушенных свах заявила, что на такую, как я, не взглянет ни один на свете человек.       Она откинулась на локти, задрав подбородок к небу, где сквозь листву сиял кусочек жаркого дневного света.       — А ты что?       — А я? — она пожала плечами и сделала невинное лицо. — Я согласилась. И сказала: «Хорошо, найдите мне какого-нибудь дракона с облысением и желудочной язвой. Желательно, чтобы хромал, но всё ещё мог летать. Мне под стать.»       Он уселся напротив, подперев щеку кулаком, и с притворным укором вытянул имя:       — Цзецзе…       — А вдовствующей змеёй я её случайно назвала. Совершенно случайно, — она сделала невинное лицо, поднимая руки, словно защищаясь от небесного суда. — А как тот дурак с лестницы покатился, мне и вовсе загадка. Может, ветер был порывистый. Или ступеньки решили, что пора.       Вань Ян на миг замолчал. Он прикусил губу, пытаясь сохранить серьёзность, но его плечи предательски затряслись. Он посмотрел на сестру. Её губы тоже дрогнули в том же жесте.       Он хмыкнул.       Она вскинула бровь.       Он прыснул первым.       И они оба захохотали. Громко, искренне, будто вновь были детьми, прячущимися от наказания после очередной шалости. Даже смех у них был похожий: лёгкий, звонкий, но в её — прятался удар хлыста, в его — ласковая мягкость.       — Я уж боялся, — протянул он, вытирая уголок глаза от влаги, — что ты за этот год правда станешь порядочной девушкой.       — Да ну? Правда боялся? — она хохотнула и изобразила паиньку: сложила руки на коленях, наклонила голову и невинно захлопала ресницами. — Братишка, мне сегодня приснился вышитый платочек и монограмма будущего мужа. Пойду куплю себе ножницы и начну вырезать судьбу!       — Ужас. Я целый год разрабатывал план, как провести тебя в армию. Представь: я возвращаюсь, весь в пыли, с отличной идеей, а ты встречаешь меня с животом и шитьём в руках, — он подался вперёд и сделал голос нарочито высоким. — «Армия? Какая армия, братец, брось! Мне ещё мужа на битву с соседским огородом снарядить!»       Рыбки в реке подплыли ближе, явно надеясь на шоу. Он притворно всхлипнул, сжал воображаемый платок и добавил фальцетом:       — «Сегодня стираю исподнее, завтра — рожаю тройню. Стратегии подождут!»       Получилось удивительно похоже: тот же тон, та же интонация. Только чуть преувеличенная. Сестра застыла на миг, глядя на него как на выжившего из ума, а потом прыснула в ладонь, едва не захлебнувшись от смеха. Её плечи затряслись, и она отвернулась, будто не желая показывать, как весело ей на самом деле.       — Если бы ты так в армии кривлялся, то тебя бы вышвырнули в первый же день, — сквозь смех заметила она.       — Так я ради этого и старался! — возмутился он. — Хотел пойти на фронт как нормальный человек, а не как приданое.       — Мог бы и стать, — она покосилась на него. — Если бы не был таким жалким. Ты хоть дротик из руки вытащил?       Он посмотрел на руку, где всё ещё торчал забытой шпилькой её дротик, и нахмурился:       — Зато ты даже без формы справляешься лучше любого солдата, которого я встречал. Уж точно не дурака валяла…       Когда цзецзе снова вытянула руку, поправляя сползшую с плеча прядь, Вань Ян заметил: у неё на среднем пальце был сломан ноготь. Тонкая полоска крови уже засохла, оставив багровый след по линии кутикулы. Девушка старалась держать руку так, чтобы он не видел. Прятала ладонь в тени складок рукава. Но брат сразу понял, что этот ноготь сломался, когда она ударила его. Тогда, когда полоснула по плечу, оставив за собой едва заметную, но жгучую царапину.       Он вздохнул про себя. Его сестра с детства дралась, как зверёныш: когтями, с рыком, часто вслепую. В какой-то момент родители начали добавлять в вечерние молитвы особое прошение, чтобы дочь, на беду, не начала ещё и кусаться.       Юноша перевёл взгляд обратно на неё. Та сидела спокойно, как ни в чём не бывало, будто бы вовсе и не поранилась. Он не стал ничего говорить вслух. Какой в том был смысл? Она бы только отмахнулась, может, ещё и пнула бы для верности.       — Раз уж заговорил об этом… — она вдруг нарушила молчание, подвинувшись ближе, — план уже придумал?       — Пока нет, — нехотя ответил он. — Посторонние, тем более женщины, у нас строго под запретом. Только иногда…       — Иногда что? — её голос звучал лениво, почти рассеянно, но взгляд обострился.       Он отвёл глаза, собираясь с ответом.       — …Иногда разрешают выезжать к семьям, чтобы повидаться с ними. Всё, — соврал он быстро, не слишком искусно. На миг перед глазами всплыл ночной лагерь: смех, смазанные тени у шатров, девичьи волосы, выскальзывающие из повязок, и шепот, не по-полевому нежный. Он знал, что если скажет об этом, даже намеком, она вспыхнет. И возможно не на словах.       — Вот как… — она подтянула под себя обе ноги, скрестив их по-детски, и устремила взгляд вдаль, через гладкую, сверкающую воду.       Их голоса, наконец, смолкли, оставив пространство между ними таким хрупким, как тонкий лёд на весеннем ручье.       На том берегу, с шорохом вылезая из травы, к самой кромке подошёл дикий пёс. Он наклонился к воде, не обращая на них никакого внимания, и стал жадно пить, вбирая в себя прохладу текущего ручья. Цзецзе наблюдала за ним молча, с тем самым выражением, которое часто появлялось у неё в детстве, когда она высматривала в лесу сову или ловила светлячка, внимательная, чуть настороженная, отрешённая.       Пальцы на раненой руке незаметно сжались в кулак.       — Даже у этой собаки выбора больше, чем у меня, — произнесла она тихо, не отводя взгляда от животного. Пёс поднял голову, фыркнул, как будто услышав её, и снова вернулся к воде.       Вань Ян помолчал. Листья над их головами едва слышно шептались друг с другом. Он знал: нужно что-то сказать, но что бы он ни выбрал, всё звучало бы либо как утешение, либо как ложь. А она не прощала ни того, ни другого.       — Знаешь, — начал он осторожно, — а в горах, севернее перевала Бэй-гу, мы видели похожую. Мы тогда подумали, что это оборотень, и полдня пытались отогнать его от лагеря.       Она дёрнула уголком губ.       — Второй Генерал что, специально набирает себе в войска дураков?       — Солдаты генерала Мо сказали точно как ты! Зато мы, пока за собакой гонялись, успели двух кабанов встретить. Мы двоих поймали, а они, — он махнул рукой на несуществующих солдат, — только с яйцами и лепёшками остались. Ужинали как монахи накануне нового года.       Цзецзе откинулась на руки, хихикнув, представив, как по уху летит горячее кабанье сало, а на фоне кто-то вопит, гоняясь за серой псиной по склону. Мягкий смех у неё всегда был заразительный, будто колокольчик в ветвях весной. Вань Ян смотрел на неё с лёгкой, тёплой улыбкой, но взгляд его вскоре снова скользнул к воде. Пёс допивал, облизнув нос и глядя поверх воды прямо на них. Глаза его были янтарными, почти разумными.       Мысль пришла резко, как налетевший ветер.       Он даже чуть повёл плечом, будто её физически ощутил. Всё остальное — улетучилось.       «Прости, отец. Прости, матушка», — сказал он про себя с тихим сожалением.       Он не пытался её вразумить. Даже не собирался. Ни с самого начала, ни теперь. И в ту же секунду, едва раскрывшись, мысль обернулась другой, ещё более дерзкой.       Он снова извинился — уже за то, что собирался сделать. Собравшись с мыслями, он невзначай подметил:       — В городе видел воздушных змеев и цветные фонари. Людей было больше обычного. Даже торговцы с южных земель приехали. Я не знал, что ярмарка уже так близко.       Цзецзе качнулась вперёд, сильнее обняв колени и положив на них подбородок. Мягкий ветер шевелил кончики её волос, и они небрежно касались высокого лба. Она поджала губы, будто проглатывала какую-то мысль, не желая делиться ей.       — Оно и не удивительно. Скоро праздник урожая. Все приукрашивают улицы, ждут гостей, суетятся… — она вздохнула. — Даже храм, тот самый, с крышей, провалившейся зимой, наконец-то перекрыли.       — А ты бы хотела пойти?       Он сорвал былинку у своих ног и стал осторожно свивать её между пальцами.       — Думаешь, меня туда отпустят? — девушка скосила глаза, но голову не повернула. Её голос был ровный, почти беззвучный, и всё же в нём сквозила тень чего-то многократно повторенного, давно уставшего. Не пересчитать на пальцах, сколько раз ей запрещали выходить в город, то ли в наказание за шалости, то ли не желая лишний раз позориться.       Вань Ян замер. Потом медленно подсел ближе. Между ними оставалось всего пару ладоней пространства, и то словно по привычке.       — Если упрошу, отпустят. Тогда мы сможем потренироваться.       — Потренироваться? — цзецзе приподняла на него брови. В этом взгляде было недоверие и лёгкая, осторожная насмешка.       — В том, что поможет тебе попасть в армию, — пояснил юноша негромко, но твёрдо. — Я не зря спрашивал про ярмарку. Там будет толпа, шум, музыка, обмены, чужие лица… Лучше времени для нас с тобой не придумать.       Она медленно выпрямилась, опустив руки в траву позади себя. Пальцы сжались в зелени.       — Я всё ещё не вижу плана.       — И не увидишь. Он нечестный. Глупый, дерзкий и опасный… Но, может быть, единственный рабочий.       Он говорил негромко, но в голосе было что-то, от чего его сестра впервые за вечер приподняла голову полностью. Ветер тронул её волосы, и на миг они пересеклись взглядом. Вань Ян медленно протянул к ней руку. Не резко, не требовательно — просто ладонь вверх, открытая, как то обещание, которое он готовился произнести. Цзецзе молча посмотрела на неё и опустила взгляд. Она провела пальцами по траве, медленно, задумчиво. Лишь потом, почти не касаясь, положила свою ладонь в его.       Это был договор. Новая проказа, на которую они оба безмолвно согласились.       Брат и сестра простояли так ещё немного, сжимая ладони и слушая, как трещат в лесу, пробуждаясь, ночные жуки. Всё остальное будто замерло: город, родители, крики старух и чужие ожидания. Всё исчезло. Был только берег, был только замысел. И два ребёнка: тот, что упрямо отказывался быть тем, кем его хотели видеть, и тот, что принял его странности раньше, чем он сам их признал.       Пёс, напившись, лениво переступил с лапы на лапу. Он отряхнулся с тяжёлым фырком и исчез в кустах, весело виляя хвостом. С реки потянуло прохладой.       Вечер пролетел в оживлённой подготовке.       После тяжёлых уговоров, с жаром и самыми благими заверениями, Вань Ян наконец-то выпросил у отца разрешение сопроводить цзецзе на ярмарку. Разрешение, как ни странно, далось куда легче, чем юноша ожидал. Может быть, старший Вань просто устал спорить, а может решил, что отказом сделает только хуже. Но стоило ему кивнуть, как его сын тут же исчез, словно его ветром сдуло в коридор. Меньше, чем за мгновение, по дому разнёсся лязг ставней, топот ног и глухой стук крышки сундука, поднятой в спешке.       Он долго перебирал вещи, чтобы выбрать подходящий наряд. Перебрав всё, что было внутри, он остановился на ханьфу цвета глубокой ночи с серебряной вышивкой по вороту и запястьям, и в придачу накинул лёгкий, почти прозрачный плащ. По его вороту расходился узор летящих журавлей, едва различимый при свете свечи, но обещавший заиграть красками при фонарях. Наконец, обувью ему стали тонкие, вышитые туфли, давно приготовленные «на случай праздника», которого всё не случалось.       Надев всё это, он расправил рукава и, не сдерживая улыбку, пошёл искать сестру.       Цзецзе уже ждала, стоя у дверей своей комнаты. Платье на ней было почти такое же, как и днём, но на этот раз из тонкой, гладкой ткани цвета бледного зимнего солнца, с расшитым лифом и аккуратной складкой на талии. Рукава, широкие и струящиеся, спадали при каждом движении, словно вода по гладкой чаше, а талию обхватывал вышитый пояс древесного оттенка, перевязанный сбоку, где свисали два маленьких колокольчика на шёлковых лентах. Волосы она собрала чуть выше затылка, оставив несколько прядей свободными. Те касались щёк, отчего её вечно острый взгляд казался мягче. Но ни одно украшение не могло скрыть той неудобной скованности, с какой она держалась: осанка была прямой, а подбородок чуть выдвинут вперёд, как у воина, которого заставили взять в руки веер.       — Ну как? — спросила она, слегка крутанувшись на месте. — Похожа я на женщину?       — Похожа на меня, только в платье.       Она фыркнула, но сдержала смешок.       — Брось. На тебе бы оно смотрелось уместнее.       Он ухмыльнулся, и они оба тихо засмеялись, почти беззвучно, чтобы не привлечь внимания за стенкой. Когда смех улёгся, они переглянулись. Всё ещё сопровождала их та же искра, та же сговорчивость, как в детстве, когда они убегали с уроков в сад и крали поспевшие сливы с соседского дерева.       Закончив со сборами, они на цыпочках прошли через тёплый, ещё хранящий запах ужина коридор. Двор был уже наполнен вечерним светом — тот редкий, приглушённый свет, когда солнце ещё не ушло, но уже и не светит, а только гладит всё вокруг мягкой ладонью. На небе, между гнёзд воробьёв и верхушек деревьев, зажигались первые звёзды. Где-то уже вспыхивали фонари, большие и круглые, в бумажных оболочках, с размытыми иероглифами, как будто написанными дрожащей рукой. Город дышал приближением праздника. То тут, то там слышался смех, звяканье посуды, щелчки бамбуковых колёс на мостовой.       — Следи за ней в оба глаза! — послышалось изнутри, и матушка, стягивая волосы лентой, выскочила за ними на крыльцо.       — Хорошо, матушка, — кивнул Вань Ян без оглядки.       — И от себя никуда не отпускай!       — Хорошо, матушка.       — И…       — Матушка, не ходите за порог, испачкаете ноги, — спокойно вставил он, оглянувшись.       Она чуть не споткнулась, ухватившись за косяк. Застыв на границе двери, уже в одной ноге за пределами приличий, но всё же не переступив, она посмотрела им вслед с выражением, которое было одновременно тревожным, гордым и обречённым.       — А ты не вздумай бедокурить! — нахмурилась госпожа Минь, указывая пальцем вслед дочери. — Ещё не хватало, чтобы публично застыдила наш дом!       Цзецзе, облачённая в наряд, какого ей никогда не полагалось по статусу, театрально отвернулась, демонстративно вздёрнув подбородок. Плечи её были гордо расправлены, а губы сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Вид у неё был царственный и упрямый. Как у принцессы, которую собираются выдать за старого военачальника. Матушка, увидев это, скривилась, будто проглотила недоваренный пельмень.       — Что за смутьянка… — проворчала она, разворачиваясь на пятках. Подол её халата зашуршал по плитке, и вскоре она скрылась за дверью, бурча себе под нос. Где-то в глубине дома снова щёлкнула задвижка. Вань Ян смотрел ей вслед, чуть опустив голову. На лице у него заиграла печальная, короткая улыбка, такая, с какой вспоминают чью-то старую шутку, что теперь уже не смешит.       Он перевёл взгляд вверх, туда, где с балкона второго этажа за ними наблюдал отец. Тот стоял недвижно, со сцепленными за спиной руками. Его лицо не выражало ничего: ни одобрения, ни гнева. Только глаза — тёмные, внимательные — смотрели прямо, точно в цель, не мигая. От этого взгляда у юноши внутри всё будто сжалось. Мурашки тонкой нитью прошлись по спине, и он едва заметно втянул плечи. Даже цзецзе, уловив это присутствие, замерла на полушаге. Она не обернулась, но губы её побелели, а пальцы на поясе чуть дрогнули. Не сказав ни слова, она сделала шаг к воротам.       Вань Ян задержался на мгновение. Он склонил голову. Не слишком низко, но достаточно, чтобы это можно было счесть за поклон. Тот, кто наблюдал за ними с высоты, даже не шелохнулся.       «Прости, отец», — снова подумал Вань Ян. Это было его третье извинение. Самое последнее.       Он шагнул вперёд, догоняя сестру, и больше не обернулся ни разу.       Как только за спиной закрылись ворота и гул дома остался позади, они сбились с дорожки. Оба свернули в сторону пустыря. Дальше шли быстро, почти бегом, пригибаясь у редких фонарей и прячась в тени за поворотами. Вскоре показался обветшалый дом на самой окраине деревни, тот самый, в который никто не заходил уже лет десять. Раньше он казался им огромным, почти настоящим замком. Теперь был просто грудой кирпича с провалившейся крышей. Одна из стен давно осела, и под ней теперь росли лопухи. Но несмотря на трещины, обвалившийся порог и заросшее окно, он по-прежнему оставался для них крепостью, куда взрослые никогда не заглядывали.       Они метнулись за угол, и, как только скрылись от чужих глаз, началась суета.       Вань Ян первым скинул верхнюю накидку, едва не запутавшись в рукавах. За ней — туго перетянутый широкий пояс. С ним возиться пришлось дольше всего: ткань зацепилась за подвеску, и он чертыхнулся сквозь зубы. Цзецзе в это время уже стащила с платье через голову, помогая себе локтем, будто боролась с упрямым духом, прятавшимся в подоле. Из-под платья показались мужские штаны, надетые заранее.       В этом был весь их план.       Он перекинул ей рубаху, чуть тёплую от тела, и она подхватила её так быстро, что ткань едва не выскользнула из пальцев, и тут же натянула на себя, начав торопливо заправлять. Она делала это умело, будто переодевалась так каждый день. В это время он неловко натягивал подол платья на себя, запутавшись в его складках, и чуть не поскользнулся на сухой траве. Одежда, сшитая для неё, сидела на нём странно: то слишком плотно, то чересчур свободно.       Наконец, они обменялись головными повязками. Волосы цзецзе распустились, как водопад, и она торопливо собрала их в узел, обмотав плотной тёмной лентой. Вань Ян же повязал тонкую ленту, как видели у деревенских девушек, и закрепил её изящной заколкой у основания.       — Ты ж в этом платье даже шагу не сделаешь, — пробормотала она, затягивая последний узел на своём поясе, и принялась стирать макияж. — Подол длиннее тебя самого.       — Мы с тобой одного роста, — буркнул он, дернув подол выше и зажав его в ремне.       — Да, но я грациозная, а ты — нелепый.       — Я — благородная дева из именитого дома. А ты… юноша с подозрительно тонким голосом.       — Уж точно не тоньше, чем у тебя.       Они оба тихо фыркнули, не глядя друг на друга, и тут же замолчали — неподалёку кто-то громко крикнул. Вань Ян обернулся на улицу, прислушался… Тишина. Только сверчки, ветер и далёкий звук бамбукового свистка. Всё было чисто.       Он кивнул сестре. Та ответила тем же.       Поменявшиеся ролями, они вышли из тени разрушенного дома и пошли по боковой улице, где дома стояли реже, а фонари, подвешенные к тонким шестам, раскачивались от ветра и отбрасывали на землю дрожащие пятна света.       Камни под ногами были неровными. То и дело подскакивали, если наступить неосторожно. Подол платья цеплялся за сапоги, и Вань Ян не переставая одёргивал его, приподнимая края. Стараясь не хромать, замаскированный солдат держал спину, как видел у матушки. Плавно, но с достоинством. Холодный воздух легко проникал под лёгкую ткань, по-другому касался ног, обнажённых выше щиколоток. Поначалу каждый шаг казался неловким, чужим. Он не знал, как правильно держать руки: то сжимал их в кулаки, то опускал свободно, но тогда они нелепо болтались по бокам. Пальцы мёрзли под тонкой тканью, а рукава тянули ткань на плечах.       Он чувствовал себя неуклюже. Как утка в журавлином оперении.       Его сестра, наоборот, шагала быстрым, уверенным шагом впереди. Рубаха на ней сидела удобно, с лёгким налётом свободы, плечи были расправлены, а подбородок высоко приподнят. В её походке была сосредоточенность, привычная сдержанность, и что-то ещё. Почти незаметное, но новое. Как будто в этой одежде ей дышалось легче.       Фонарь над их головами покачнулся, и на её лице вспыхнул блик. В янтарном свете глаза её на миг заблестели, точно как у того пса у реки. Глубокие, яркие, живые. Вань Ян невольно замедлил шаг. Он замер, совсем ненадолго, будто наткнулся на что-то.       Вдруг ему стало ясно, до боли ясно: форма ей бы подошла.       Настоящая. Солдатская. С поясом, с наплечниками, с гербом на груди. Такая, в какой она бы стояла рядом с ним, не играя и не скрываясь. Она бы смотрелась в ней как в своей собственной коже — чужой только по представлениям других.       Он догнал её молча. Одежда по-прежнему тянула в стороны, и каждый шаг давался с трудом, но теперь в неловкости было меньше стеснения. Это было лишь частью сделки. И, быть может, не самой дорогой её ценой.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      На ярмарке было шумно, тесно и ярко. Словно кто-то вывалил на узкие улочки целый мешок с красками, запахами и звуками. Люди сновали туда-сюда, дети визжали у красочных фонарей, купцы громко расхваливали свой товар, а где-то вдали грохотал барабан — там выступал уличный театр. Над толпой плыли флажки, развешенные между крышами, а в воздухе стоял терпкий запах жареного кунжута, копчёного мяса и медовых лепёшек.       Первым делом внимание близнецов привлёк старик с маслянистым голосом и широкими рукавами, закатанными по локоть. Он стоял у небольшой тележки на колёсах, обтянутой бамбуком, под навесом из потемневшей от времени ткани. Внутри громоздились глиняные горшки, жаровня, решётки с углями и деревянные подносы с мясом, разложенным веером. Мясо уже шкворчало на углях: ароматное, поджаристое, в тонких ломтиках — куриные крылышки, шашлычки на шпажках, жареные пельмени, свинина, обвалянная в пяти специях… На вид всё выглядело просто, но от запаха кружилась голова.       — Эй, эй, подходите, госпожа! Юноша! Горячее мясо, только с огня! Без ума останетесь, гарантировано! — старик мастерски подбрасывал кусочки на щипцах, не обронив ни капли сока. — Специи с самого юга, мясо от свиньи, что ела каштаны! Редкость, а не еда!       Цзецзе подалась ближе первой. Глаза у неё заблестели то ли от голода, то ли от азарта. Она быстро расплатилась несколькими медными монетами и взяла один шашлычок — короткую бамбуковую палочку с нанизанными кусочками мяса, блестящего от жира на корочке. Тот был горячий, сочный, с зажаристыми краями и пахнул так, что, казалось, весь мир сузился до этого запаха.       Она сделала первый укус. Большой, нетерпеливый. И застонала от удовольствия, прикрыв глаза.       — М-м-м, жареное мясо такое вкусное! — выдохнула она с придыханием, будто это был самый дорогой деликатес на свете. — На, хочешь?       Она протянула палочку брату, но тот, не успев даже поднести губы, увидел, как мясо мгновенно отдёрнули. Цзецзе хихикнула. Тогда Вань Ян вскинул брови, а она снова протянула, теперь уже ближе. Он покорно открыл рот. Но едва потянулся, и снова получил это дразнящее движение назад. Она едва не уронила шашлычок от смеха.       — Ты издеваешься, — пробормотал он, прищурившись.       — Немножко, — призналась она, сверкая глазами.       На третий раз она всё-таки позволила ему укусить. Но не рассчитала: брат вцепился в шашлычок с неожиданной решимостью и съел половину, не отпуская палочку.       — ЭЙ! Это мой! — взвизгнула цзецзе. — Быстро выплюнь! Это преступление против семьи!       Она толкнула его в плечо и попыталась забрать остатки обратно, тормоша и смеясь, но он, с набитым ртом, только ускорил жевание, сделав невинное лицо.       — Преступление — это отбирать мясо у голодного солдата! — промычал он с трудом и сглотнул остатки, довольно выдохнув. Предательская капля жира осталась у него на нижней губе.       Цзецзе возмущённо вздохнула, отряхнула пальцы, но всё равно улыбалась. Щека у неё осталась красной от жара шашлыка и смеха, а вокруг по-прежнему кружились огоньки, мелькали бумажные фонари, пахло медом и древесным дымом. Город, казалось, на миг сделался им чужим и весёлым.       После шашлыков и немногочисленных взаимных подзатыльников, они медленно побрели дальше, растворяясь в людском потоке. Музыка с разных сторон смешивалась в пеструю какофонию: где-то гудел флейтист, где-то бил в медные тарелки уличный музыкант, а рядом хлопали в ладоши дети, глядя на танцующего «медведя» в маске.       — Давай купим что-нибудь на память, — предложила цзецзе, оглядывая прилавки, — чтобы отец, когда найдёт, от довольства свой хвост распустил.       — Отличный критерий, — хмыкнул Вань Ян, но с интересом стал присматриваться к лавкам.       Первый же торговец, что попался им на пути, сидел на низкой скамеечке под навесом из рисовой бумаги и лениво поигрывал в ладони деревянными счётами. На его столе, расстеленном пёстрым узорчатым платком, лежали десятки мелких вещей. Ярких, блестящих, колючих, гладких, пахнущих ладаном и кожей… На любой вкус и цвет. Тяжёлые пояса, расшитые тёмной нитью и инкрустированные чем-то, напоминающим драконью чешую, блестели в свете фонарей. На соседнем лотке ровными рядами были выложены амулеты из нефрита, подвески, кисточки с резными бусинами, и рядом — веера, разрисованные вручную: павлины, сакуры, тигры в прыжке.       А ещё пара кожаных перчаток. Грубых, но удобных на вид, с широкими запястьями и следами ручной прошивки. Они выглядели почти дико среди всей этой красоты, но именно на них Вань Ян вдруг и уставился. Не раздумывая, он ткнул пальцем:       — Эти. Заверните, будьте добры.       Он постарался сымитировать голос сестры.       — Хочешь для возлюбленного в подарок? — оживился торговец.       — Нет-нет, для себя, — улыбнулся он, с уже протянутыми монетами, чем вызвал у мужчины удивление.       Цзецзе чуть склонила голову набок, рассматривая покупку.       — И зачем они тебе? Вообще не в твоём стиле.       Он фыркнул, пряча перчатки за спину, как будто они могли обидеться.       — Узнаешь. И вообще, — он чуть подался вперёд, прищурив глаза, — что значит «не в моём»? А что тогда в моём?       В следующий миг её взгляд упал на прилавок, где как раз развевались изящные, яркие веера. Один из них, с золотыми лепестками хризантем на малиновом фоне, особенно бросался в глаза. Она схватила его и крутанула в руке, сделав пару танцующих взмахов в воздухе. Этот веер она протянула брату.       — Вот.       Он опешил. Потом нахмурился.       — Я тебя сейчас торговцу сдам…       С нескрываемым стоном Вань Ян всё же взял себе веер. Он развернул его и обречённо начал обмахиваться. Поначалу на его лице отражалось самое искреннее негодование, но, видя, как цзецзе трясётся от сдерживаемого смеха, он не выдержал.       — Хорошо, — сказал он с показной надменностью. — Смотри и учись.       Он взмахнул подарком перед лицом, изогнулся в талии и с утрированной грацией стал делать маленькие шаги, как придворная девица. Наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, поджимая губы и изображая кокетливые вздохи, он театрально вымолвил:       — Ах, добрый юноша, не могли бы вы указать мне дорогу к ближайшему фонтану?       Цзецзе захихикала в голос, прикрывая рот ладонью.       — Ты же выглядишь, как будто сбежал из женской части дворца!       — Хм, — он кокетливо щёлкнул её веером по лбу, — значит, актёр из меня превосходный. Любой мужчина бы захотел меня в жёны.       — Разумеется! А потом бы с воплями сбежал с брачного ложа, раскрыв твой «девичий секретик»!       Она смеялась, откидываясь назад, задевая плечом его локоть. Он в ответ ловко крутанул веер между пальцами, словно отрабатывая боевой приём.       «Может, и правда пригодится», — подумал он.       Так, под грохот ярмарки, звон монет и запах пряностей, они шли дальше по освещённой улице, смешиваясь с толпой. Где-то ближе к западной части Инцюаня, в глубине бордового шатра, стояли деревянные столы, потёртые, как кости стариков, и низкие скамеечки. Воздух был густ от запаха горячего рисового вина, от пота, от лака и от дешёвых благовоний. Смех здесь звучал хрипло. Монеты звенели тяжелее, чем в остальных лавках.       Цзецзе села за один из столов, ловко подбросив в ладони игральные кости. Рядом с ней уже собралась троица молодых девушек, явно из тех, что при родителях скромничают, а в отсутствие глаз начинают водить пальцем по чужим рукавам и коситься из-под ресниц. Они глядели на «молодого господина» с вызывающим интересом. Цзецзе не только не смущалась, но, наоборот, вписывалась в эту игру, как будто родилась среди таких уловок.       — Если выпадет парное, то все вы целуете меня, — произнесла она, щёлкнув костяшками.       — А если нет? — игриво прищурилась одна из девушек, постарше остальных.       — Тогда я покупаю вам по пирожку с бобами. Устроит?       Они захихикали, словно это был самый щедрый из обетов, и косточки упали на стол. Три и три.       — О! Небеса благоволят мне, — цзецзе чуть откинулась назад, упершись рукой в стол, и подняла брови.       — Молодой господин… — протянула одна, склоняясь ближе, — так вы ловкий не только в игре?       Вторая уже почти положила руку ей на плечо, а третья что-то прошептала ему прямо в ухо. Замаскированная девушка довольно сощурилась, но прежде чем успела что-то ответить, раздался решительный:       — Братец! Мы же договаривались — никаких глупостей!       Вань Ян вошёл в шатёр с той самой грацией, с какой обычно в зал входит капризная наложница. Его шаги были неторопливы, плавны, рука с ярким веером взмахнула в воздухе, заслонив нижнюю часть лица. На нём по-прежнему было женское одеяние. Уже чуть растрепавшееся от долгой носки. Цзецзе чуть не поперхнулась от смеха, но взяла себя в руки.       — Младшая сестра, не кипятись. Мы всего лишь… играем.       — О да, я вижу, как вы играете, — он щёлкнул веером, подходя ближе. — Одна держит тебя за руку, другая тебе дышит в шею, третья собирается пересесть на колени… Это ты так «играешь»?       Одна из девушек нахмурилась:       — А ты кто такая, чтоб указывать?       Вань Ян, не меняясь в лице, шагнул вперёд, встал рядом и крепко обнял «братца» за плечи, прижавшись щекой к щеке. Его голос стал нарочито приторным, почти слащавым:       — Я — его единственная и обожаемая сестра. Мы вместе выросли, вместе ели из одной чашки, вместе дрались за персик на дереве… И уж я точно знаю, когда он начинает врать.       Он повернулся к цзецзе и, сделав страшно невинное лицо, пожаловался:       — Ты же обещал, что в этот раз будешь умницей. А теперь посмотри, до чего дошло. Все эти девицы смотрят на тебя, как на пирог. Ну разве я могу это стерпеть?       — Ты снова ревнуешь. Какая ты всё-таки мнительная, — пробормотала цзецзе, едва сдерживая смех.       — Конечно, ревную! — вскинулся он. — Кто будет меня защищать, когда ты бросишь нас и сбежишь с какой-нибудь дурочкой?       — Ты уж определись, ревнуешь ты как сестра или как брошенная невеста.       — Как сестра, — отчеканил он, — но очень обидчивая!       Те, кто был за соседними столами, уже начинали перешёптываться. Девицы, сперва настроенные на игру, теперь метались от неловкости до явного раздражения. Одна из них, сжав губы, встала первой.       — Э-э, пожалуй, мы… пойдем поищем кого-нибудь менее занятого…       Слова прозвучали почти вежливо, но взгляд остался колючим, как у ужа. Когда они, ненароком оглядываясь, ушли, то цзецзе медленно выдохнула, откинувшись на спинку лавки. Она прикрыла лицо рукой. Вань Ян с гордостью прошёлся вокруг стола.       — Видела, как та, с родинкой, поперхнулась от отвращения? Я почти чувствовал, как у неё сердце сжалось, бедняжка.       Цзецзе вытянулась на лавке, сотрясаясь от смеха.       — Если бы ты родился женщиной, ты бы был самой злобной наложницей в Поднебесной.       — Зато ты, пробыв мужчиной всего вечер, уже собрала вокруг себя больше девиц, чем я за всю жизнь.       Они переглянулись, и смех снова вырвался наружу. Над их головами гудели бумажные фонари, а ветер качал ткань шатра, унося приторный запах вина. Остальные игроки быстро забыли о них, снова увлекшись ставками. Но внутри шатра ещё долго стояло ощущение, будто по нему пронеслось странное бедствие.       Позже, под шелест бумажных фонарей, раскачивавшихся под лёгким вечерним ветром, толпа собралась у импровизированной сцены, сложенной из деревянных ящиков и кусков парусины. На ней, сверкая в лунном свете медными кольцами на рукавах, стоял фокусник. Высокий, сухощавый мужчина, с глазами, похожими на трещины в пересохшей глине. Он раскланялся перед зрителями и без слов начал своё представление.       Первым было простое на вид движение: он поднял вверх пустой рукав халата, показал всем, что в нём нет ничего, кроме воздуха, а затем встряхнул его, и из ткани посыпались лепестки сакуры. Они вихрем закружились в воздухе, словно весна вырвалась прямо из его ладоней. Люди ахнули.       Второй фокус был уже тоньше. Он протянул кувшин воды молодой девушке из толпы, что сама только что наполняла его с бочки. Та подтвердила: вода обычная. Фокусник поднял кувшин над головой, и струя воды, вылившись в воздух, застыла каплями между его пальцами, будто время остановилось. Он провёл пальцем по струе, и капли замерцали всеми цветами радуги, превратившись в стеклянные шарики, которые он раздал детям в первых рядах.       Люди начали спорить, не является ли этот человек на самом деле заклинателем.       Вань Ян, хоть и знал, что такие существуют, но никогда не встречался с ними лично. Именитые кланы нечасто показываются на публике, стараясь не привлекать внимания, а бродячих одиночек и вовсе встретить невозможно. К тому же… Теперь, когда война длилась уже почти тридцать лет, лишь единицы стали посвящать себя самосовершенствованию. Гораздо легче было использовать магию и ци, отнятую у драконов.       Вань Яну это всегда казалось немного печальным. Но если уж сам император поощрял такую практику… значит люди, должно быть, не делали ничего плохого.       Третий трюк был самым странным. Он поставил на землю медный таз, встал к нему спиной и, не глядя, бросил туда белую шелковую ленту. В тот же миг она превратилась в змею, свернулась кольцом и уставилась на фокусника, словно ждала команды. Но стоило ему щёлкнуть пальцами, как змейка снова стала тканью и плавно осела в таз.       Публика взорвалась аплодисментами. Кто-то бросил монету, дети начали прыгать от восторга, а сам фокусник, молча поклонившись, скрылся за ширмой, словно растворился в дымке.       — Ох… — только и выдохнула цзецзе.       Но время не давало застыть. Через несколько мгновений на другом конце улицы зазвучал барабан. Низко и мерно, как пульс земли. Толпа словно перелилась через каменные плиты, устремляясь туда, где у чёрного занавеса встал старый рассказчик в красной накидке. Его лицо было изборозждено морщинами, а голос звучал густым и глубоким, словно шёл из глубин его груди.       Мужчина поднял руку, призывая к тишине, и начал:       — Слушайте. Слушайте, дети Запада и дочери Рек. Слушайте легенду о Третьем Генерале — о том, кто принёс Южному Морю закат. Давным-давно, в годы, когда ещё шумели волны у Западного Моря, а драконы в Трёх Царствах с небес взирали на людей свысока, жил-был юноша по имени Лю Бинмо… Не простой юноша, о нет! Воспитывали его трое генералов, три героя нашей империи, три тигра в человечьем обличье… С детства он учился не только держать меч, но и затачивать свой ум, острый, будто клинок. С детства, говорят, и в битве он был быстр, и в слове точен. Так и стал он воином без поражений. Когда пала Цитадель Трёх Ликов Луны, вместе с Западным Морем, то и отец его, Второй Генерал, герой из рода Лю, пал вместе с третьим наследником драконов. Когда огонь погребальный ещё не остыл, он, воспитанный тремя тиграми в человеческом обличье, взял клятву железом и кровью: доконать войну, сокрушить род драконов до последнего дыхания… Он стал Третьим из Великих, и Южное Море дрогнуло под его шагами. Говорят, сама вода отступала перед его знаменем! Меньше чем за два малых сезона он прошёл его от края до края. И пал Южный Генерал, древний как коралл, хищный как шторм. А четвёртый из императорских наследников — самый юный, с рогами, что ещё не сияют, — пал не телом, но духом. Третий Генерал нёс его на руках, связанным, как доказательство победы… Но не убил. О нет. «Смерть — милость, — сказал он. — А я пришёл не миловать.» Так закончилась слава Южного Моря. Не мечом, но унижением. Так началась последняя глава войны с драконами.       Толпа замерла. Даже фонари не качались, будто слушали.       Цзецзе стояла чуть впереди, прижав ладони к груди, глаза её блестели, будто сам образ генерала встал перед ней.       — Это… правда так было? — прошептала она, не оборачиваясь.       — Говорят, да, — отозвался Вань Ян, стоя рядом. Он не смотрел на рассказчика. Всё его внимание было приковано к ней. — В казармах об этом спорят до сих пор. Кто-то даже клянётся, что слышал, проходя мимо зала собраний, как он отчитывался перед Первым Генералом о целой тысяче убитых им за раз драконов. А кто-то… что видел у генерала Мо на шее, под одеждой подвеску с отрезанным рогом южного принца.       Она чуть покачала головой, не то удивлённая, не то заворожённая. Секунду спустя её пальцы нащупали его рукав и сжали. Вань Ян ничего не сказал. Он только наклонился ближе и тихо, почти шёпотом, обмахнул её плечо веером. Всё тем же, ярким и девичьим. И вдруг всё показалось до смешного настоящим: и заклинатель, и змея, и ледяной генерал… и эта девочка, что стоит рядом, в мальчишеском наряде, а всё ещё верит в подвиги.       Он закрыл глаза и запомнил этот миг.       Толпа поредела. Ярмарочные фонари начали угасать один за другим, оставляя улицы в мягкой, золотистой полутьме. Вокруг всё ещё звенели детские голоса, пахло жареными каштанами и сахаром, слышались последние аккорды флейты, которую кто-то лениво наигрывал у края площади, но небо давно потемнело, превратившись в тёмный шёлк с вкраплениями звёзд.       Вань Ян и его сестра гуляли рядом, медленно, почти не касаясь земли. Её волосы, забранные в мужскую причёску, слегка выбились из узла, а щёки ещё пылали. От смеха, от ветра, от восторга. Она не шла, а почти впрыгивала в каждый следующий шаг, как ребёнок, которому дозволено было всё. Девушка светилась изнутри, как бумажный фонарь.       — Такой день, — проговорила она, вдыхая аромат ночной улицы, — у меня впервые. Он… он лучший. За всю жизнь!       — И правда. Давно мы так не развлекались.       Вань Ян улыбнулся. Его шаг был тише, взгляд мягче. Он любовался ею. Любовался её свободой. Этой временной, вырванной у мира передышкой. И сам не заметил, как вырвалась вслух мысль:       — Мне жаль, что ты не родилась мужчиной.        «…»       Слова упали, как капля чернил на прозрачную воду.       Цзецзе резко остановилась. Её лицо постепенной лишилось всякой эмоции. Разум не сразу понял, что именно было сказано. Но глаза начали тускнеть, как будто из них вытягивали свет, а уголки губ медленно опустились. Дыхание прервалось. Она посмотрела на него. Не со злостью. Нет. В этом взгляде было нечто страшнее. Тонкая трещина, расползавшаяся по стеклу, которому она верила без оглядки.       Она сделала полшага назад. Не грубо или демонстративно, а будто инстинкт сказал ей отступить.       Вань Ян застыл. Его захлестнуло ледяной водой, когда он понял, что посмел сказать. Паника поднялась внутри так быстро, что он почувствовал, как дрогнули пальцы.       — Нет! Я не это… я не то хотел сказать… — он потянулся к ней, шагнул ближе. — Цзецзе, пожалуйста…       Она не слушала. Или, может быть, не могла. Всё в ней сжалось: подбородок дрогнул, глаза заблестели, и она отшатнулась, будто собиралась убежать. Он видел, как её плечи подались назад, словно от сильного толчка изнутри.       И вдруг раздался голос.       — Вань Ян! Неужто правда ты?       Звонкий, с ноткой нескрываемого удивления, он пронзил воздух, как натянутую струну. Он принадлежал высокому мужчине. Напряжение сорвалось, как под лезвием ножа. Вань Ян обернулся. Цзецзе тоже, хоть и с задержкой.       Они замерли в панике и быстро вжились в роли.       — А? Что? Д-да… Да, я! А ты..? — запнулась девушка. Тон её прозвучал неровно, неожиданно высоко на первых словах, и лишь потом она, спохватившись, поспешно опустила тембр, стараясь добавить в интонации грубоватую хрипотцу, как у взрослого, курящего мужчины.       Чтобы остаться неузнанным, Вань Ян чуть наклонился вбок и прикрыл нижнюю половину лица тонким складным веером. Он неспешно обмахивался, позволив волосам чуть растрепаться от движения воздуха, и сделал шаг назад. Не слишком резкий, но достаточный, чтобы поставить между собой и весёлой группой чуть больше пространства.       — Что, домой приехал, и теперь в незнакомцев играть хочешь? Даже голос подделал… Хватит прикалываться! — один из мужчин, широкий в плечах, с загорелым лбом и длинными следами армейского загара на щеках, хлопнул девушку по плечу с такой силой, что та едва не качнулась вперёд. — Не думал, что тебя тоже здесь увижу. Я сам, знаешь ли, тётку пришёл навестить, а тут, оказывается, фестиваль намечался. Смотрю: толпа нарядная, флажки везде, даже фонари вывесили. А потом — хоп! — и вижу Лао с Нань-гэ… И ты, как из-под земли. Ты чего? Я же сказал, хорош шутить!       — Я просто… это… охрип, — пробормотала цзецзе, и голос у неё действительно слегка дрогнул. Она прикрыла рот ладонью, словно кашлянул в кулак. Вань Ян, стоя в стороне, молился про себя, чтобы эти дураки поскорее уходили.       — Да ну? Заболел, что ли? — недоверчиво протянул второй, что стоял чуть в стороне, но уже подходил ближе, прищурившись. Он был пониже, но с цепкими глазами, как у зверя на привязи. — Ты, конечно, и в армии не самый крепкий был, но чтоб так на родной земле подкосило… Или, может, воздух дома стал для тебя слишком мягкий?       Он резко сменил направление взгляда и вскинул подбородок в сторону стоящей рядом девушки.       — А это кто? — в голосе появилась ленца, тягучая, с прищуром. — Неужели та самая сестра?       Вань Ян чуть отпрянул. Ровно настолько, чтобы было понятно, что приближаться не собирается. Подбородок его оставался приподнятым, взгляд косил в сторону, но в руке он крепче сжал основание веера и замахал им так, что вспотела рука. Впрочем, потела не только она. Всё тело покрылось испариной.       — Какая красавица, — с улыбкой, в которой было больше самодовольства, чем искреннего восхищения, продолжил один из его товарищей, позволяя себе провести по «девушке» глазами от её обуви до плеч. — Вот что значит — провинция. Здесь девицы по-настоящему стеснительные. Не то что в столице: там либо в глаза не смотрят, либо сами хватают за рукав.       Вань Ян чуть наклонил голову, будто поправляя прядь волос, хотя на самом деле просто хотел заслониться получше веером.       — Она… стеснительна, — объяснил «Вань Ян», коротко, не слишком громко. — И уже готовится к помолвке.       — Ах, ну конечно, — с напускным разочарованием протянул первый, тот, что хлопал его по плечу. — Все лучшие девушки уже кому-то обещаны. Но, скажи по правде, — он подался вперёд и чуть понизил голос, — разве это мешает порадовать глаз? Сам же рассказывал, какой у неё бывает характер… А вдруг она ещё передумает?       «Какой у меня бывает характер?!» — подумала про себя цзецзе, стрельнув в брата взглядом. Тот лишь повыше поднял веер, неловко потея.       — Да ну тебя, хватит дразнить, — подхватил другой, со смешком, — не видишь разве, что она как войско в бою? Вон как веером машет, будто вот-вот в тебя им запустит.             Слова солдата ещё не отзвучали, а Вань Ян уже кипел изнутри, как чайник на сильном огне. Щёки его жгло, уши заливало жаром. Он в самом деле захотел бросить веером в чужое лицо. Его сестра наверняка бы не возражала. Ребята из его отряда были, на самом деле, совсем неплохими. Смешными, добрыми, отзывчивыми до помощи… Но, вместе с тем, любили дразнить друг друга и наблюдать, у кого первым покраснеет лицо. Тем не менее, переодетый юноша сдержался: выдержал их голодные взгляды, а потом медленно развернулся, не сказав ни слова, будто их присутствие было для него не более, чем гул дождя за окном. Ушли — и забылись. Цзецзе, слушая их речи, сжала рукава.       — Тогда сокращу свою болтовню, — продолжил первый из солдат, когда другие кончили дурачиться. — Проще говоря, оказалось, что ещё один отряд Чунцина сегодня на патруле. Представляешь, как свезло? Вот-вот смена стражи будет, и многие с нами пойдут, сначала развлечься, а потом и в купальни. Вот мы и подошли тебя тоже позвать.       Цзецзе, слушая его, с трудом держала лицо. Она почти не дышала, но уголки её рта дёргались, когда она представляла, что ей придётся сидеть один на один с толпой голых мужиков. Но губы двигались быстрее, чем она успевала придумать отговорку.       — Да, конечно… Да… — выдавила она, словно слова были кирпичами, которые ей приходилось глотать.       Вань Ян метнул на неё взгляд. В нём застыл целый ураган. Она посмотрела на него в ответ с почти священным ужасом.       — Отлично! Тогда ждём тебя у фонтана на площади, — довольно кивнул собеседник. — Приходи побыстрее, а то мы ждать не будем. Только не забудь сестру до дома сопроводить, — добавил он, подмигнув и хлопнув по плечу своего «братца» по оружию.       Группа мужчин ушла, продолжая смеяться и болтать между собой. Кто-то пнул мимо пробегающий тыквенный мяч, кто-то щёлкнул другого по уху, и никто ничего не заметил. Вань Ян, как и его сестра, застыли на месте. Медленно, словно в немом согласии, они повернули головы друг к другу.       Глаза у обоих были округлённые, лица побелели.       Оба развернулись на пятках и метнулись прочь, едва не сбив с ног проходящего мимо старика.       Сначала бежали по улице, лавируя между лотками и людьми. Гремели подвески. Пёстрые ткани мелькали перед глазами. Кто-то крикнул: «Эй, смотрите под ноги!» — но они уже свернули в узкий переулок, затем в другой, пока не нашли угол, в который не проникал свет фонарей. На мгновение обоим почудился девичий смех, но тот быстро стих, и ни первый, ни вторая не обратили на то внимания.       Это было место между двумя складами. Один закрыт наглухо, второй — полузаброшен, с плесенью на стенах и тёмной вонью трав. Место не такое тайное, как то, где они переодевались в начале, но всё же такое, куда случайный прохожий не сунулся бы в разгар праздника.       Вань Ян и его сестра ввалились туда почти одновременно и споткнулись, задыхаясь от бега. Оглянулись… Но никто за ними не следил. Тьма за зданием была вязкой, словно заплутавшее болото, и едва не душила от сырости. Под ногами скользили округлые камни, а клочья мягкой травы цеплялись за края обуви. Пахло мокрой землёй и пылью. Где-то рядом, очень близко за поворотом, хлопнула ставня. Вань Ян сдёрнул с плеча ткань и задрал край подола так быстро, что чуть не потерял равновесие.       — Ты зачем согласилась, балда?! — прошипел он, уже наполовину вывернувшись из женской туники. — Могли бы просто отмазаться, зачем ты вообще…       — Какая разница?! — огрызнулась его сестра, рвано стягивая с себя мужской халат, завязки которого намертво спутались под горлом. — Немного растерялась… Чёрт, узлы затянула, как на казнь! Помоги распутать, быстрее…       Она застонала и потянула ткань вниз, заодно чуть не сдёрнув с себя нижнюю рубаху. Шёлк с шуршанием соскользнул по коже, зацепился за локоть, и, дёрнув сильнее, она ударилась плечом о стену.       — Немного?! — задыхаясь, прошипел Вань Ян, тряся в руках её спутанные узлы. — Ты это называешь немного?!       Он наспех расстегнул завязки, запутавшись в собственных волосах. Те прилипли к лицу, сбивались на лбу в потные кольца. Пальцы дрожали от спешки. Он вслепую шарил по земле в поисках своего пояса. Когда нашёл, тот уже был в грязи. Протерев его о штанину, он обмотал его вокруг талии, затягивая так крепко, что чуть не сбил дыхание.       — Отдай бельё! — прошипела Цзецзе, вырывая у него из руки узел ткани. — И отойди, ты у меня на подолах встал!       — А ты на моих туфлях! — шикнул он в ответ, попытавшись встать, пока она всё ещё нависала над ним, придерживая бельё.       Их вещи образовали настоящий хаос: спутанные рукава, оброненные шпильки, мешочек с серебром, который выпал у Вань Яна из-за пояса, катился в сторону. Он метнулся за ним, резко встал и стукнулся затылком о её плечо. Оба зашипели.       — Давай быстрее, пока нас не хватились! — Вань Ян, запинаясь, с трудом втыкая ноги в правильные штанины. — Твою мать, это не мои!       — А чьи, мои?! Надевай быстрее!       — Доберёшься до дома сама? — бросил Вань Ян через плечо, натягивая верхнюю рубаху и одновременно заплетая волосы в низкий хвост. Пот торопливо стекал с шеи под ворот.       — Ещё чего! — цзецзе повернулась, застёгивая последние застёжки. Её брови сошлись у переносицы. — Чтобы мне одной досталось, что сбежала от тебя? Доведи хотя бы до ворот!       Он хотел что-то ответить, но пальцы вдруг коснулись её запястья, случайно, когда он протягивал ей заколку.       — Ладно, ладно… Дай только… — замялся он. И вдруг замер. — Почему у тебя рука такая холодная?..       Она замолчала без ответа.       В тот же миг раздался резкий женский вскрик.       Они одновременно подпрыгнули от испуга, по телу прошлась волна жара. От стены, из глубокой тени, выскочили двое, юноша и девушка, тесно прижавшиеся друг к другу, как будто мир вокруг не существовал.       Их застигли врасплох, как воробьёв на чердаке. Девушка вскрикнула ещё раз, вырываясь из рук парня, и тот, бросив на близнецов короткий взгляд, схватил её за руку и рванул прочь.       Неужели они были там с самого начала?!       На секунду в темноте встретились взгляды. Вань Ян не дышал.       Он узнал его. Даже во мраке, даже в спешке — походка, узкий силуэт, лицо, которое вспыхнуло в памяти, как светлячок в ночи. И, стоило вырваться из темноты на свет, догадка подтвердилась. Это был тот же юноша. С приплюснутым, пухлым лицом и сальными волосами, зачёсанными в тонкий пучок. Ещё раз оглянувшись на вынырнувших из темноты близнецов, он с выпученными глазами бросился уводить оттуда девицу в ярких одеяниях.       Вань Ян медленно, с ужасом, повернул голову. Цзецзе тоже смотрела им вслед. Её лицо стало бледным.       — Он же… не узнал нас, да? — сглотнув, тихо выдавил Вань Ян, всё ещё держа в кулаке злосчастную заколку.       Цзецзе не проронила ни слова.       Он понял, что она имела в виду.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      Их развели по разные комнаты, стоило только переступить порог.       Вань Ян сидел в своей, ожидая. Ему было страшно. Он никогда не видел родителей настолько разгневанными, ведь никогда ещё он не влипал в такие серьёзные проблемы. Тишина стояла такая, что даже треск смолы в угольнице за стенкой казался оглушающим. Слуги не появлялись. Никакого чая, никаких постукиваний в дверь — даже тихого топота по коридору не было слышно. Он сидел на коленях у стены, выпрямившись, с поджатыми коленями, а сердце будто стучало сразу и в груди, и в горле, и в висках. Юноша даже не понимал, сколько времени прошло.       Наконец, две тысячи ударов сердца спустя, послышались шаги. Медленные, тяжёлые, идущие от восточного крыла. Каждый шаг отдавался в его груди. Скрипнула дверь.       В комнату вошёл отец.       Господин Вань был всё в том же тёмном халате, накинутом поверх ночной одежды — не успел даже переодеться. Пояс с медной пряжкой был затянут потуже, чем обычно. Он остановился у порога и посмотрел на сына, как на чужака. Лицо его было каменным.       — Сядь, — прорычал он, хотя Вань Ян и так уже сидел. — Нет… Встань. Встань, чтобы я видел, на кого я, по глупости, возлагал надежды.       Вань Ян медленно поднялся. Он не смел спорить.       — Вот ты какой, — продолжил отец, шагнув внутрь, сжав кулаки за спиной. — Сын рода Вань. Наследник. С честью, с именем, с домом. И ты… ты таскаешься по задворкам с собственной сестрой, потакая её безумству. Обманываешь нас, своих родителей. Ради чего? Ради её бредней?       Он сделал ещё один шаг. Тень от его фигуры упала на лицо Вань Яна.       — Сколько лет мы терпели всё? Истерики, капризы, отказ быть такой, какой положено девушке её крови. А теперь и ты заодно с ней? Потакаешь? Прикрываешь? Помогаешь сбежать на улицу, чтобы она могла таскаться в мужском? — голос его с каждым словом становился громче. — Позор, Вань Ян. Позор!       Вань Ян открыл рот, но слова застряли. Он опустил взгляд, и в полумраке комнаты его ресницы отбрасывали длинные тени на щёки.       — Она… она просто хотела немного свободы. Это не…       — Свободы?! — взревел его отец, и комната будто содрогнулась. — Ты смеешь защищать её передо мной?! После всего?! Она — не сын. И никогда им не станет. Она должна была слушаться, готовиться к замужеству, а не скакать с тобой среди лавок и орать, как задира с улицы!       Он подошёл ближе, резко подняв руку, но не ударил. Просто ткнул пальцем в грудь Вань Яна.       — Ты — мужчина. Ты должен был остановить её. Ты должен был стать примером, а ты… стал её тенью. Соучастником. Ты предал меня, и предал мать. Не из слабости, а из глупости. Из трусости.       Вань Ян стиснул зубы. Он не оправдывался, хотя кулаки у него сжались, а ногти врезались в ладони.       — Вы не понимаете, — тихо выдохнул он. — Она просто хочет…       — Заткнись, — перебил его отец, зло и резко. — Хочет! Ещё и хочет! Женщина в этом доме не желает — она слушается! Не согласна? Значит, нет ей ни места, ни имени. А ты, сын, если тебе так дороги её мечты, можешь уйти с ней. Будете вдвоём шататься по лавкам, пока не сдохнете с голоду.       Он повернулся к двери, всё ещё кипя от ярости, и именно в этот момент раздался мягкий, но отчётливый стук. И прежде чем отец успел вздохнуть, чтобы продолжить, дверь отворилась.       На пороге стояла госпожа Минь.       Его мать молча села рядом. Ни слова, ни вздоха, ни взгляда. Лишь холод. Сдержанный, неподвижный, густой, как зимнее утро без солнца. Её глаза, обычно тёплые при виде сына, были теперь пустыми, как неподнятая вода в старом колодце. Она даже не смотрела на него. Только вперёд, в никуда.       Отец провёл рукой по лицу и тяжело, с хриплым стоном, выдохнул.       — Мы потратили годы, — медленно проговорил он, — годы… чтобы вырастить из неё хоть что-то приличное. Потакали, терпели, прятали от слухов. А теперь — вот, — его халат расправился за спиной, как крылья хищной птицы. — Возможно, — произнёс он, не глядя на жену, — придётся продать её. В весенний дом. Пусть хоть так вернёт долг семье. Если, конечно, найдётся тот, кто купит её с таким нравом.       Слова ударили Вань Яна, как плеть.       Он не сразу понял, что вскочил. Сердце застучало быстрее, в горле, в ушах, в висках.       — Н-нет! — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. Он тут же опустился на колени и вжался лбом в пол, руки раскинув перед собой, как молящийся слуга. Пальцы задрожали. — Пожалуйста, дайте ей ещё год. Один только год! Я найду ей мужа. Достойного, не ниже капитана. Я… Я попрошу за неё кого-то из окружения Второго Генерала. Я уже… я слышал, один из его людей ищет невесту…       Он осёкся. Слова пересыхали на губах.       — Я обещаю, она станет женой, достойной имени рода Вань.       В комнате повисла тишина. Тяжёлая, как пепел.       Отец снова сел. Громко, резко, так что скрипнул деревянный каркас.       — Тебе повезло, — буркнул он наконец, — что ты служишь. Что нас теперь связывает не только кровь, но и честь. Я дам тебе год.       Он бросил взгляд на жену. Та чуть прищурилась, но не возразила.       — Один год, — повторил господин Вань. — Если не сдержишь обещания, то она уйдёт, куда я сам решу.       Вань Ян всё ещё не поднимал головы. Только прошептал:       — Благодарю вас… за милость…       Он встал с колен, не выпрямляясь полностью. Сверля взгляд в пол, он медленно вышел из комнаты, едва не запнувшись на пороге. Ноги будто налились свинцом.       Коридор встретил его тишиной, плотной и гулкой, как подземный грот. Будто весь дом замер, заледенел, замотавшись в одеяло страха и недосказанности. Фонари вдоль стен горели тускло, жёлтое масло в чашах потрескивало, будто тлела не лампада, а усталый нерв.       Вдалеке, за стенами усадьбы, по-прежнему веселился народ. Ночь совсем не думала заканчиваться.       Вань Ян, услышав фейерверки, прикусил губу. Он шёл медленно, чуть покачиваясь, как человек, только что переживший лихорадку. Тяжесть отдавалась в пятках. Холод пола проникал сквозь тонкую подошву и поднимался выше: в голени, в живот, в горло. Юноша пытался дышать ровно, но воздух резал ноздри, как в день, когда он простился с домом перед отправкой в гарнизон. Только тогда в груди была надежда, а теперь зудело что-то липкое, похожее на страх.       Он не чувствовал, как тряслись на руках пальцы. Только заметил потом, что ногти вонзились в ладонь, и кровь уже запеклась под одним из них. Пальцы были холодны, как мёртвая рыбья чешуя. Вдоль коридора мелькнула первая тень. Неясный силуэт. Быть может, одна из служанок, решившая пожалеть его. Но он не обернулся. Не сейчас, когда всё, что держало его на ногах — это мысль о ней по ту сторону стены.       На повороте он замедлился. Здесь, у северного крыла, было прохладнее: сквозняки, как всегда, проникали сквозь старые щели в ставнях. Ветер пах плесенью и засохшими травами. У стены стоял забытый поднос, на котором остались остывшие чаши. Видимо, кто-то не решился войти.       На мгновение он задержал взгляд на миске с рисом, и в этот миг в памяти всплыло что-то детское: как она, его дорогая сестрица, в семь лет выхватила у него такой же поднос и, смеясь, сбежала по лестнице, расплескав всю похлёбку. Тот звон фарфора… он сейчас отдал бы всё, чтобы снова его услышать.       Он двинулся дальше.       Теперь шёл быстрее, в спешке, которую не мог сдержать. Вань Ян не осознавал, как сжал зубы и как задрожал подбородок, хотя он ещё не плакал. Но внутри уже что-то кричало. Лента от пояса развязалась и волочилась за ним, как тонкая никому ненужная змейка.       У её двери он остановился.       Рука, которой он собирался постучать, дрожала. Юноша не постучал сразу. Сначала он приложил к двери лоб, лишь на мгновение, чтобы ощутить, что за ней точно кто-то есть. Затем выдохнул. Глубоко. Медленно. Как перед прыжком в холодную воду.       Потом поднял руку… и стукнул. Всего раз.       — Цзецзе? — голос Вань Яна был тише шороха. Он вошёл осторожно, и комната встретила его полумраком. Лампы не горели, только лунный свет, бледный и живой, пробивался сквозь узкое окно, ложась скошенной линией на пол. Он рассекал комнату пополам. Всё стояло на своих местах: низкий столик, ширма, подушки… но чувствовалось, как кто-то дышит в тени.       Он не звал снова. Просто подошёл к окну и присел, скрестив ноги. Спина сгорбилась, руки упали на колени, как в детстве, когда он ждал, пока она перестанет дуться после ссоры.       Тогда было легче.       А сейчас он будто сидел на краю скалы и не знал, сколько ещё осталось до падения.       — Цзецзе… мне жаль, — произнёс он, всё ещё не поднимая головы.       Ответ пришёл не сразу. И не оттуда, откуда он ждал. Не из темноты, не из угла…       — Зачем извиняешься? — голос эхом отозвался сверху.       Он задрал голову.       Её силуэт проступал над ним, высоко, на балке под потолком — как в детстве, когда она любила лазать по карнизам, прятаться на чердаке, дразнить всех своим упрямым молчанием. Только теперь в её голосе не было ни вызова, ни игривости. Только сухая, хрусткая усталость.       — Потому что… — тихо начал он, — тогда я правда не хотел говорить такого. Мне жаль, что…       Он сглотнул.       — Мне жаль, что ты услышала это именно от меня.       Наступила короткая пауза.       Тишина, в которую упал его голос, как камешек в пруд.       — …Ха, — хмыкнула она, и на миг в этом звуке промелькнула прежняя дерзость, — будто ты в самом деле мог обидеть меня такой глупостью.       Доска под её ногами скрипнула. В одно движение, будто она не прыгнула, а просто плавно шагнула вниз, девушка опустилась рядом с братом и мягко приземлилась на край окна. Присела, как кошка, с прямой спиной, с гордо поднятым подбородком. Только теперь, в косом лунном свете, он заметил на её щеке свежий, тёмный след. Как мазок кисти по фарфору.       Внутри у Вань Яна что-то сжалось.       — Это… — он не смог закончить, но взгляд сам говорил за него.       — Отец, — спокойно ответила она, не отводя взгляда.       Он молчал.       — Не потому что я не смогла защититься, — добавила она спустя мгновение. — А потому что сама позволила ему.       Она чуть повернула голову, чтобы он видел след лучше. Щека её пульсировала. Кожа опухла на месте алого отпечатка. Смотрела прямо на него. И на лице её не было ни стыда, ни злобы, только невозможная усталость.       — Не делай такое убогое лицо, будто жалеешь меня. Меня из-за тебя коробит.       Вань Ян резко отвёл глаза.       — Я не жалею, — выдохнул он, — я просто…       Но вновь не закончил. Цзецзе тоже молчала. Лунный свет пробегал по её распущенным волосам, делая их почти белыми у висков. Даже сейчас, пережившая гнев родителей, она продолжала казаться дикой.       — Раньше на тебя никогда не поднимали руку, — прошептал Вань Ян, стараясь скрыть свою печаль. Его разум метался среди колючих мыслей. Цзецзе молчала, продолжая глядеть в окно. Свет высветил изгиб её скулы и линию губ, которая дрогнула на мгновение, но тут же замерла. Тогда она наконец повернула голову, но не к нему, а просто в сторону. Лениво, почти отрешённо.       — Какая разница? — голос её был спокоен, но с сух. — Рано или поздно это бы случилось. В конце концов, я никогда не была любимым ребёнком в семье.       Слова повисли между ними, как тяжёлое покрывало. Вань Ян чуть подался вперёд, будто хотел её остановить, разубедить, но не нашёл слов. Лишь выдавил:       — Цзецзе, не говори так…       — А что? Я же правду говорю, — прошептала, вытягивая тонкую прядь волос и наматывая её на палец. — Недавно к нам приезжал дядюшка. Помнишь его? Тот, что всегда приносил засахаренные каштаны. Так вот, вместе с отцом они не заметили, как охмелели. Сидели за чайным столом, пили крепкий настой, смеялись, — она резко бросила прядь и выпрямилась, уперевшись спиной в раму. — Я тогда из любопытства спряталась, чтобы послушать, о чём они говорят. Как в детстве. Просто… захотелось снова стать той девчонкой, что верит, будто если замрёт и не дышит, то услышит что-то важное. И в самом деле услышала, что хотела.       — И… о чём они говорили? — голос Вань Яна дрогнул. Он знал, что не хочет слышать ответа, но не мог не спросить.       — Что родители никогда не хотели, чтобы я рождалась.       Вань Ян будто услышал удар. Не звук — ощущение. Внутреннее, тяжёлое. Сердце сжалось, язык онемел. Он чуть приоткрыл рот, но не знал, что сказать. Она же говорила это так… просто. Без слёз. Без жалости к себе. Взгляд её был направлен куда-то за окно, к тусклому саду, в котором ветер тихо колыхал листву.       — Наша мать долго не могла забеременеть. Они пытались годами. Делали подношения, возили амулеты, обращались к лекарям, просили монахов. Потом всё-таки получилось. Ещё до того, как узнали пол… они были уверены: это будет сын. Они просили только об одном — мальчик. Наследник. Продолжатель, — она опустила взгляд на руки, легко сцепив их в замке. — Потом им сказали, что детей будет двое. Близнецы. Они обрадовались, но не из-за меня…       Она криво усмехнулась.       — Меня оставили только потому, что мы вместе делили утробу.       Вань Ян смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Его дыхание стало неровным. Он и представить не мог, что весь этот год, пока его не было, она носила на сердце такой ужасный груз. Глаза его постепенно наполнялись влагой, не решаясь вылиться слезами.       Цзецзе, заметив это, нахмурилась, словно не понимая его слабости.       — Эй, — произнесла она сухо, слегка подтягивая уголки губ в холодной усмешке, — хватит сопли распускать. Будто бы ты не ожидал, что такое может быть. Мир не для слабаков, Вань Ян.       Он опустил взгляд, не в силах спорить, но потом вдруг тихо, почти взволнованно, произнёс:       — Цзецзе… Ты не заслуживаешь этого.       Она медленно подняла глаза, встретилась с его взглядом и чуть смягчилась.       — Может быть… но я справлюсь, — голос чуть дрогнул. — Я умею бороться.       Вань Ян не выдержал и осторожно приблизился, обнимая её за плечи. Его руки дрожали, но крепко держали её, словно пытаясь передать всю свою поддержку.       — Я обещаю тебе, — сказал он тихо, прижимая её к себе, — ты тоже пойдёшь в армию. Когда в следующий раз будут набирать новобранцев в ряды Первого Генерала, я вернусь и упрошу его взять… моего очень талантливого друга. Мне плевать, если родители рассердятся. Я буду рядом. В армии за тобой присмотрю. Никто не посмеет тебя обидеть. Просто… всего год. Пожалуйста, цзецзе, постарайся всего год вести себя, как обычная девушка. Я сказал им, что через год найду тебе достойного мужа. Я не хочу, чтобы они передумали, пока меня не будет рядом.       — …Ладно, ладно. Как скажешь, — с усмешкой выдохнула она, едва заметно наклоняя голову в сторону. — И вообще, это я должна буду за тобой присматривать. Уж тебя обидеть полегче будет.       Голос её звучал по-прежнему усталым, будто прошёл через пепел, но теперь в нём появилась и новая нота, как первый звон стеклянного колокольчика на ветру. Шутка, не злость. Уголки её губ чуть дрогнули, и на мгновение перед ним вновь возникла та девчонка, что бегала босиком по саду с повязкой на лбу и самодельным луком за спиной, воображая себя генералом.       — Цзецзе… — произнёс он с лёгким укором, почти как в детстве, когда она слишком громко смеялась над его ошибками в каллиграфии. — Ну перестань…       — Что перестать? — она повернула голову, поднимая на него одну бровь. — Признавайся, часто тебя задирали, пока служил?       — Никто меня не задирал! — с слишком быстрой горячностью выпалил он, и засмеялся, начав теребить край рукава. — Просто у них юмор своеобразный…       Цзецзе фыркнула. Не громко, беззлобно, просто так. Она облокотилась о подоконник, прикрыла глаза, и угол её рта вновь дрогнул. Комната наполнилась тихими разговорами, и среди них, среди дрожащих лунных теней и дыхания двух искалеченных душ, родилась — не вдруг, не вспышкой, а медленно — новая надежда. Тонкая, как ниточка молодого льна.       А потом наступила ночь.       Настоящая, глубокая, тянущаяся, как река без берега. Они больше не говорили. Просто сидели рядом, опершись плечами, вдыхая прохладный воздух сквозь щели в рамах. Цзецзе задремала первой, урывками, не до конца отдаваясь сну, словно зверь, что боится спать на открытом месте. Вань Ян остался бодрствовать чуть дольше. Он держал в руках иглу и пару купленных перчаток. Порой укалывая пальцы, он смотрел на неё: на её испачканное лицо, на раненую щёку, на волосы, спутанные, будто их теребили чужие пальцы. Он запоминал каждую линию, каждый перелив в свете луны. Запоминал, и продолжал работать.       На следующее утро, когда она проснулась одна, с лёгким подрагиванием век и чувством, будто не спала вовсе, комната уже была другой. Воздух изменился: в нём теперь не было вчерашнего холода, только лёгкая прохлада, как перед дождём. С улицы доносился шорох. Кто-то смахивал пыль с дорожек. Где-то скрипнули ставни.       Она поднялась медленно, сев на край постели, как делала всегда, и сладко потянулась.       Вань Яна уже не было. Он ушёл быстрее, чем успели пробиться первые лучи солнца. На покрывале, где он провёл последние часы, остался лишь его подарок: пара перчаток. Но главное было в другом…       К каждому из пальцев — неровно, чуть косо, но крепко — были пришиты тонкие металлические дротики.