Исправление генерала

      Далеко-далеко на севере, на краю империи Жэнь, там, где суровые ветра морских вод встречались с дорогами торговых караванов, затерялась деревня Линь. Её дома из серого камня теснились вдоль узких земляных улочек, крыши были покрыты потемневшей соломой, а из-под старых ворот веяло запахом прелых сетей и сушёной рыбы.       Голод был здесь частым гостем; иногда торговые суда привозили немного зерна или соли, но забирали куда больше — шкуры, улов рыбаков и подающую надежды молодёжь. Драконы в этих краях встречались редко. Но те, что попадали сюда, были слабы. Больны, отданы за бесценок или брошены хозяевами за провинности. Немногим из них нравилось жить в такой скудости. Вечно мерзнуть, питаться объедками, слушать завывание ветра… Лишь паре северян, позорно побеждённых много лет назад, суровые ночи напоминали о родном доме.       Вдоль главной дороги, противясь суровым ветрам, стояли дома зажиточнее других, но и они были низкими, с выцветшими воротами и привязанными над ними тряпичными оберегами от злых духов. Солдат в деревне почти не видели. Лишь редкие отряды Четвёртого Генерала проходили мимо, исчезая в близлежащих лесах, и каждый житель кланялся им скорее из осторожности, чем из уважения.       Прямиком из этой деревни, тесно примыкающей к морскому порту, накануне заката отплыли трое. Два генерала и один южный принц. Спустя короткое время вслед за ними поднял паруса другой корабль, и на его палубу не ступила нога ни одного мужчины — лишь женщины и девушки заняли места под свистом ветра. Когда же небосвод погрузился в густые сумерки, оба судна давно исчезли за линией горизонта. Только ночь принесла с собой бурю. Волны взметнулись до небес, причалили лодки, а реки у пристани окрасились в красный цвет…       Но то, полно, была третья стража. Третья стража, когда в самом сердце деревни Линь, в излюбленной местными питейной лавке, стоял такой шум, что его можно было услышать ещё на подходе к площади.       Внутри всё утопало в дыму масляных ламп. Дешёвое рисовое вино лилось потоками. Сын хозяина, пухлощёкий молодой человек, отмечал свой двадцатый год, и потому столы ломились от жареного мяса, острых похлёбок и старых корзин с пирожками. Мужчины смеялись, стучали чашками, а дешёвые куртизанки с пёстрыми лентами в волосах сновали меж столами, разливая напитки и бросая приглушённые шутки. Среди них затесалось и двое драконов. Другие рабы, не привлекая к себе внимания, сидели вдалеке за общим столом и старались не шуметь лишний раз. Их голоса терялись в гомоне праздника.       Недалеко от них, под резной балкой, где шум глушился низким гулом разговоров, четверо мужчин сидели за круглым столом, склонившись над опорожнёнными кувшинами. Они смеялись так, как могут смеяться лишь старые друзья, которых судьба размела по разным дорогам. И всё же, спустя много лет, они встретились за общим столом.       Первого — солдата с лицом, обветренным степными ветрами — звали Линь Чжоу. Его широкие плечи и выправка выдавали долгие годы в строю, а на висках уже серебрились первые пряди. Он носил простой тёмный стёганый халат, подпоясанный потертым ремнём, и даже здесь, в питейной лавке, спина его оставалась прямой, словно он всё ещё стоял на плацу.       Рядом сидел Сунь Юйчжан. Он был младшим чиновником при местном управлении, с аккуратно подстриженной бородкой и длинными, ухоженными усами, спадающими к уголкам рта. На нём был светлый, местами поношенный льняной халат. Скромный, но всё же дороже одежды соседей. Мужчина, в отличие от своих знакомых, говорил размеренно и часто прикрывал рот ладонью при смехе, как того требовал этикет. Однако глаза его блестели порой, когда вспоминалась беззаботная молодость.       Третьим был Хоу Лян, худой и сутулый, с вечно покрасневшими глазами. Свою лохматую причёску он, казалось, не трогал уже несколько дней. На старом сером халате виднелись старые пятна вина, а на груди болталась амулетная верёвка, потерявшая былую яркость. Хоу Лян, давно потерявший своё место в мире, смеялся громче всех и наливал себе чаще, чем остальные, но в голосе его иногда проскальзывала незнакомая другим горечь.       Последним из них, самым старшим, был Чэнь Фэнъюй. Широколицый дородный детина с густыми бровями. На его руках красовались вечные мозоли, а под ногтями, несмотря на праздник, оставалась земля. Он меньше других говорил о себе, но, когда упоминал жену или детей, уголки его рта мягко поднимались.       Линь Чжоу вновь поднял кувшин, разлив вино по глиняным чашам, и, обведя друзей взглядом, сказал с короткой, уверенной усмешкой:       — Говорю вам, к осени Северное Море будет нашим. Войска уже собраны. Эти драконы с севера не воины, а простые дикари: думают, что могут запугать нас своими нападками, но мы просто ещё не ступили на их землю…       — Было бы чем гордиться, — Сунь Юйчжан приподнял бровь, легко вертя чашу в пальцах. — За каждым словом победы — сто списков с именами мёртвых. К тому же, если верить молве южан, прошедшая давеча речь окончилась весьма… необычно.       — Победы, речи… Какая разница? — хмыкнул Хоу Лян. — Когда война — это значит вино будет дешевле, женщины сговорчивее, а песни громче. Пока они там режут друг друга, мы тут будем пить и вспоминать, как в детстве крали с пристани сушёную рыбу.       Линь Чжоу, крепко сжав свою чашу, смерил нищего грозным взглядом.       — Везёт тебе, пьяница, что ты мне как брат. Другого за такие слова я бы вмиг поколотил. Но ты милостью моей не играй, а следи за языком.       Хоу Лян скривил губы и цыкнул, отмахнувшись от предостережения. За всю жизнь он не раз сталкивался с вящими угрозами и успел к таковым привыкнуть.       В тот же момент по залу пронеслась толпа старых куртизанок, неся подносы с дымящимися чашами улюлюкающим мужчинам. Кто-то за соседним столом грохнул в бубен, а двое пьяных торговцев начали спорить о цене солёной рыбы, хватая друг друга за рукава. Было шумно. Лишь из угла, где сидели рабы, доносилось тихое, глухое бормотание на их языке. А за окном, сквозь запотевшую бумагу, уже пробивался холодный, сырой ветер с моря.       Среди собравшихся Хоу Лян заметил молодую на вид нюйлун, исхудалую, но одетую в знакомый наряд. Она много лет была прислугой в этой лавке, и когда он позвал её, как бродячую кошку, поманив к себе ладонью, та покорно подошла. Она захватила с собой полный кувшин вина. Пьяница не мог разобрать Пяньи ли это, или же Чоу. Быть может, и вовсе Дабо? Перед глазами всё плыло и кружилось. Единственное, что он заметил — это аккуратный ровный нос, кривящийся в отвращении.       Молча подойдя к их компании, она почтительно поклонилась и стала подливать вино. Чэнь Фэнъюй, тихо улыбнувшись, но не отпуская чашу из рук, медленно сказал:       — В самом деле, старина. Ты так говоришь, будто война никогда не доберётся до твоих дверей. Но когда она придёт, то твой дом не защитят ни песни, ни женщины.       — Было бы, что защищать, — отмахнулся Хоу Лян.       Он одарил красивую нюйлун масленым взглядом и засмотрелся на прикрытые тонкой тканью перси. Всё-таки, это была Дабо. Разлив гостям вино, она хмуро покосилась на Хоу Ляна и, перед тем, как покинуть их, хлестнула его хвостом по щеке. К её благополучию, Хоу Лян остался доволен. Он с ухмылкой провёл пальцами по щеке.       — Ну-ну… Какая дерзкая. Мне даже нравится.       Сунь Юйчжан, наоборот, разозлился и стал приглаживать усы.       — Нравится? Ты, Хоу, всё ещё путаешь забаву с порядком. Нюйлун должны знать своё место. С ними ведь ещё сложнее, чем с их мужчинами. Раз зазнаются — завтра уже будут сидеть рядом с нами, а послезавтра возомнят себя хозяйками.       Чэнь Фэнъюй медленно повернул чашу в руке и покачал головой.       — А я вот думаю, что слишком строг ты, А-Чжан. Дракон ведь сродни скотине: скот нужно держать в стойле, да, но и кормить вовремя, и по шерсти гладить. Тогда он и молоко даст, и поле вспашет. С добром к ним — и пользы больше будет.       — Пользы? От этих тварей? Ха! — резко рявкнул Линь Чжоу, и стол дрогнул от его кулака. — Лягушки вы на дне колодца. Пока они живут, то будут ждать момента, чтобы перегрызть нам горло. Видели вы их глаза? Там нет покорности, только ненависть. Я слышал от товарища, как один такой раб ночью перерезал горло своему хозяину и сбежал за северные земли. Их бы убивать сразу, как Третий Генерал говорил.       — И с чего ты вдруг о Третьем Генерале заговорил? Помнится, к нему ты так и не подался, — подметил Сунь Юйчжан.       — Думаешь, выбор мне дали? Куда назначили, туда и подался. Спроси меня, где бы я сам хотел быть, и я тебе скажу, что в войске у генерала Мо.       — Ну-ну. Так его восхваляешь, а послушать молву о недавних его делах… Даже не знаю, то ли поддержать тебя, то ли дураком назвать…       Линь Чжоу ударил по столу.       — Клевета это всё! Не стыдно тебе такое говорить о наших героях? Добились бы мы без них таких успехов в войне? У Второго Генерала хватка железная. Он в одиночку держал линию у Яшмового Дворца, когда другие уже с ног валились. Стоял, как камень в бурной реке. А у Первого Генерала ум как острие копья: он выигрывает битвы, ещё до того как в них вступает. У него наверняка уже готов новый план наступления. А Третий…       — А Третий, говорят, в отставку хотел податься, — перебил сунь Юйчжан. — Чем дольше живёт, тем меньше ведает, что творит. Не спорю, он и раньше был таким, но чем дольше время течёт, тем сложнее мне его оправдать. Бедный теряет рассудок. Иначе как объяснить, что вот уже двадцать лет он держал при себе южного принца этого отребья?       — А что, не очевидно? — упёрся Линь Чжоу. — Чтобы эти отбросы знали, какая каждого из них ждёт судьба. Да и к чему твои сомнения, если казнь уже прошла?       — Казнь прошла, не спорю. Но кого не спроси — никто того не видел. Не даром с юга молва ползёт, что…       — Молва, молва! Всё молве веришь, а ты разбери, что из того правда, а что нет! Или ты что же, против своих подался?!       — А про Четвёртого, кстати, что скажешь? — вмешался к ним Чэнь Фэнъюй, удерживая взбалмошного солдата за плечо. — Говорят, он отряд тренирует, куда одних женщин набрал.       — Этот умник собрал себе армию из баб? Ха! Что они, чай ему заваривают? Или ложе греют? Вот что бывает, когда человек вдруг ни с того ни с сего власть получает. Зря его народ выбирал.       Линь Чжоу не удержался и с силой стукнул пьяницу по голове, так, что тот прикусил язык.       — А ты всё на народ жалуешься. Прислушался бы к нему хоть раз, глядишь, и бродягой бы не стал.       Хоу Лян, фыркнул, не поверив ни слову, и пригубил с горла. Много лет тому назад он позабыл, каково это, стоять со своими друзьями наравне, и не хотел о том вспоминать: такие воспоминания простым вином запить было нельзя.       — И всё же, в чём-то наш старик Сунь да прав. Молва о Третьем Генерале ходит разная, но как спросишь — ничего хорошего не скажут. Люди порой боятся его больше, чем враги. Герой, который пугает свой народ…       — Герой! — подчеркнул Линь Чжоу, так что головы за соседними столами обернулись. — Да, он жесток, но он всегда был таким. Думаешь, почему так быстро пало перед ним Южное Море? Да мы ликовать должны, что такой человек воюет за нас! Если бы все были мягкими, как ты, старина Чэнь, нас бы давно уже смыло в кровавой реке.       Хоу Лян, откинувшись, с кривой усмешкой смотрел на их ругань и лениво потирал ушибленную голову:       — Да, спорьте, спорьте. Для одних он герой, для других — чудовище. А для меня он просто ещё один человек, имя которого будут орать, пока кто-то разливает вино.       Он отвернулся от них, взглянув в другой конец питейной лавки. Там, почти под самой лестницей, где тени от ламп колыхались на стенах, одна из рабынь протискивалась между столами, держа в руках поднос с глиняными чашами.       Её звали Пяньи. Именем, которое никто из приезжих людей никогда не произносил с уважением. Когда-то у неё, конечно, было другое имя, красивое и звучное, данное при рождении в Восточном Море. Имя, что знали только её сёстры по несчастью и те редкие попрошайки, остающиеся с ней вечерами позади дома, чтобы разделить пополам всякое горе. Это имя давно потерялось за криками и хлёсткими ударами господ.       Пяньи двигалась тихо, с опущенной головой, избегая встречаться взглядом с людьми. Поднос в её руках уже слегка дрожал от усталости. Не сосчитать, какой круг она прошла за этот вечер. Но глаза её, узкие и блестящие, всё равно выдавали ту кровь, которую не могли скрыть ни грубая одежда, ни бледные песчаные волосы.       Заметив её, краснолицый купец с жирными пальцами ухватил её за локоть, так, что чаши на подносе звякнули. На руке его были нанизаны персти, а одежды казались слишком яркими. Не местный, быстро понял Хоу Лян.       Он сказал ей что-то, и она дёрнулась, но тут же снова замерла, как будто внутри всё сжалось в тугой комок. Пяньи ответила гостю тихо, едва шевеля губами. Тогда купец уже грубо рванул её к себе. Чашка скатилась с подноса и разбилась на каменном полу. Вино разлилось тёмным пятном. Купец не обратил внимания: одной рукой он прижал Пяньи к себе, другой обхватил за талию, и, тяжело дыша, повёл к боковой двери, ведущей в узкий коридор.       Она не сопротивлялась. Поднос в руках остался пустым. Шаг за шагом, словно в вязкой воде, она позволяла вести себя прочь, и лишь один раз медленно подняла глаза, встретившись с пристальным взглядом раба в углу. Его губы сжались, но он остался сидеть, склонив голову, будто ничего не видел. А в зале всё шло своим чередом: смех, стук чаш, звон монет. В шуме праздника никто не обратил на них внимания.       Хоу Лян проводил купца с рабыней ленивым взглядом и шумно втянул в себя остатки вина.       — Видали? — хмыкнул Сунь Юйчжан, тоже наблюдавший за произошедшим. — Как я и сказал. Вот для чего они нужны. Угодить хозяину, налить вино, согреть постель. Всё честно, всё по природе вещей. Для того их и держат. Зачем им свобода? Рука хозяина должна быть сурова и непреклонна, чтобы они никогда не забывали своего места.       Он осторожно отпил из чаши, так, чтобы ни капли не осталось на губах. Слова его лились легко, будто он обсуждал товар на рынке. В ответ Чэнь Фэнъюй покачал головой.       — Это слишком. У меня на ферме живёт трое рабов. Да, они работают за еду и крышу, и я имею над ними власть, но иной раз их жальче, чем собственных родных. Один из них каждую весну чинит плотину так, чтобы вода не затопила мой дом, и делает это лучше любого человека. Они тихие, трудятся честно. Если к ним по-человечески, а не кнутом, то они и отвечают по-человечески.       — … отвечают по-человечески, — повторил Хоу Лян, кивнув так, что его всклокоченные волосы качнулись. Он потянулся за пирожком, но тот выскользнул из пальцев, и он поднял его с пола, стряхнув крошки. — Вот! Старина Чэнь прав.       Линь Чжоу с раздражением стукнул чашей о стол. Вино плеснулось на край и скатилось каплями по его крепким пальцам.       — Глупцы! Пока вы верите в их покорность, вы забываете, что в глубине они всё ещё звери!       Хоу Лян, засмеявшись с набитым ртом, щёлкнул пальцами, и звук прозвучал почти как удар ножа по дереву.       — Ах ты, Линь! Всегда громко, будто на плацу. Ты что, думаешь, твоя ярость их остановит? Я вот вижу их каждый день: пьяные, голодные, усталые… Та же жизнь, что у нас. Что мне с того, что они драконы? Пока они носят воду, чистят хлев и чинят дома, мне всё равно, какие у них зубы или когти. Может, я потому и жив, что не чураюсь нищеты и падших.       Сунь Юйчжан презрительно сощурился.       — И правда, говоришь как последний нищий.       — А я им и являюсь, — спокойно бросил Хоу Лян, и угол его губ дрогнул в усмешке.       Вокруг звон чаш и весёлый гомон перекрывали их спор. В это время за соседним столом кто-то встал, перевернув чаши, и начал петь похабную песню про жену старого солдата, а раб-дракон в углу вдруг поднял голову, прислушиваясь. Его уши смешно задёргались.       — А мне вот кажется, что Линь Чжоу прав, — вздохнул Сунь Юйчжан. Он заявил это негромко, но так, чтобы услышали все. — Ни раз доводилось мне слушать, что северные драконы в своих бойнях не щадят никого, даже детей. Вот почему мы сражаемся с ними. Опустив этих варваров до рабов, мы сделаем Поднебесной одолжение.       — Или, — вставил Чэнь Фэнъюй, покосившись на старого друга, — наполним чьи-то сундуки. Правда же?       Хоу Лян, глядя на хмурые лица друзей, громко расхохотался. Он хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули полупустые чаши:       — Да что вы всё о крови да о золоте? Давайте лучше выпьем за то, чтобы мы через десять лет снова сидели тут, и чтобы ни один из нас не сидел по другую сторону стены!       Чэнь Фэнъюй кивнул, но в его глазах мелькнула тень, которую заметил только Сунь Юйчжан. Четыре чаши опустели одна за другой.       Кто-то громко заржал; пьяный торговец врезался в стол с костями, сбив их на пол; куртизанка с пёстрыми лентами подпевала мужчине на столе. Из коридора, куда ушёл купец с Пяньи, донёсся глухой стук, будто кто-то ударился о стену, но в шуме праздника никто, кроме рабов в углу, не обратил на это внимания.       А они, четыре давних друга, так и не закончили свой спор.       К восходу солнца в питейной лавке не осталось ни одного живого человека.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      К полудню следующего дня в Цветочном Саду воцарилось беспокойство. Сначала оно было тихим, похожим на лёгкий ропот листвы. Затем стало ощутимым. На выложенных разноцветным камнем дорожках стоял густой, почти медовый аромат цветов. Он словно опутывал дыхание и превращался в тяжёлую вуаль над садом. За высокими резными дверями, отделявшими покои достопочтенного казначея от мира, не стихал шорох бумаги, скрип кистей и мерный стук счётных камней. Лю Дэмин был погружен в расчёты. Он не показывался миру уже второй день.       В галереях и павильонах его наложники переговаривались шёпотом: одни тревожно гадали, не случилось ли с господином беды, другие — с обидой замечали, что их милость и чарующие взгляды оказались бессильны перед бездушными свитками и шёлковыми мешочками с золотом. Самые младшие, не знавшие ещё терпения, ходили по саду с потухшими глазами, то и дело выглядывая к закрытым дверям, словно надеялись, что они распахнутся и вернётся обычный ход жизни. И только старшая из них, уже видавшая столь долгие уединениям, сохраняла видимое спокойствие. Терпение.       Следовало поскорее навести порядок… Потому по боковой аллее, огибающей пруд с лотосами, двигалась странная парочка. Ань Сянь, в котором холодная решимость переплеталась с раздражением, волок за собой Хуан И. Он вцепился ему в рукав так, будто боялся, что тот сбежит при первом удобном случае. Что было правдой.       — Не пойду и всё! — возмущённо выдохнул Хуан И, цепляясь за всё, что попадалось под руку: за колонну, за край каменной скамьи, даже за тонкий ствол молодой сливы. — У меня там тигель остывает, эликсир закипает, опыт не закончен! Я выращиваю кристалл озарения из чистейшей росы с лотосов. Если я уйду, он прорастёт тоской и превратится в большую редьку! Ты хочешь лишить Поднебесную озарения ради редьки?!       — Подождёт твоя редька. Сначала разберись со своим питомцем.              Ань Сянь даже продолжал тянуть его вперёд, стиснув зубы. Восточный Генерал, пытаясь хоть как-то выиграть время, упёрся пятками в плиточный пол. Потом умело вывернул руку и зацепился за край столба, но Ань Сянь легко разжал его пальцы. Возмущению Хуан И не было предела.       — Почему я?!       — А кто, я? — парировал Ань Сянь. — Я могу развеселить. Составить компанию. Разделить ложе… — уголок его губ изогнулся в ленивой усмешке. — А успокаиваешь его ты. У тебя в этом пятидесятилетний опыт. Так что вперёд!       Они припирались до самой двери. Хуан И то цеплялся за дверной косяк, то пытался вывернуть руку, а Ань Сянь, не переставая тянуть, перехватывал его за плечо или за пояс.       Когда они подошли к массивным лакированным дверям, украшенным резьбой по чёрному дереву, стражники молча распахнули створы. Изнутри веяло прохладой и лёгким ароматом благовоний. Тёмно-жёлтые шторы мягко колыхались от сквозняка, и в глубине комнаты уже виднелась фигура достопочтенного казначея. Он сидел, склонившись над столом, и ни на что не обращал внимания. Ань Сянь остановился прямо на пороге и, не ослабляя хватки, резко повернул Хуан И лицом к себе.       — Не желаю! — зашипел Хуан И прямо в лицо Ань Сяню, так, что стражники едва заметно переглянулись. — Сколько раз я тебе говорил, что это бессмысленно? Он же… он опять будет смотреть на меня этими глазами, будто я в чём-то виноват!       — А ты хочешь, чтобы он на меня этими глазами смотрел?       — Может и хочу! Разве не ты нашёптывал про себя, чтобы Шу-сюн поскорее исчез? Ну так вот, желание исполнено! С последствиями разбирайся сам!       — Не буду, — коротко отрезал Ань Сянь и пихнул Хуан И внутрь. Стражники, давно привыкшие к подобным сценам, молча наблюдали за спектаклем. Хуан И возмущённо зашипел, но в шипении его уже звучала обречённость. Двери закрылись перед ним, словно решётка.       Не отрывая от выхода глаз, он попятился назад и едва не врезался в резной стол с фарфоровыми чернильницами. Тут же поднял голову Лю Дэмин. Его глаза медленно скользнули от двери к гостю, и на лице промелькнула тревога. Однако, не успел тот сделать и вздоха, казначей вернулся к своей работе.       Хуан И неловко переминался с ноги на ногу, ожидая, что его воспитанник снова поднимет взгляд, но тот даже не шелохнулся. Его голова была склонена над высоким столом, заваленным свитками, записями и аккуратно перевязанными пачками бумаг. Лампа с тонким нефритовым абажуром отбрасывала мягкий золотистый свет, но тот не согревал; в комнате царила сухая, канцелярская прохлада. Пахло чернилами и свежесрезанным бамбуком.       — Я… э-э… пришёл, — осторожно начал Хуан И, пытаясь зацепить чужое внимание.       — М-м, — Лю Дэмин слабо кивнул. Тёмные брови чуть приподнялись, но глаза не оторвались от мелких, плотно выведенных иероглифов. — Можешь зайти немного позже? Я очень занят.       — Почему позже? — Хуан И шагнул ближе, покосившись на башню из пергамента. — Я, может, помогу…       — Не стоит, — отрезал Лю Дэмин, уже машинально, не отрываясь от чтения. Его губы беззвучно шевелились, следуя строчкам, а пальцы быстро, почти нервно, перелистывали страницы, словно он искал что-то конкретное.       Хуан И прищурился. Он знал этот трюк слишком хорошо: стоило его воспитаннику сильно из-за чего-то разволноваться, как он тут же закапывался с головой в работу, будто бумаги в самом деле могли скрыть его от мира. Однажды, много лет тому назад, когда он впервые погрузился в такое состояние, то не выходил из канцелярии целых три лунных цикла. Так увяз в подсчётах и пересмотрах отчётов, что лишил бедных людей работы, и те от тоски и скуки ушли в отпуска. Вытащить оттуда упрямого господина удалось только через месяц, ценой долгих уговоров, хитрых уловок… и одного подмешанного в чай снадобья.       Хуан И больше всего боялся, что вновь повторится эта история. Если так случится, совесть точно загрызёт его изнутри. Понимая это, он вздохнул и опёрся ладонями о край стола, чуть наклонившись вперёд, и понадеялся, что сегодня обойдётся без хитростей.       — Ты ведь даже не слышишь меня, да? — тихо сказал он. Не упрекал, просто констатировал.       Лю Дэмин кивнул и всё равно не поднял глаз. Его пальцы с аккуратными ногтями скользнули по пергаменту, придерживая тот от заворачивания Другой рукой мужчина сделал быструю, чёткую пометку в углу страницы и пробормотал что-то себе под нос — неразборчивое, но явно относящееся к записям.       — Какой грубый. А я, между прочим, пришёл сюда не для того, чтобы смотреть на твою макушку. А-Сюань, дай глазам отдохнуть, — продолжил Хуан И. Голос его был мягким, почти воркующим. Этим самым голосом он когда-то мог запросто успокоить капризного мальчишку и уговорить его на что угодно: выпить горькую микстуру, извиниться перед взрослыми или даже помочь отцу. Увы, тому «мальчишке» теперь было пятьдесят. Старые фокусы больше не работали на него. Карие глаза неустанно скользили по строчкам, а правая рука уже тянулась к следующему свитку, лежавшему на краю стола. Пальцы осторожно разворачивали пергамент, как будто в нём был секрет, требующий срочного прочтения.       Ни единого признака, что он услышал. Лишь лёгкое движение кисти, отмечающей что-то на полях.       Тогда Хуан И, не повышая голоса, обошёл стол и выставил руку прямо перед чужим лицом, перекрыв обзор на бумаги.       — Хватит, — сказал он настойчивее.       Лю Дэмин моргнул, но не отвлёкся. Он лишь слегка наклонил голову, чтобы глянуть поверх ладони Хуан И на документ, который оставался в руках.       — Подожди немного, вот только эту страницу дочитаю…       Потом, с той же почти ленивой, но упрямой ловкостью, он встал с места и отступил на шаг вбок, обогнув своего наложника.       — А-Сюань… — начал было Хуан И, но казначей уже шёл вдоль длинного стола к другой стопке свитков. Он ухватил верхний, прижал к груди, а затем, отстранившись, развернул так, чтобы продолжить чтение на ходу.       — Ты зря переживаешь, господин Хуан. Я вовсе не беспокоюсь. Три группы уже разыскивают его на севере, востоке и на юге. Лучшие люди в деле. Его вернут до захода солнца, а мне пока… пока надо это всё упорядочить. Работы вдруг тьма навалилась, сам видишь.       — А это не слишком… радикально? — Хуан И, сглотнув, мягко поймал его за локоть. — Такой масштаб из-за одного пропавшего?       — Радикально? — повторил Лю Дэмин, как бы обдумывая слово. — Нет. Нет, это просто… меры. Предосторожность. Сам ведь понимаешь, если кто-то лишний узнает, то проблем не оберёмся.       Он снова сделал шаг в сторону, погружаясь в чтение, создавая вокруг себя невидимую стену, такую же непроходимую, как эти проклятые небесные шторы вокруг Цветочного Сада. Хуан И недовольно сморщил нос и двинулся следом, шаг за шагом, держась на таком расстоянии, чтобы казначей чувствовал его присутствие и не мог уйти из поля зрения.       Лю Дэмин, не сдаваясь, ускорил шаг, но в покоях было некуда бежать: только стены, шкафы с бумагами и заваленный стол. Вскоре он оказался прижат спиной к углу между полкой и стеной. Тогда Хуан И перестал терпеть и резко поднял руки и упёрся ладонями в стену по обе стороны от казначея.       — А-Сюань, — без тени улыбки произнёс он, — посмотри на меня.       Повисла пауза. Ещё один пробег взглядом по строчке… и только после Лю Дэмин нехотя оторвался от свитка, будто расставаясь с чем-то жизненно важным. Он, молчаливый и неподвижный, встретился с Хуан И прямым, тёплым и совершенно не привычным для него взглядом. Карие глаза стали более осмысленными, но в них ещё блуждали отголоски напряжённой работы. Лёгкий ритм дыхания сбился. Он будто собирался что-то сказать… но вместо этого наклонился вперёд.       Пальцы, до этого цепко державшие свиток, разжались. Бумаги с тихим шелестом обиженно соскользнули на пол. В следующее мгновение его руки уже были на плечах Хуан И, а губы столкнулись с чужими. Движение было стремительным, почти бездумным, с той жадностью, что приходит внезапно, когда долго держишь себя в узде.       Хуан И замер, ошеломлённый. Тело рефлекторно напряглось, и он слегка отстранился, уперевшись ладонями в грудь казначея.       — А-Сюань, подожди… — начал он, но тот будто не слышал. Руки казначея уже скользнули к его талии, притягивая ближе, и с неожиданной силой заставили пятиться к стоявшему в углу широкому дивану. Лёгкая робость Хуан И заставляла его напирать сильнее.       — А-Сюань… — голос Хуан И стал мягче, но всё ещё был полон растерянности. Спина коснулась диванных подушек. Лю Дэмин, не давая ни секунды для отхода, навалился сверху, губы его скользнули к шее, жадно, без передышки, оставляя горячие следы. Руки скользнули по бокам, чуть сминая ткань ханьфу, и потянулись к завязкам. Хуан И тихо выдохнул, пытаясь перехватить его руки, но тот действовал быстро, умело, ловко распутывая пояс. И когда ткань начала сползать с плеч, терпение Хуан И лопнуло.       Он с неожиданной силой уперся ладонями ему в грудь.       — А-Сюань! Прекрати немедля! Разве так я тебя воспитывал?! Сейчас же сядь и слушай меня внимательно!       Эти слова, сказанные по-старому, с особым оттенком строгости, стали спасением. Они пробили пелену казначея насквозь.       Лю Дэмин застыл. Губы его едва приоткрылись, будто он собирался оправдаться, но так и не смог подобрать слов. Плечи, до этого поднятые в атакующем порыве, опустились. Он медленно отстранился, оставив ладони лежать на коленях, тяжело выдохнул и покорно, сел рядом. Теперь он выглядел иначе. В его глазах проступило то самое выражение, от которого у Хуан И сжалось сердце. Совершенно несправедливо, но его затерзала совесть.       Дракон, всё ещё дыша чуть чаще обычного, медленно поправил своё ханьфу и пригладил ткань, возвращая себе привычную аккуратность. Лишь после этого он, чуть смягчившись, протянул своему воспитаннику руку. Хуан И обнял Лю Дэмина за плечи и подтянул к себе, так, что тот слегка склонился, позволяя себе положить голову на родное плечо. Ладонь Хуан И легла казначею на спину и начала медленно, ритмично поглаживать, не столько утешая, сколько напоминая: он рядом.       В тишине слышалось только их дыхание и далёкий, глухой шум Цветочного Сада.       — Я тебя люблю. Ты знаешь это, да? — Хуан И чуть сильнее прижал его к себе, мягко уткнувшись подбородком в тёплую макушку. Его голос был низким, ровным, почти убаюкивающим. — И не только я… Здесь нет никого, кто бы тебя не любил.       Он продолжал поглаживать его спину медленными движениями, пытаясь стереть накопившееся напряжение. Пальцы проходили по линии позвоночника и задерживались на сжатых лопатках.       — Может, я в чём-то провинился? — вдруг спросил Лю Дэмин, не поднимая головы. В голосе не было злости, только досада, горькая и вязкая. — Может, я недостаточно делал для него? Он ведь сам пожаловал ко мне в начале, по собственной воле. Ни разу не просил выйти наружу, даже не упоминал о том. И вот…       Хуан И замер на секунду, прикусив язык. Он хотел бы сказать правду. Очень хотел… Но если бы он только заикнулся о том, что господин Шу Цзюньцзе вместе с Третьим Генералом отправился в Северное Море… Он боялся даже представить, как казначей воспримет такую новость.       Потому Хуан И взял его за подбородок, направив взгляд на себя. Его глаза были полны той же тёплой строгости, с которой он когда-то учил маленького А-Сюаня писать первые иероглифы на драконьем языке.       — Ну-ка, перестань себя угнетать. Сам ведь знаешь, такой уж у него характер: захотел уйти — ушёл. Но ведь он обязательно вернётся. Не стал бы он в самом деле бросать нас, ничего не сказав? А-Сюань, он могущественный и мудрый генерал. Ты мне веришь? Или моё слово для тебя теперь ничего не значит?       С этими словами он крепче обхватил Лю Дэмина, прижимая его так, чтобы тот уже физически не мог отстраниться, и чувствуя, как напряжение в его плечах медленно спадает. Ладонь легла на затылок, пальцы мягко провели по волосам. Он прижал чужую голову к своей груди, давая почувствовать ровный ритм своего дыхания.       — Верю, конечно, — наконец ответил Лю Дэмин. Он сдвинулся, устраиваясь удобнее в этих объятиях, как будто позволял себе впервые за день расслабиться. — Господин Хуан тоже очень мудрый и рассудительный. Немыслимо сомневаться в его словах.       Хуан И склонил голову, легко коснувшись губами чужого виска, не как любовник, но как тот, кто долгие годы ухаживал и оберегал, чей жест был больше няньской привычкой, чем проявлением страсти. Пальцы его двигались медленно и ритмично, в такт дыханию, закрепляя эту уверенность.       — Иди, ляг на колени. Я тебе спою.       Он похлопал ладонью по мягким бедрам, призывая, как заботливый старший, и уголки его губ тронула тихая, едва заметная улыбка. Но Лю Дэмин, не двигаясь, упрямо покачал головой.       — Хуан-эр, у тебя голос слаще меда… — он нарочно протянул слова, глядя прямо в глаза, — если ты начнешь петь, я мгновенно усну. А разве подобает главе казначейства спать, когда бумаги горой лежат на столе?       Хуан И сдержанно приподнял бровь, но уголки губ предательски дрогнули.       — Ах ты, дерзкий мальчишка… — тихо проговорил он, и голос его прозвучал теплее, чем следовало бы. — И как же мне тогда отвлечь тебя?       — Разве нет для нас иного способа отвлечься?       Дэмин чуть улыбнулся, словно пробуя силу своей наглости. Он медленно подался вперед, полуприкрыв глаза, и неспеша сократил расстояние между их лицами. Его взгляд скользнул по губам Хуан И, откровенно и без стеснения. Он не спешил на сей раз. Уже знал, как это закончится.       Он был так близко, что Хуан И почувствовал тёплый выдох на своей коже. В груди дракона шевельнулась тень сомнения, как это случась каждый раз: ученик, мальчишка, которого он сам же воспитывал, теперь смотрел на него так, что от этого взгляда у него предательски теплеют уши. Он должен был оттолкнуть его, одернуть, но пальцы сами собой сжались в ткань одежды на коленях, будто удерживая себя от движения.       — Ты… — он чуть отвел глаза в сторону, голос сорвался мягким шепотом, в котором больше не было строгости. — Ты совсем не знаешь меры, А-Сюань.       А Дэмин лишь усмехнулся и склонился ближе, будто проверяя, до какой черты его наставник позволит дойти.       Хуан И надеялся, что разум подскажет ему хоть какую-то вескую причину остановиться, но разум упорно молчал. Оставалось только гулко бьющееся сердце и тепло чужой ладони, сжимающей его собственную.       Он выдохнул тяжело, почти обречённо, и позволил.       Первый поцелуй был осторожным, подобным легкому касанию, но и в нём уже проступила голодная настойчивость. Лю Дэмин прижался губами, замирая на миг, давая им обоим ощутить мягкость и тепло, а затем чуть раздвинул их. Хуан И не ответил сразу, но того и не требовалось — ему позволяли привыкать. Таять медленно, как тает под жарким солнцем последний снег. И когда его защита наконец спала, он сам поддался навстречу, слегка наклонив голову, чтобы поцелуй стал глубже, полнее.       Ободренный, Лю Дэмин повёл ладонью по спине наложника. Пальцы скользнули по пояснице, чувствуя под тонкой тканью ханьфу приятную упругость, и остановились на основании позвоночника. Он прижал Хуан И ещё ближе. Вторая рука коснулась шеи, большим пальцем поглаживая чувствительную кожу под челюстью, а затем переместилась к затылку, обводя подушечками узоры вдоль рогов, так, чтобы Хуан И покрылся мурашками. С его губ, прямо в уста казначея, слетел судорожный вздох.              Их груди соприкоснулись, и сквозь слои ткани Лю Дэмин почувствовал гулкое биение сердца.       Поцелуи стали длиннее. Жаднее. Лю Дэмин не давал передышки, перехватывал дыхание, и каждый раз, когда Хуан И чуть отстранялся, чтобы глотнуть воздух, он тут же находил его губы снова, но уже с большим нетерпением, прикусывая нижнюю губу, заставляя наставника издавать сдавленные стоны.        Нечто плотное и упругое лениво обвилось вокруг его лодыжки, а затем поднялось выше, к икре, щекоча ещё пушистой кисточкой. Это был хвост Хуан И. Появившийся непроизвольно, как отклик на нарастающее возбуждение, он переливался приятным зелёным оттенком. Сначала он просто лежал тяжелой теплой петлей, а затем начал двигаться — плавно и чувственно заскользил по ноге Лю Дэмина, то слегка сжимаясь, то расслабляясь. Эта ласка была одновременно странной и невероятно возбуждающей.       Лю Дэмин издал одобрительный горловой звук, прямо в поцелуй, и его рука сместилась к основанию рогов, где кожа была особенно чувствительной. От этого прикосновения спина Хуан И выгнулась, а хвост инстинктивно сжался на бедре казначея сильнее.       «А-Сюань…» — попытался протестовать он, но имя превратилось в стон, когда губы Лю Дэмина коснусь его уха. Он поймал его губами, нежно пососал мочку, а затем кончиком языка проследовал по необычной форме, заставляя Хуан И прижаться к нему всем телом, беспомощно и предательски.       Ткань ханьфу снова сдвинулась, обнажая плечо Хуан И, и его воспитанник провел пальцами по открывшейся коже. От этого легкого, почти невесомого касания по телу дракона пробежала мелкая дрожь. Лю Дэмин опустился ниже, к ключице, оставил на ней короткий горячий поцелуй. Затем еще один, и ещё, настойчивее, чувствуя, как под губами напрягается тело Восточного Генерала.       Пальцы вновь нашли пояс, но на этот раз замерли на узле, проверяя. Хуан И не остановил. Он не произнес ни слова. Это молчание было красноречивее любого разрешения. Лю Дэмин стал действовать смелее: его ладонь скользнула под развязанную ткань, коснулась обнаженного, горячего бедра, а затем поднялась выше, к мягкому животу.       Его пальцы медленно скользили по горячей коже, пока не нашли то, что искали: маленький, плотный бугорок на груди. Кончиком пальца Лю Дэмин провел по его поверхности, ощущая, как он подрагивает и становится еще тверже от прикосновения, словно спелая ягода. Кожа вокруг него натянулась, а само место казалось более горячим, чем все остальное тело.       Хуан И резко вздохнул, и все его мышцы на мгновение застыли в напряжении. Лю Дэмин повторил движение. Потом слегка надавил подушечкой большого пальца, ощущая под ней крошечное, упругое сопротивление. В ответ из груди наложника вырвался хриплый, сдавленный звук, похожий на стон. Низом живота он невольно, но настойчиво нажимал на бедро своего воспитанника, и сквозь слои ханьфу чувствовал ответное напряжение. Это было смутное, но неоспоримое давление.       Лю Дэмин двинул бедрами, и легкое трение снова вызвало приглушенный стон, но кому он принадлежал уже невозможно было разобрать. Между ними возникла новая точка притяжения, грубая и животная. Упругое возбуждение одного встречало напористый жар другого.       Власть охватившего их тумана была безраздельна. Повинуясь жгучему порыву, не скрывая наглой жажды Лю Дэмин скользнул рукой под слои шелковых подолов своего наложника. Его пальцы мигом нашли пояс штанов Хуан И и без всякого сопротивления развязали его, резко стянув вниз вместе с нижним бельем. Горячее дыхание коснулся обнаженной кожи, и тело дракона судорожно вздрогнуло, но бёдра его предательски разомкнулись, повинуясь давней привычке.       Человеческий язык, горячий и влажный, с наслаждением провёл по нежной коже бедра, чувствуя, как вздрагивает каждый мускул в драконьем теле. Он повторил движение, целенаправленно следуя вниз, к самому источнику жара, и услышал сдавленный, бессильный стон, приглашая, умоляя…       Именно в этот момент раздался резкий, требовательный стук.       Он выбил обоих из колеи.       Стук был не просто громким. Он был нахальным, чужеродным, как крик вороны в тишине сада. И Лю Дэмин замер. Его пальцы всё ещё лежали на обнажённой коже, но уже не двигались, а брови невольно сползлись к переносице. Он с досадой вздохнул. Хуан И, наоборот, быстро пришёл в себя: он мягко, но решительно отодвинулся от казначея и поправил сползшую ткань. Взгляд у него стал серьёзнее, а дыхание стало выравниваться.       — Похоже, у тебя гости, — сказал он, пытаясь скрыть своё нетерпение. Вот-вот удастся вернуться в брошенную мастерскую.       Лю Дэмин не ответил. Он чуть опустил голову, пытаясь поймать его губы снова, будто был уверен, что если проигнорирует стук, то тот сразу исчезнет. Но тот не исчез. Застучали ещё громче, требовательнее.       — Господин Лю, прибыл гонец императора со срочным письмом от Первого Генерала! Ответа ожидают немедленно! — голос за дверью был чётким, без малейшего оттенка сомнения. Лю Дэмин тяжело вздохнул.       — А-Сюань, разве подобает главе казначейства дурачиться, когда ожидает его императорский гонец? — с улыбкой дразнил Хуан И. Лю Дэмин раздражённо обернулся к двери, собираясь нелестно ответить, но его подбородок мягко перехватили.       — Продолжим позже, — пообещал Хуан И. Только после этого казначей нехотя отстранился и, пригладив пушистые волосы, подхватил с пола смятые бумаги. Он положил обратно на стол. Тонкие складки на одежде он разгладил ладонью, затем поправил пояс и надел на лицо привычную, отточенную годами улыбку, ту, что умела прятать в себе усталость, раздражение и страх.       — Вернусь скоро, — пообещал Лю Дэмин, почти шёпотом, но твёрдо, задержав губы на чужом роге чуть дольше, чем требовал момент. В этом прикосновении было обещание, но и сомнение, которое он не хотел озвучивать. Когда он вышел, Хуан И наконец смог расслабиться. Эхо чужих шагов быстро растворилось в коридоре.       Но обещаниям их не суждено было сбыться.       Весть, принесённая Первым Генералом, разбила мир на «до» и «после».