Исправление генерала

      Е Цянвэй напала первой. Пространство между ними было разорвано в миг, с хищной яростью, накопленной за долгие годы тёмных практик. Её движения были резкими, сильными, и в них почти не чувствовалось сомнений, несмотря на повязку, скрывавшую повреждённый глаз. Ткань, покрытая тёмными алыми пятнами, уже засохла. Быть может, вырезанная глазница под ней до сих пор пульсировала, ныла, жгла изнутри, но Е Цянвэй не ощущала ни боли, ни усталости. Лишь непреодолимое стремление убить человека перед собой. Оставить на его коже след, вырвать из груди сердце, прокусить его горло так, чтобы отлетела голова.       На короткий миг её пальцы, сжимавшие нож, почти коснулись одежды Лю Бинмо. Но он отступил. Словно вода, расходящаяся под ударом камня. Он ускользнул и от второго выпада, отразив замах лезвия палкой. Тёмная ци схлестнулась, и на его оружии появился первый рубец. Но третий удар, нанесённый ему внезапно сбоку, генерал пропустил. Клинок задел его сбоку, с лёгкостью рассеча броню. Лю Бинмо стиснул зубы. Хлынула кровь.       — Почувствовал? Это было только начало! — стала глумиться нюйлун.       Он слегка повернулся, уворачиваясь от удара хвоста, и тот пронёсся мимо его лица, словно хлыст. Не среагируй он вовремя, и его череп превратился бы в разлетевшиеся осколки. Шаг назад, уворот, краткий выдох. Приходилось действовать быстро. Убедившись, что атака отражена, генерал схватился за рану. Внутри забурлила его ци. Баланс, который он соблюдал годами, был нарушен одним ударом клинка. Если бы он не использовал тёмную магию до этого, то наверняка бы уже получил искажение ци… Но пока что появилось лишь головокружение и боль в конечностях. Слишком малая, чтобы обращать на неё внимание.       Рана оказалась не такой уж глубокой, и Третий Генерал, временно подавив кровотечение заклинанием, вновь сосредоточился на битве.       Снова задрожала земля. В этот раз — сильнее.       От обилия тёмной ци вокруг стало тяжело дышать, не то, что оставаться в рассудке.       Е Цянвэй не останавливалась ни на миг. Она не давала себе даже секунды на передышку, и её тело, несмотря на измождённость, работало с яростной слаженностью. Нюйлун атаковала сериями: то бросаясь вперёд всем телом, словно дикое животное, то резко меняя направление, пытаясь поймать человека на смещении центра тяжести. Её когти впивались в землю, создавая цепкую опору, а потом — уже через мгновение — летели прямо на Третьего Генерала, целясь в самые уязвимые места.       Но Лю Бинмо всё ещё не переходил в наступление. Он двигался экономно, почти беззвучно, выбирая моменты, когда шаг в сторону или лёгкий поворот корпуса позволяли избежать удара без затрат лишней силы. Он будто изучал её, но не как врага. Нет. Разве можно было назвать врагом того, чей смысл жизни — это лишь врать, убивать и приносить страдания? Эту деву, что билась с ним насмерть, он оценивал как ошибку природы, почему-то получившую тело. Теперь это тело нужно было измотать. И потом, когда силы его иссякнут… забрать из него душу. Или, по крайней мере, то, что от неё осталось.       Нужно было убедиться, что эта прогнившая насквозь душа больше никогда не найдёт себе нового носителя.       Один особенно резкий выпад Е Цянвэй прервался, когда она потеряла равновесие, наступив на камень, скрытый под листвой. Она почти упала, но мгновенно восстановила позицию, низко пригибаясь, и снова бросилась вперёд. Ещё яростнее, чем прежде. Лю Бинмо приходилось поспевать за ней, несмотря на нарастающую тяжесть в теле. Он не хотел получить второй удар.       В какой-то момент его ладонь всё же крепче сжала рукоять воображаемого меча, и вслед за тем появилось лёгкое напряжение в плечах. Глаза нюйлун блестели ненавистью. В них была жажда смерти. Насилия. Возмездия. Лю Бинмо не хотел думать об этом, и всё же… в её взгляде он уловил нечто знакомое.       — Ты медленный. Ты воняешь гнилью, — шипела она между нападок. — Что ты вообще защищаешь, кроме своей дряхлой задницы?!       — Я защищаю землю от мусора, — парировал генерал. Это мигом взбесило её.       С каждым ударом бой становился всё яростнее. Тёмная ци вспыхивала и рассекала воздух, поднимала листья вихрями, прожигала землю. Лю Бинмо ушёл от очередного удара, проскользнув под выпадающей рукой Е Цянвэй, и в ответ с хрустом ударил палкой ей под рёбра, попав в слабое место. Она зарычала, выгнулась, но не отшатнулась. Стиснув зубы, нюйлун вонзила когти в его плечо, разрывая плоть. Так же, как сделала это с Вань Яном.       Всполохи тёмной ци пробежались по их телам. Землю под ногами тряхнуло так, что оба чуть не свалились. Оба подумали, что это отвлекающая уловка, и потому не дали себя обмануть.       Заклинание сорвалось с губ генерала — «Печать Сгнившего Лотоса» — и спустя одно лёгкое движение ладони на землю под ногами Е Цянвэй опустились сгустки чёрных лепестков. Они облепили её, словно змеи, впиваясь в кожу и обжигая, будто кислотой. Е Цянвэй вскинула руки и закричала. Не от боли. От ярости. Она выдохнула в его сторону что-то на родном древнем языке, и ударная волна, откинула Лю Бинмо назад. Он впечатался спиной в ствол дерева так, что осталась вмятина. Затылок и спина стали саднить.       Генерал перекатился, оставляя за собой след из крови, и поднялся. Лицо его противницы было обезображено: царапины, волдыри, и сломанный клык. Но она всё ещё шла на него. В её глазах теперь не было ни капли разума. Лишь голод.       Они снова сошлись. Его палка со стоном встретила её нож, рассыпая невидимые искры от столкновения ци. Она попыталась вырвать оружие, но Лю Бинмо провёл им дугу, ударив по её бедру. Е Цянвэй врезалась в дерево, но уже через миг метнулась обратно и полоснула по его животу. Третий Генерал резко выдохнул. Кровь залила пояс. Он почти не чувствовал боли — адреналин и бушующая тёмная ци глушили всё, кроме злобы.       Оба они потеряли рассудок. Двигались, словно звери. Словно сущности, вырвавшиеся из глубин опасных лесов Северного Моря. Удары сменялись криками, взрывами заклинаний, ударами хвоста, вспышками духовной энергии. Деревья трещали, земля содрогалась, воздух пульсировал между ними. Ни один, ни вторая уже не нуждались в дыхании. Глаза обоих блестели ледяной яростью. Они не могли остановиться.       «Венец из Пепельных Змей!» — прошипел Лю Бинмо, сложив вместе руки, и воздух между ними сжался, превратившись в невидимую петлю. Она почти рассекла шею и голову Е Цянвэй пополам, но та в последний миг создала вокруг себя щит из драконьей чешуи. Он треснул, но выдержал, и уже в следующую секунду она оказалась рядом.       Земля, потеряв всякую стабильность, начала мелко, но непрерывно дрожать.       Лю Бинмо сплюнул сгусток крови. Чрезмерное использование тёмных заклинаний выматывало быстрее, чем он ожидал. Затем, стоило прийти в себя, когти уже ударили по лицу. Алые брызги побежали из рассечённой щеки. Ответом был удар палки в грудную кость. Е Цянвэй зашаталась, хрипя, но снова прыгнула вперёд. Они вгрызались друг в друга, вонзали зубы и когти, изрыгали заклятья сквозь боль.       Ни один не отступал. Ни один не собирался останавливаться. Их души уже пылали.       И с каждым мигом, с каждым криком, с каждым взмахом — бой всё больше превращался не в поединок, а в безумную резню.       Е Цянвэй, тяжело дыша, использовала на нём другое незнакомое заклинание. Старая, изломанная и сожжённая проклятиями энергия хлынула из неё с гортанным криком, исказив пространство, иссушив воздух вокруг, заставив редкие листья на деревьях закрутиться спиралью и осыпаться, словно при внезапной зиме. Земля под ногами задрожала ещё сильнее, словно отдалённый раскат грома, и тело Лю Бинмо отозвалось болью на чужую силу. Он замедлился. Пошатнулся и едва не упал, пока вспышки заклинания разрывали землю и воздух рядом с ним.       Зрение помутилось, мир окрасился в алые оттенки. Влажные дорожки начали течь по щекам.       «Слёзы?» — подумал Лю Бинмо. Потом пришло осознание. Из его глаз шла кровь. Она же шла из носа, из ушей, изо рта… Изо всех отверстий, словно тонкие ручьи.       Ориентироваться в пространстве стало труднее. Силуэт Е Цянвэй стал единственным, что ещё можно было различить. Раздался её довольный, ядовитый смех.       — Посмотри на себя! Ты уже мёртв! Только яму вырыть осталось!       Да. Она уже считала себя победительницей. Обезумевшую дочь старейшины совсем не волновало, что от силы собственного заклинания она и сама лишилась возможности ясно видеть мир: в голове у неё звенело, перед глазами всё закружилось, а желудок выворачивало наизнанку, будто в нём шевелились пальчики съеденных людских девушек, пытаясь выползти наружу. Она крупно сглотнула, представляя, как они проваливаются обратно.       — Молчи… и сдохни.       Эти слова были последним, что она услышала от Третьего Генерала. Больше с его губ не сорвалось ни слова.       Оба уже были на грани. Она — от разрушительной силы, которую пыталась удержать внутри, он — от напряжения, которое грозило сломать мышцы, если хотя бы на мгновение утратить контроль.       И тогда, устав от грязной битвы, Е Цянвэй отступила. Лю Бинмо крепче сжал палку в руке. Он наблюдал. Сосредоточивший, смахнув рукой алую влагу с глаз, смотрел, как она заскрежетала зубами, позволяя своей форме измениться. Она откинула голову назад…       Это был подходящий момент.       С хрипом Е Цянвэй обращалась. Не полностью, не в целостного дракона, но в уродливую, искалеченную версию того, чем была когда-то. Её кожа начала покрываться чешуёй, плечи ломались под собственным весом, когти вытягивались, а глаза наливались звериной мутью. В этой трансформации, увы, было не величие. Только безумие и агония, которую больше нельзя было сдерживать. Нож был откинут прочь, более ненужный.       Лю Бинмо уже заносил палку. Времени больше не было. Без колебаний он помчался к силуэту перед собой, и земля под его ногами дрогнула с такой силой, что появились трещины. От ударной волны он метнулся ещё быстрее. Острие палки вспыхнуло в тусклом свете, как холодная чёрная искра… Е Цянвэй, обернувшись, напала в тот же момент. Острые драконьи зубы метнулись к человеческой шее.       В следующий миг оно пролилась кровь.       Густая. Почти чёрная. Она брызнула в воздухе дугой, осыпав камни, листья, и обнажённые корни.       Оборвался рёв Е Цянвэй. Оборвался взмах Лю Бинмо. Земля под ними наконец перестала дрожать.       Наступила абсолютная тишина…       В то же время Вань Ян пробирался сквозь лес, крепко прижимая Милиня к себе, будто драгоценный мешок с диким зверьком. Мальчик извивался, пинался, пытался вывернуться из хватки, царапался и шипел, словно маленький демонёнок. Будто совсем не понимал, что его хотят спасти.       — Перестань, идиот! — выдохнул Вань Ян, ловя локтем очередной удар. — Ты вообще понимаешь, что там творится? Хочешь снова к ней в лапы?! Думаешь, она тебя по головке погладит?!       Милинь рванулся особенно сильно, и Вань Ян, потеряв равновесие, едва не врезался в дерево. Он чертыхнулся, перехватил мальчишку за плечи и вновь зашагал вперёд, по склону, по хрустящей листве, сбивая дыхание и не оборачиваясь. Милинь больше не кричал, но всё ещё дёргался, его дыхание было сбивчивым, горячим.       И тут всё вокруг дрогнуло.       Сначала тихо. Лёгкий толчок под ногами, как будто прошёл ветер, заставивший землю вздохнуть. Затем сильнее. Всколыхнулись гниющие чёрные листья. Корни под сапогами затрещали, как будто проснулись.       — Твою… — прошептал Вань Ян, резко остановившись. Он едва не споткнулся.       Милинь воспользовался моментом мгновенно: одним резким движением он вывернулся и выскользнул из рук. Пальцы Вань Яна соскользнули с его плеча, но было уже слишком поздно.       — Милинь! — рявкнул он, протянув руку, но тот уже был в бегах, шмыгнул под ветви, в самую чащу, в сторону, откуда гудела напряжённая, дрожащая земля. — Стой! Вернись, ты с ума сошёл?!       Вань Ян сорвался с места, ныряя следом, сдирая кожу с ладоней, цепляясь за кусты. Лес не отвечал. Только в груди пульсировала тревога. Резкая, глухая. Как удар кулаком под рёбра. Он снова крикнул:       — Милинь! Вернись!       Но в ответ слышался лишь топот, ускользающий от него всё дальше, и глухой треск где-то вдалеке, который мог быть чем угодно: сломанной веткой под лапой зверя, осевшим сучком или отголоском чего-то… более зловещего.       Четвёртый Генерал прошёл у старой ивы, где кора была расцарапана когтями — туда могли отступить.       — Твою ж… — прошептал Вань Ян, задыхаясь. Он опёрся рукой о ствол и, закрыв глаза, прислушался. Лес больше не дышал. Ни шагов. Ни голосов. Ни звуков. Только сердце в груди, колотящееся неестественно громко. Всё вокруг будто обтянуло глухой ватой.       На востоке, меж густых ветвей, начинал сереть горизонт. Тонкая, почти неразличимая линия рассвета прокрадывалась в щели. Вань Ян вскинул голову и выдохнул. Рассвет не нёс облегчения. Только беззвучное напоминание, что ночь всё ещё не отступила окончательно. Он оглянулся, стиснул зубы и побежал из чащи, туда, где ещё не искал.       Он вернулся в деревню, но и там встретил лишь гробовую тишину. Мертвую пустоту, что мгновенно охватила сердце холодом. По узким, разбитым улицам генерал шагал медленно. Тела драконов лежали повсюду: кто-то с распахнутыми глазами, а кто-то скрючен на земле в непривычных позах. Их чешуя уже не блестела. Вокруг стояла жуткая вонь.       Вань Ян обошёл старую площадь, короткие улочки и то самое место, с которого всё началось. Перевёрнутые столы, разбросанные блюда и чаши, раздавленные под трупами остатки еды… Теперь здесь царил хаос. Деревянные лавки были расколоты и покорёжены, а вокруг на земле валялись обломки посуды, вспыхнувшие следы огня и пролитые напитки, теперь высохшие и тёмные.       В глубине улицы лежала молодая женщина — одна из девочек, с которой Вань Ян знакомился раньше. Её тело было изранено, лицо искажено в ужасе, а из раны на шее сочилась кровь, смешиваясь с грязью. Рядом валялся другой дракон, с разорванным хвостом, скрученный так, словно пытался скрыться от чего-то невидимого. Атмосфера разложения висела в воздухе, заставляя глотать сухую слюну с усилием. Каждый шаг Четвёртого Генерала отдавался глухим эхом в пустых домах, в которых уже никогда не зажжется огонь. Однако, сколько бы генерал не блуждал по вырезанной деревне, нигде — совершенно нигде — он не мог найти ни одной своей воспитанницы. Он ощущал, как нарастает чувство безысходности и одиночества. Сотни вопросов рождались в голове, но ни один не находил ответа.       Тогда он решил добраться до места, где оставил Лю Бинмо. Шёл быстро, почти на бегу, и в груди уже поднималась тяжёлая одышка, но он не останавливался. В душе теплилась упрямая искра: что бы ни произошло — Лю Бинмо выжил. Он должен был. Не мог не выжить. Он был сильным, упрямым, и пережил слишком много опасных ситуаций, в которые сам же себя и втянул. Иногда крайне нелепых. Разве мог он проиграть в обычной драке? Глупости.       Но когда деревья расступились, и взгляд Вань Яна наткнулся на то, что ждало впереди, дыхание вырвалось из него с надрывом. Как от удара под рёбра.       Дышать в этом месте стало невозможно. От каждого вздоха хотелось вывернуть тело наизнанку.       Перед ним раскинулась зияющая трещина в земле. Огромный разлом, будто сам лес вздрогнул и раскрыл пасть. Края его были рваными, как плоть, и обугленные, словно поджаренные внутри, а от главного, самого большого и глубокого, разрастались паутиной другие, поменьше.       Оттуда поднимался густой удушливый пар. Он клубился, смешиваясь с дымкой утра, но не приносил прохлады. Наоборот, пахнул серой и чем-то ещё. Чем-то знакомым, чего не удавалось вспомнить. Воздух дрожал над этим разломом, как над перегретым камнем, а мрак внутри был настолько густым, что, казалось, если заглянуть слишком глубоко, то он засосёт и утащит за собой.       Земля в том месте потемнела, травы не осталось. Только серая, обожжённая пыль. Как после пожара.       А рядом, почти у самого края, лежало тело.       Драконье. Неподвижное, как у дохлой рыбы, которую вытащили из воды и бросили на солнцепёк. Левая лапа его ещё дёргалась, а когти, испачканные в крови, опали на землю, отяжелев. Но самое страшное — у него не было головы. Она не просто отсутствовала, нет…       Она была срезана. Аккуратно и ровно, без единого изъяна, будто на том месте никогда ничего и не было.       Вань Ян не мог поверить, что Лю Бинмо сделал это обычной палкой. И, стоило подумать об этом, как взгляд сам нашёл «оружие»…       Взглянув на него, Вань Ян забыл как дышать.       Он остановился на краю поляны, не в силах сдвинуться. Его ноги словно приросли к земле. Пальцы рук начали дрожать, несмотря на сжатые кулаки, а грудь сдавило, будто на неё опустили камень. Он смотрел. Не отрываясь. Не хотел верить… Не мог.       Он вдруг понял, что медленно, очень медленно отступает назад. Один шаг. Второй. В горле пересохло, и язык прилип к нёбу. Мысли стали глухими, будто кто-то погасил в голове последний свет. Всё замедлилось. Колени предательски дрогнули.       И когда первый луч солнца, бледный и слабый, прорезал горизонт, упав прямо на край этой опустошённой поляны, а из-за деревьев наконец показался уставший, отчаявшийся Милинь, Вань Ян всё ещё стоял неподвижно. Лицо его было мёртвым, а глаза смотрели вперёд.       Туда, где лежали они…

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      Незаметно пролетели ещё двое суток. Солнце сменяло луну, луна сменяла солнце. Когда очередной рассвет медленно окрашивал небо в нежные розовые и золотистые тона, корабль уже давно пришвартовался у берега. Все, кто находился на борту, продолжали устало ждать.       На песчаном пляже, возле небольшой группы кораблей, стояли четверо: Дан Дай, Шу Цзюньцзе, Шу Юйлун и Хуан И.       — Слушайте, — начал снова Дан Дай, почесывая затылок, — мне всегда казалось, что солнце встаёт потому, что кто-то там, наверху, все спешат приступить к работе.       — Простодушные представления, — заметил Шу Цзюньцзе, нахмурившись, и пригладил подол своего одеяния. — Наука и природа не подчиняются человеческим понятиям спешки, генерал. Рассвет — это сложный процесс, который невозможно объяснить в паре слов. Хотя, признаться, ваше видение поэтичнее.       — Ну да, — с усмешкой вставил Шу Юйлун, скрестив руки на груди, — а я думаю, что солнце просто ленивое, и его надо подгонять, как старую лошадь. Но, кажется, у нас и так тут хватает лошадей, которые не хотят двигаться.       Шу Цзюньцзе молча развернул свой веер и с тихим шлёп дал Шу Юйлуну подзатыльник.       — Ай! — тот скривился, потирая затылок. — Что я такого сказал?       — Всё, — холодно отозвался Шу Цзюньцзе, снова сворачивая веер. — И тон, и сравнение. Проявляй уважение. Хотя бы изредка.       Хуан И, неотрывно рассматривая маленький раковинный камень у своих ног, присоединился к ним:       — На самом деле, по древним хроникам, рассвет символизировал начало нового знания и надежды. Знаете, когда природа пробуждается, словно учёный, который наконец находит ответ на загадку.       — Возвращаясь к ленивым лошадям, — неожиданно прервал мысль Шу Юйлун, глядя на Второго Генерала, и на всякий случай прикрыл свой затылок ладонью, — почему ваши великие герои всё ещё не появились? Я сбился со счёта, который день мы их ждём.       Дан Дай пожал плечами и развёл руками:       — Может, они нашли какой-нибудь секретный проход через горы и там зависли? Или, может, сбились с пути, как я однажды в походе, когда пытался найти, куда могу встать и…       — Увы, — успел перебить Шу Цзюньцзе, во благо лишая всех излишних подробностей, — на подобные задержки может влиять множество факторов. Непредвиденные обстоятельства, тактические манёвры, или же, что более вероятно, банальная неорганизованность. Если память меня не подводит, то господин Вань некогда упоминал, что у Третьего Генерала имеется топографический кретинизм?..       Дан Дай цыкнул и махнул в сторону господина Шу рукой. Предупредив драконов, что ненадолго сойдёт с палубы, он направился к берегу.       На сердце его было неспокойно с каждым днём всё больше. Волнение подкашивало, заставляя представлять худшие варианты. Про себя Чунцин решил, что если сегодня они не появятся, то он пойдёт навстречу сам и каждый камень самолично перевернёт. А когда найдёт, то обязательно обоим навешает и подзатыльников, и пинков. Быть может, даже наорёт. Плевать, если станут обижаться, главное — усвоят урок.       Хуан И, глядя Второму Генералу в спину, в свою очередь, лишь сочувствующе улыбнулся.       Пока Дан Дай удалялся, его шаги всё глубже тонули в песке, будто его тревоги оставляли за ним тень. Остальные молчали. Даже Шу Юйлун ненадолго притих, занятый тем, что разглядывал солнце, словно хотел поймать его за хвост и дёрнуть вниз.       Шу Цзюньцзе повернул голову в сторону Восточного Генерала.       — Он становится всё напряжённее, — заметил он тихо, почти не шевеля губами. — Глаза не отдыхают даже во сне. Спит сидя, как птица на ветке. Он сгорит раньше, чем кто-то даст сигнал.       Хуан И кивнул, опуская взгляд:       — Господин Дан Дай слишком честен для своей роли. Он не умеет ждать без действия. В нём слишком много сердца. А оно, как известно, не лучший компас для солдата. Особенно если оно у тех, кого мы до сих пор не увидели…       — Или не увидим вовсе, — жестоко, но честно добавил Шу Цзюньцзе. Он прикрыл веером нижнюю часть лица. — Пожалуй, мы должны быть готовы к худшему, даже если он не хочет это признавать.       Хуан И слегка улыбнулся, но в его глазах теплилась печаль.       — Мы всегда готовы к худшему, Шу-сюн. Разве не это нам внушал А-Сюань? «Всегда строй два выхода, но используй третий», помнишь?       На мгновение между ними повисло молчание. Общее имя, сказанное вслух, потянуло за собой клубок воспоминаний. Шу Цзюньцзе слегка отодвинулся, скрывая выражение лица за веером.       — Разумеется, он знал, что в этом мире безопасность не более, чем иллюзия. И он делал её возможной для нас… Но обязательно ли упоминать его так часто?       — Ты слишком взволнован возвращением? — добавил Хуан И, не сдерживая хитрой улыбки. — Ты ведь знаешь его. Он не станет злиться из-за того, что ты…       — Какое мне дело, станет ли злиться этот наглый мальчишка? — перебил Западный Генерал, тихо фыркнув. — Пусть только попробует вставить мне слово поперёк, и тут же увидит, что я с ним сделаю. Дело в другом. Когда он увидит меня, то станет бесконечно причитать. Снова терпеть его нытьё… Даже думать об этом утомляет.       — Какие жестокие слова! — Хуан И мягко посмеялся. — Представь, если бы он их услышал.       — И думать не хочу!       — Не хочешь потому, что знаешь, какое он сделает лицо.       Не желая слушать дальше, Западный Генерал пригрозил своему товарищу веером. Тот, так и не сумев спрятать улыбки, плотно сжал вместе губы. Шу Цзюньцзе вновь подметил про себя, что, вернувшись домой, любыми силами ограничит общение господина «совершенствователя» и одной гадкой змеюки.       — А… кто такой этот А-Сюань? — вдруг раздался знакомый голос позади них. Шу Юйлун стоял, скрестив руки, и пристально смотрел на дядю, тон которого показался юноше слишком уж мягким. Его лицо запестрило любопытством.       — Ах, А-Сюань — это молочное имя господина Лю Дэмина, казначея империи Жэнь. Слышал ли ты о Цветочном Саде?       Шу Юйлун, услышав знакомое и название, встрепенулся. Хвост встал дыбом.       — Господин Хуан, неужели и вы там бывали?!       — Разумеется… к чему так удивляться? Я пробыл там все пятьдесят лет.       Услышав это, Северный Генерал вытаращил на Хуан И глаза. Тот недоумевал, что могло так удивить мальчика. Почувствовав, как мурашки крадутся по спине, Шу Юйлун продолжил бормотать:       — Пережить пятьдесят лет пыток, и при этом остаться таким добродушным… Господин Хуан, у вас непоколебимая сила воли…       Вопросов стало ещё больше. Шу Цзюньцзе едва заметно прищурился и захлопнул веер с резким щелчком. Хуан И тихо, едва слышно хмыкнул, прикрывая рот рукавом. Он не стал вдаваться в подробности.       И ветер снова зашевелил полы их одежд, как будто знал — всё самое важное всегда остаётся между строк.       Дан Дай тем временем шагал вдоль линии прибоя, не глядя под ноги. Мелкий прибрежный песок цеплялся за сапоги, будто хотел остановить, удержать, а волны, накатываясь, оставляли на них тёмные разводы. Он шёл и слушал, как шуршит мокрый песок под тяжёлой подошвой. Как хрипло дышит море. Как птицы в далеке кричат, будто насмехаясь над ними.       С каждым шагом он останавливался, прищурив глаза: не блеснёт ли металл, не дрогнет ли силуэт? Но лес оставался безмолвен и неподвижен. Слишком неподвижен. И эта тишина, впитанная в землю, тревожила всё сильнее. Он вспомнил, как в детстве Бо шифу говорил: «Лес молчит либо перед бурей, либо перед охотой». Теперь эти слова казались зловещим намёком.       Проходя мимо серого валуна, Дан Дай машинально упёр в него ладонь, проверяя, как камень холоден на утреннем солнце. Всё вокруг дышало влажной, липкой тревогой, и он чувствовал её кожей. Взгляд снова скользнул в глубину чащи. Там что-то было. Или он просто слишком долго ждал и начал видеть то, чего нет?       — Если вы там прячетесь… — пробормотал он тихо, не для чужих ушей. — Долго вы меня испытывать не будете.       Он задержался, прислушиваясь, но из леса не донеслось ни звука, кроме далёкого треска ветки. Тогда он двинулся дальше. И чем дольше шёл, тем сильнее в нём зрело решение: если сегодня тишина не нарушится, он войдёт туда сам, без разведки, без предупреждения.       На мгновение он повернул к небольшому уступу, усыпанному галькой. Показалось, там кто-то стоял.       «Неужели с ума схожу?» — с ужасом подумал он про себя. Но тут же почувствовал, как его схватили за плечо.       — Куда это ты направился? — вдруг шикнул на него Шу Юйлун.       — Тебе-то что внизу понадобилось? А-ну, поднимайся обратно, — заругался в ответ Второй Генерал. Взгляд его задержался на тёмных скалах к востоку. Шу Юйлун хлёстко вильнул хвостом.       — Ещё чего! Меня послали следить, чтобы ты не слинял куда подальше. Так что поднимусь только после тебя.       — Я кто тебе, баран, чтобы меня стеречь? Не уйду я никуда. Просто здесь их дождусь. Дуй обратно, говорю!       Он махнул на Северного Генерала рукой, и тот, стиснув зубы, не сдержался. Зарычал:       — Кого вы ждать собрались?! Они может уже и не появятся! К чему бестолку ждать, когда уже давно могли бы уплыть и…       Дракон остановился лишь когда понял, что его не слушают. Дан Дай замер. Всего на мгновение, но так, что можно было спутать со статуей. Даже дышать перестал. Затем… рванул вперёд. Песок из-под его подошвы полетел прямо в Шу Юйлуна, но тот не успел накричать. Он тоже застыл. Вдалеке, у самого леса, он заметил силуэты.       Они шли словно призраки. Медленно и неуклонно плелись к берегу, где давно ожидало их судно.       Дан Дай чувствовал, как сердце забилось быстрее. Ногами он будто бы парил над мокрым песком, торопясь навстречу товарищам, которых так долго ждал. Уже на бегу в его голове крутился бесконечный поток вопросов, одновременно тревожных и жизнерадостных: «Как вы там? Всё ли в порядке? Что случилось? Почему задержались так надолго? Живы ли вы?»       Но с каждым шагом это легкое волнение постепенно сменялось странным чувством тревоги. Настороженности.       Что-то было не так.       Поначалу Дан Дай видел лишь размытые силуэты, колышущиеся в утреннем мареве. Постепенно очертания становились яснее: впереди шёл Вань Ян, прижимая к груди незнакомого ребёнка. Его плечи были опущены так низко, что казалось, вот-вот сломаются под невидимой тяжестью. Шаги — тяжёлые, неуверенные, будто он брёл сквозь вязкую трясину, а не по твёрдому песку. Лицо осунулось, черты заострились, глаза провалились в тени и казались потускневшими, лишёнными прежнего огня. Там оставалась только усталость и изнурённое притуплённое горе.       За ним шли четверо девушек. Их волосы спутались, одежда висела рваными лоскутами, а кожа была серой от усталости и пыли, покрытой обилием ран. Каждая тащила на себе безжизненное тело, такое же изнемождённое и серое. Дан Дай не признал их сразу. Когда он видел их на поле боя в родной империи, все они выглядели… живыми.       Второй Генерал невольно замедлил шаг, вглядываясь в их походку — неровную, с непроизвольными покачиваниями, словно каждая из них балансировала между сном и обмороком. Пальцы на их руках побелели от натуги, плечи ссутулились под тяжестью окоченевших тел, а дыхание вырывалось резкими, хриплыми вздохами. Но ни одна не роняла свою ношу.       С каждым шагом, что приближал их друг к другу, тревога в груди Дан Дая становилась плотнее, как густой, холодный туман, вползающий в мысли. Перед глазами всплывали обрывки рассказов Вань Яна — о тренировках, о выносливости этих людей, о том, что они не отступают, пока есть хоть капля сил. И теперь он видел цену этой стойкости — в осунувшихся лицах, в дрожи рук, в пустых глазах, в том, как тихо и тяжело тянется их путь по песку.       И он совсем не понимал, откуда им было взяться на этом проклятом острове. Как встретили генералов? Почему… их осталось так мало?       Он почувствовал, что здесь не будет места облегчению. Ноги налились свинцом, дыхание сбилось, но он продолжал идти. И, наконец добравшись, встал перед ними, словно вбитый в землю. Пульс в висках стучал так громко, что казалось — его слышат все. Голос предательски дрогнул:       — Что… что с вами случилось? — спросил он хрипло, когда Вань Ян остановился перед ним. — Что произошло?       Тот не ответил сразу. Он лишь чуть крепче прижал к себе ребёнка, а взгляд его уплыл куда-то в сторону. Туда, где берег плавно переходил в тёмный лес.       — Где Лю Бинмо? — голос Дан Дая стал резче, настойчивее.       Вань Ян опустил взгляд на мальчика с маленькими рогами, которого держал, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить хоть на миг. Его губы дрогнули, но слова не сразу нашли дорогу. Сглотнув, Четвёртый Генерал медленно моргнул.       — Я искал … всех искал… — пробормотал он. Слова его звучали так тихо, будто он разговаривал сам с собой. — Двое суток… два дня… три ночи… Я нашёл каждого… всех… всех, кто ещё…       Он осёкся, и только шум прибоя заполнил паузу. Дан Дая затрясло. Он шагнул ближе, вглядываясь в его лицо, и спросил снова, уже почти выкрикнув:       — Где Лю Бинмо?!       Вань Ян долго смотрел на него, медленно, очень осторожно опуская ребёнка на песок. Малыш остался неподвижным, как будто чувствовал, что сейчас нельзя издавать ни звука Вань Ян выпрямился, сунул руку за пазуху и сжал кулак.       На мгновение он закрыл глаза, будто собираясь с силами, потом медленно разжал пальцы.       На его ладони лежали два человеческих пальца — мизинец и безымянный.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      В Крепости непокорства время текло точно так же, как и на другом конце Северного Моря. И, к тому моменту, как прошёл целиком лунный цикл, Его Высочество принц Южного Моря научился беспощадно изводить старшему брату терпение.       В последние недели Крепость Непокорства заметно изменилась, словно стараясь угодить новому жильцу, привыкшему к мягкому солнцу и влажному теплу южных берегов. И, хоть сам он на холод никогда не жаловался, но его старший брат оказался требовательным до мелочей.       В длинных, мрачных коридорах, где раньше гулял ледяной сквозняк, теперь на каждом втором повороте дымились керамические грелки, обмотанные плотными тканями, чтобы удерживать тепло. Вдоль стен появились низкие столики с медными чашами, в которых потрескивали ароматные угли, источая лёгкий, сладковатый запах корицы и гвоздики.       В покоях, куда ступала нога принца, пол устилали толстые ковры, спасённые из дальних кладовых и вычищенные до блеска, а на скамьях и креслах громоздились подушки и одеяла. Не те колючие и тяжёлые, к которым привыкли здешние воины, а мягкие, из лёгкого южного хлопка, с вышивкой в виде цветущих ветвей. Наёмные слуги денно и нощно возились с постройкой небольших кирпичных печей, чтобы каждая комната могла держать собственное тепло и не полагаться на сквозняки огромных залов.       Даже вода для умывания теперь всегда была чуть тёплой, а в больших глиняных кувшинах стояли свежие ветки лавра и мандариновые корки, чтобы прогонять сырость.       А Ван Бохай, утомлённый всей этой перестройкой, теперь сидел на троне, потирая когтистым пальцем висок. На месте, где он тёр, давно появилась глубокая ямка, но он не мог остановиться. Больше ничего не приносило ему облегчения. Никогда бы он не подумал, что существует на свете мальчишка настолько упрямый. Неделя. Всего неделю Шэн-мэй продержался в молчании, просидев во дворце, как запертая наложница. Всего неделю он был тихим и послушным… А потом всё вернулось на круги своя.       И, стоило подумать об этом, как из коридора послышалось знакомое шуршание. На цыпочках кто-то подкрался к массивным дверям, и показалась в проёме светлая голова.       Шайбэй вошёл в зал с видом человека, которому очень важно не разлить то, что он несёт. В обеих руках он держал глубокую фарфоровую тарелку, из которой вился тонкий, ароматный пар. Он двигался осторожно, но шаги его были лёгкими и бесшумными, как у кота, который точно знает, что его ждут, но делает вид, что пришёл просто так.       — Дагэ. Я тут… — начал он, остановившись на несколько шагов от трона и слегка склонив голову, — подумал, что тебе непременно нужно что-то горячее. И попросил сделать те пельмени, которые ты раньше любил. Помнишь?       Он подошёл ближе и поставил тарелку на низкий резной столик сбоку от трона. Пар от пельменей смешался с лёгким запахом свежесваренного бульона, и в воздухе повисла теплая, уютная нота, совершенно не подходящая к холодному камню зала.       Но отходить он не собирался. Вместо этого принялся неторопливо обходить трон, будто любовался залом, а на самом деле проверял, где удобнее всего присесть рядом с братом.       — Сегодня я, между прочим, встал очень рано. Сам, без помощи служанки. — Голос у него был лёгкий, почти ленивый, но в интонации слышалась едва заметная гордость. — Потом устроил генеральную ревизию моих халатов. Выбрал семь лучших: по цвету, по ткани, по настроению. Велел горничным погладить и сложить в определённом порядке. Слева — для дневных приёмов, справа — для вечерних.       Он плавно переместился ближе, так что уже почти касался плеча Ван Бохая, и тот, внимательно слушая, отдёрнул руки подальше. — Потом я полтора часа сидел в горячей ванне. Вода была с лепестками жасмина, очень полезно для кожи. Потом выслушал три песни придворного музыканта и сказал ему, что он играет, как хромой краб. После обеда пересчитал все подушки и одеяла в моей комнате. Двадцать восемь. Думаю, в самый раз.       При этих словах он легко, как будто это было само собой разумеющимся, опустился на подлокотник трона. Ладонь его легла на резной край сиденья, пальцы едва заметно постукивали, в такт какой-то внутренней мелодии.       — Ах да, — добавил он, и голос его стал чуть тише, — ещё я подумал, что ты был прав. Уходить из дворца обратно к людям… это слишком опасно. Там везде враги, холод, грязь, нехорошие запахи. А здесь — тепло, чисто, красиво. В общем, я теперь решил, что не хочу уходить.       Он сказал это вроде бы равнодушно, будто просто высказывал мнение. Но глаза его на секунду блеснули. Слишком живо, чтобы это можно было принять за простое признание.       Ван Бохай продолжал молчать, сидя неподвижно, но пальцы уже слегка сжались. Он уже выучил этот блеск. За ним всегда скрывался подвох. Его драгоценный Шэн-мэй умел так искусно подводить к своим желаниям, что через мгновение-другое начинало казаться, будто это ты сам придумал их выполнить.       Долгая пауза между ними тянулась, как холодная нить. Шайбэй беззаботно болтал ногой, сидя на подлокотнике, а Ван Бохай продолжал методично тереть висок, будто проверял, выдержит ли кожа ещё один круг. Но наконец он медленно опустил руку и, не глядя прямо на младшего, спросил низким, чуть усталым голосом:       — Ладно. Говори сразу. Чего ты хочешь?       Шайбэй моргнул, изобразив полное недоумение, но слишком быстро в уголках губ дрогнула знакомая тень.       — Я? Хочу? — он чуть наклонил голову, будто раздумывая. — Ну… если уж так прямо, то…       Он повернулся к брату чуть боком, положил локоть на спинку трона и, понизив голос до доверительного, произнёс:       — Разреши мне хотя бы отправить письмо в поместье Чуйлю. Всего одно.       Ван Бохай повернул голову и впервые за всё время посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был долгим и внимательным, словно он пытался разглядеть, не прячется ли за этим «всего одним» целый караван планов.       — Письмо, значит… — медленно повторил он, когда на губах разрослась кривая усмешка. — И ты называешь это «ничего не хочу»? Лю Бинмо — это собака без хозяина, которому можно только плевать в спину. Он оставил тебя здесь, сказал ни за что не выпускать тебя за барьер, и ты ещё хочешь что-то ему написать? Ха! Ни за что.       — Он не собака! — вспылил Шайбэй, сжав кулаки. От напускной нежности не осталось и следа. — Он человек, да, но он — мой господин! Ты не имеешь права так о нём говорить!       — У принца не может быть господ! Ни господ, ни хозяев, ни кого-либо ещё! — рявкнул на него Ван Бохай, недовольно виляя хвостом. — Не будь он псиной, бросил бы он тебя здесь, ничего не сказав?!       Шайбэй вскочил с трона в тот же момент. Разочарование смешалось со злостью:       — Ну так хотя бы письмо! Одно маленькое письмо, чтобы успокоиться! Но ты, конечно, скажешь, что и это для меня слишком опасно?!       Своим криком южный принц всполошил весь замок, и горничные тихо пикали, находясь далеко в коридорах. Они, привыкшие только к одному буйному принцу, теперь огребали вдвойне. На гомон из тронного зала решился прийти лишь Верховный Советник. Вместе со своей дочерью, влетевшей на весёлую ругань, как молния, он осторожно подошёл к своему столу поодаль от трона.       — Писать этому человеку? — Ван Бохай фыркнул, не скрывая презрения. — Ты что, с ума сошёл? Эта собака, этот наглый человек — пусть гниёт там, где он сейчас, и не лезет к нам! Я ни за что не позволю тебе с ним даже перьями обменяться!       Шайбэй замер на секунду, уставившись на брата, и лицо его перекосилось от бессильной ярости.       — Ты… — начал он, но голос сорвался, и пришлось глотнуть воздуха. — Ты просто ревнуешь! Да, ревнуешь! Боишься, что кто-то для меня важнее, чем ты! — Южный принц резко махнул рукой, будто хотел отмахнуться от самого Ван Бохая. — Всё время прячешься за этим своим «я защищаю тебя»! А на самом деле ты держишь меня тут, как игрушку в клетке, потому что без меня тебе скучно! Ты… — он запнулся, но злость подбросила слова сама, — ты ведёшь себя, как… как старый одинокий пес, который никого не подпускает к своей кости!       В зале повисла тишина, даже пар от пельменей будто застыл в воздухе. Верховный Советник чуть слышно втянул воздух сквозь зубы, а его дочь, замершая рядом, уставилась на Шайбэя так, будто ожидала, что сейчас в потолок ударит молния.       Хвост Ван Бохая дёрнулся, как хлыст, а глаза сузились до хищных щёлок. Он медленно поднялся с трона, и даже шаг вперёд был наполнен той тяжёлой, давящей тишиной, которая предшествует буре.       — Повтори, — тихо, почти ласково сказал он, и это «почти» было страшнее любого крика.       Прежде чем Шайбэй успел сорваться ещё на какую-нибудь колкость, в тишину мягко, почти успокаивающе, вплёлся голос Няо Лэйфы:       — Ваше Высочество… — он говорил негромко, но слова его были чёткими, как капли воды, падающие в пустую чашу, — иногда письмо не приносит успокоения, а лишь открывает новые раны. Вы ведь не знаете, где он сейчас. Не знаете, в каком он положении… Что, если ваше письмо попадёт не в те руки? Что, если кто-то прочтёт его раньше адресата? Вы рискуете не только своей безопасностью, но и его.       — Да! — неожиданно подала голос Ху Яню. — Какая сестрица нетерпеливая! Разве тебе не говорили, что хорошие вещи приходят к тем, кто умеет ждать?       Шайбэй прищурился, сжал губы и отвернулся, но плечи его дрогнули. В словах обоих было что-то разумное, и он это знал. Только вот признаться в этом сейчас, при брате, означало бы проиграть.       — Так вы, значит, на его стороне? — резко спросил он, обернувшись к ним с вызовом в голосе. — Все вы — на стороне брата, который думает, что может решать мою судьбу без моего согласия!       Няо Лэйфа поднял глаза, и в них была ровная, спокойная печаль. Ван Бохай стоял молча, следя за ним краем глаза. Хвост его постепенно успокаивался, но в воздухе всё ещё висело напряжение, как перед грозой, которая так и не разразилась.       — Забудь про письма. Забудь про него вообще. Я терпеть не могу этого собачьего генерала, и если бы я хоть на секунду подумал, что ты собираешься с ним разговаривать, я бы лично запер тебя обратно в той глухой башне!       Шайбэй тяжело задышал. Он уже собирался поднять голос и продолжить спор, яростно отстаивая свою позицию, когда вдруг в глубине коридора послышался тихий, но настойчивый стук, напоминающий лёгкое постукивание деревянной трости по холодному каменному полу. Звук, который в этом мёртвом на первый взгляд дворце моментально привлёк к себе внимание.       В массивных дверях тронного зала появилась фигура гонца. Его уверенные и размеренные шаги, несмотря на отсутствие спешки, заполняли пространство между колоннами, и все взгляды, словно магнитом, притягивались к этому дракону, несущему в руках небольшой, тщательно запечатанный свиток. Гонец приблизился к трону, преклонил одно колено и, не произнося ни слова, словно передавая молчаливую весть, протянул Ван Бохаю послание, обрамлённое в плотной пергаментной бумаге и плотно скреплённое яркой красной печатью.       Шайбэй узнал эту печать мгновенно. Сердце его словно дёрнулось и забилось с новой силой. Изображение знакомых ивовых ветвей, вытисненных с неимоверной аккуратностью и торжественностью.       Не думая ни о чём другом, как о том, что в этот момент решается его будущее, Шайбэй внезапно рванул вперёд. Едва не пробегая через весь зал, юноша схватил свиток. Тот будто ожил в его руках, передавая холод и тяжесть от долгих дней ожидания; пальцы его слегка дрожали, но хватка была крепкой, непреклонной. Он вцепился в него, как хищник в шею своей добыче.       — Позвольте мне хотя бы прочесть это! — прокричал южный принц. Ван Бохай сорвался с места, но, взглянув на Верховного Советника, всё же замер. Он с недовольством махнул младшему брату рукой, позволяя взять свиток. Это было наименьшее из зол, которое ему могли позволить. И, пожалуй, единственный способ хоть немного успокоить его капризы.       Шайбэй же в этот момент уже не замечал ничего вокруг: ни советника, ни брата, ни зала, наполненного холодным камнем и резьбой. Весь мир сузился до маленького свитка. Пальцы его дрожали, но не от холода — от нетерпения. Красная печать, такая ровная и аккуратная, поддалась под его ногтем с тихим, сухим щелчком. Принц разорвал пергамент, не заботясь о сохранности хрупких краёв, и развёрнул свиток так, будто каждое промедление могло стоить ему целого дня жизни.       Плотные, ровные строчки бежали вниз, написанные чьей-то дрожащей рукой. Сначала вежливые приветствия, обязательные формулы, по которым он едва скользнул глазами. Потом новости, от которых уголки его губ слегка дрогнули, будто в предчувствии облегчения. Он читал быстро, как человек, которому нужно добраться до самого главного. Но чем дальше он продвигался, тем медленнее двигались его глаза по строчкам. Лёгкая складка пролегла меж светлыми бровями. Губы чуть приоткрылись, но дыхание стало короче.       Последние абзацы уже давались тяжелее. Рука, державшая край свитка, незаметно побелела, а плечи напряглись, как струна.       Когда он дошёл до финальной строки… время в зале будто дрогнуло. Затем — застыло.       Ван Бохай уже перестал тереть висок; когтистый палец, ещё недавно нетерпеливо скользивший по коже, замер в воздухе, и теперь он, не мигая, следил за младшим братом с таким пристальным вниманием, будто пытался прочитать текст прямо в его глазах, ещё до того, как тот вымолвит хоть слово.       Верховный Советник, склонившийся над своим столом, замер так, что лишь тёплый отблеск факела медленно ползал по его щеке. Даже Ху Яню, ещё мгновение назад едва сдерживавшая хитроватую улыбку, теперь наклонилась вперёд и смотрела на Шайбэя с тревогой.       Шайбэй перестал дышать. Его грудь, ещё секунду назад поднимающаяся в ровном ритме, застыла, будто камень на дне реки. Слова перед глазами зацепились за сознание, как ржавый крюк за плоть, впились, прорвались сквозь все слои его мыслей и удерживали, не позволяя ни взгляду, ни разуму уйти дальше. Он уже не слышал ни далёких шорохов в коридоре, ни тихого потрескивания факелов, ни приглушённого скрипа каменных плит. Всё это растворилось. Всё это поглотила тишина. Звенящая, оглушающая тишина, которая с каждой секундой становилась гуще и тяжелее. Глубже, чем морозные ночи за окнами этого дворца.       Всё исчезло, и мир сузился до одной-единственной строки иероглифов, обведённой густыми чернилами.       «Третий Генерал Лю Бинмо — мёртв…»