Исправление генерала

      Город горел.       На третий день восстания над Инцюанем, чьи крыши еще утром сияли под осенним солнцем, теперь поднимался густой чёрный дым. На окраинах, где жили простые ремесленники и чиновники в отставке, крыши осыпались от жара, а мостовые трещали под сапогами, когтями и копытами. Буря, пришедшая с северных берегов, гнала по улицам золу. Даже воздух пах иначе: расплавленным железом, свежей кровью, горящей бумагой.       Драконы и люди дрались за каждый дом. Одни — с криками, другие — безмолвно, с каменными лицами, вцепившись в оружие мёртвой хваткой. Искры били в стены, в мостовые, оставляли трещины, а их ослепительные вспышки освещали тела, валяющиеся в грязи.       Из верхних домов доносился плач. Слуги вытаскивали детей, укрывая их под амулетными занавесями, но занавеси плавились, как воск.       Глухие стоны раненых тонули под гулом боевых барабанов, которые до сих пор били на главной площади.       В западном квартале гремели старые башни. Сотню лет назад они были выстроены против буйных ветров. Но ветров в Инцюане давно не бывало, и теперь их стены, давно забытые, рухнули окончательно. Из-под земли вырвались потоки стрел и пламени, рассекая воздух. Одного из бунтовщиков — дракона с серебристым гребнем — удар настиг на лету. Он упал в алую лужу, вздымая волну кипятка. Остальные ринулись вперёд, и город огласился глухим ревом.       На стенах и крышах сидели стрелки. Они смотрели вниз, туда, где между улочками мелькали чёрные силуэты. Иногда кто-то выпускал стрелу, и та мгновенно исчезала, оставляя за собой тонкий след дыма.       На центральных улицах стояли баррикады из телег, плит и даже торговых прилавков. Люди, охваченные поровну и страхом, и отвагой, становились рядом со стражей. У каждого была своя причина держаться за копьё: кто за честь, кто за золото, кто просто за то, чтобы дожить до вечера. Учения, на коих настоял недавно Третий Генерал, принесли свои плоды.       Рабы сражались по обе стороны. Одни во имя хозяев, другие — против них. На мостовой, сквозь грязь и пламя, дракон, принявший своё истинное обличье, бился со своим собратом, не растерявшим человечности. Он отбил удар, полоснул когтями по шлему юноши. Тот разлетелся, как глиняный горшок. Но прежде, чем успел он победно зарычать, с крыши дома обрушилась сеть. Находчивые горожане спустили её прямо на голову. Дракон закричал, то ли от паники, то ли от унижения, и, пока он бился в ловушке, юноша взялся за сброшенное копьё. Удар пришёлся прямо в грудь. Тело содрогнулось и осело в пыль.       К западу от площади гремели заклинания. Драконы, получившие свободу, благодаря помощи северных солдат возвращали себе природную ци, а вместе с ней и силу.       У южных улиц шёл другой бой. Тяжёлый, вязкий, как битва в грязи. Там сражались воины Северного Моря, украшенные кровью павших, и батальон Четвёртого Генерала — солдаты, клявшиеся защищать свои родные края. Они не обменивались словами — только ударами. Когда дракон сталкивался с человеком, воздух вокруг звенел, как раскалённый металл.       Один из них вцепился в горло другому и вырвал кусок плоти, застывший в воздухе паром. Тело противника рухнуло, и земля вспыхнула от его густой, сверкающей крови.       К полуночи город было не узнать. Ветер гонял пепел и память о бывшей здесь жизни. Крыши догорали, а улицы гудели от лязга и взрывов. Но за серыми садами, где стояли дома богатых чиновников, воздух был иной. Тише, холоднее.       Там ещё держались барьеры.       Ворота поместья Ваней были закрыты, и над крышей их дома мерцал позолотой магический купол. Его упорно держали рабы, способные использовать свою ци. Слуги-люди, никогда заклинаний не знавшие, стояли прямиком позади, готовые к драке в случае, если рухнет барьер.       Вокруг дома стаей голодных волков кружили драконы. Они рычали, били по преграде когтями, выпускали струи яда и заклинания, но купол лишь мерцал, непокорный их жажде мести. Некоторые из них — старые, обожжённые рабы — рвались внутрь особенно яростно. Они жаждали крови предателей. Тех, что не посмели вместе с ними переступить через цепи. Тех, кто покорно носил клеймо рабства и клялся защищать дом господ.       Четверо драконов в серых халатах стояли по углам двора, с ладонями, поднятыми к небу. Они дышали медленно, в унисон. Свет на их фигурах копился, подобный светлячкам в туманной росе. Это был признак того, что барьер оставался прочен. Один из них, молодой, с рваным ухом, упал на колено. Его руки дрожали, а чешуя проступала сквозь кожу.       Между ними ходил человек — управляющий с суровым лицом. На поясе у него болтался свиток печатей, и при каждом шаге он кидал взгляд на запад, где дым поднимался всё гуще.       «Ещё немного, — произнёс он ровно. — Держите пульс. Купол должен жить. Пока утреннее солнце не поднимется к небосводу, мы устоим.»       Слова отдавались в воздухе, как молитва.       Снаружи, за пределом барьера, мятежники кружили, не решаясь атаковать вслепую. Их дыхание поднимало пыль, но удары стихли. Они изучали слабые места. Иногда один из них, осмелев, бросался вперёд и ударял когтями, и следом раздавался сухой звон. Волна света расходилась по куполу, точно рябь по озеру. Барьер дрожал, но стоял.       В саду за домом, у ручья, где рос старый бамбук, стояли ещё двое рабов. Они подновляли защитные знаки. У их ног лежали глиняные чаши с золой и солью. Один держал кисть, другой резец, и по очереди они повторяли заученную мантру. Когда вспыхивала очередная руна, вода в ручье дрожала: природа всё ещё милосердно откликалась их на зов.       — Не ослабевай, — сказал младший дракон, оттирая пот с лица. — Если порвётся здесь, весь купол сложится.       — Не порвётся, — тихо ответил старший. Его зрачки были вертикальными и тонкими, как у змея. — Уже забыл? Питать подобные барьеры нас учили в академии Ци Юнь. Он не прорвется даже если разверзнется небо.       И дом, что они защищали, в самом деле стоял крепко. Почти гордо. Его крыши, укрытые тёмной черепицей, казались напитанными золотым свечением, а на балконах висели обережные стяги. Ветер трепал их лениво, без угрозы. Изредка по ту сторону обороны доносился глухой рокот, и тогда защитный купол на миг ослепительно вспыхивал. Тогда слуги у ворот переглядывались. Кто-то поспешно шептал молитву, кто-то крепче сжимал оберег на шее, однако тревога не перерастала в панику: им было ведомо, что пока свет их души не истончится, обитель устоит.       Господин Вань стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел вдаль. Лик его был похож потрескавшийся от времени нефрит. В глубине глаз, укрытых сеткой морщин, отражался отсвет барьера, тот самый, что играл то ярче, то тусклее. Пожарище города уже скрылось за пеленой тьмы и дыма. Лишь одинокие отблески колебались на поверхностях дальних кровель. А внутри их дома, в малой тёплой комнате, царила тягучая тишина. Рядом, в кресле с высоким резным подголовьем, покоилась его супруга. Госпожа Минь, исхудавшая и бледная, нервно теребила рукав, чей золотой узор давно уже обветшал. С некоторых пор от неё более не исходил тонкий аромат домашнего очага. Вместо него ощущалась терпкость сушёных трав и лекарственных настоек. Сама она, лишившись прежних жизненных соков, была охвачена глубокой меланхолией.       — Что за животные… — с раздражением ворчала она, откинув голову на подголовье кресла. Голос её дрогнул от негодования. — Погляди на них, мой почтенный муж. Ни ума, ни достоинства. И эти северные дикари посмели бросить вызов народу Поднебесной! Ума им не дано. А рабы, что присоединились к ним? Они ведь не понимают, что их ждёт. Всех до единого перемелет война.       Губы её горько скривились. Она взяла со стола чашу с остывшим чаем и едва заметно стукнула ею по подлокотнику.       — Думают, вырвутся, — продолжала женщина почтенных лет, глядя на рябь света на полу. — А кто их примет? Северное море? Там им не рады. Восток, Запад или Юг? Там разруха. Останутся без домов и без еды, как брошенные щенки… И всё равно вернутся к людям. Будут скрести лапами у порога, пока кто-нибудь не откроет.       Господин Вань не ответил сразу. Он оставался монументально неподвижен, позволяя её гневному монологу истаять в тишине. Голос его уже много лет не знал силы, а лицо, когда-то статное и мужественное, теперь истончилось. Стало полупрозрачным, как пожелтевший свиток.       Когда-то, поддавшись на уговоры сына, они пробовали вкусить пилюли долголетия. Надеялись перечить Воле Неба, как делали это многие знакомые им почтенные люди. Но бессмертие не снискало их благословения. Телесная оболочка, не приученная к суровой дисциплине, ломилась под непосильным бременем чужой, несвойственной ей силы. Их настигла расплата. Каждое дыхание отныне давалось с трудом.       Пришлось покориться собственной участи. Иного выбора не осталось. Небеса, суровые и неумолимые, отмерили им путь куда более краткий, нежели их дерзкие мечты.       — Жаль, что не всем им хватает ума, чтобы не рыпаться с места, — проронил господин Вань и издал тихий вздох, полный горькой усталости.       Взгляд его медленно скользнул вглубь покоев, туда, где у стены застыли три нюйлун — рабыни, чей облик был прекрасен и строг: изящные рога вились над круглыми, словно луны, лицами. Они стояли, сложив руки перед собой, опустив глаза, как того требовал обычай. О, как мало изменил их облик бег лет… Он остался почти так же чист и нежен, как полвека тому назад. Остались при них и одежды цвета сливы, и серебряные шпильки, и ровный, грациозный стан. Лишь внимательный взгляд мог различить пару тонких морщинок, проступавших ныне под их извечно опущенными глазами.       — Или вы, две смутьянки, тоже что-то задумали? — вдруг бросил господин Вань.       Они переглянулись на мгновение. Затем младшая ответила, тихо, но уверенно:       — Господин, если мы и задумаем что-то, куда нам потом податься?       На губах Ваня мелькнула усмешка — усталая, почти снисходительная.       Рабов в поместье теперь стало больше, чем семь. Гораздо больше. Единственный наследник семьи Вань о том постарался: он оплачивал все расходы, внимательно следя за содержанием дома и не допуская его обветшания, тщательно следил за численностью прислуги, покупая умелых рабов, нанимая лучших слуг, а также искуснейших управителей. Вот только сам он редко удостаивал обитель своим присутствием.       Счастливым считался год, если его письма приходили трижды. А самолично он и вовсе не появлялся уже который сезон. Потому, при всей красе и силе поместья, души его родителей погрязли в безнадёжной тоске. Атмосфера здесь стала гнетущей, словно влажная пыль.       Три горничные не меньше своих хозяев тосковали по молодому господину… И по молодой госпоже тоже. Им не хватало обоих — и горячей юности, и прежнего духа дома.       — Что за негодяйки. Неужели только это вас и волнует? — продолжил господин Ван, поглаживая тонкую бороду пальцами. Старшая подняла взгляд, чуть смелее.       — Нет, господин, — сказала она. — Если мы вас обманем и убьём, то нас до смерти замучает совесть.       И он кивнул, коротко, с лёгким удовлетворением, будто услышал то, чего ждал.       — Совесть… — повторил господин Вань. — Хорошее слово. Редко нынче вспоминают.       Он отвернулся повернулся к окну, и разговор будто иссяк. Госпожа Минь фыркнула, но ничего не сказала. Лишь взяла веер и начала медленно обмахиваться, стараясь не смотреть на трёх служанок.       Совесть и правда терзала их… Но не та, коей рассуждал господин. Совсем не та. Их совесть была живой и тяжёлой, как камень. Она шептала им каждую ночь то голосом девочки, голосом юноши, голосом печальной души. Она шептала об обещании, что дали они молодому господину. Хотя, можно ли было называть молодым того человека, чей возраст давно перевалил за сорок? Люди были поразительно странны: под обликом зрелости они едва переступали порог детства.       Жизнь их была мимолётной, бурной, и поспеть за ней удавалось с трудом. Но до сих пор три служанки помнили, как на свой тридцать первый день рождения молодой господин явился домой, попросив каждую дать особую клятву. А они, не задумываясь, поклялись. Родителям молодого господина суждено было прожить лёгкую, безмятежную старость и умереть дома, в спокойствии почтенных лет.       С тех пор молодой господин больше не появлялся. Они знали, почему. Двадцать лет назад Инцюань уже пережил одно нападение — жестокое и разрушительное. С тех пор, сколько бы ни минуло лет, молодой господин, возвращаясь в родные места, неизменно погружался в тихую тоску, а его взгляд разрывал сердца слуг.       Никогда бы они не подумали, что смогут так привязаться к людям. Ни сотню лет назад, когда учились в Яшмовом Дворце, стремясь стать лучшими из его учениц, ни полвека спустя, когда оказались пленёнными и попали на рабский рынок, ни позже, когда постепенно привыкли к новой жизни и перестали считать дни. Потом… всё происходило стремительно. Господин женился на госпоже. Госпожа родила. Поместье наполнилось шумом и слугам прибавилось забот. Но то было давно. Теперь же три горничных ощущали лишь горечь воспоминаний.       Потому, если бы господин вернулся сейчас и увидел, что они не сдержали клятвы, — это ранило бы его сильнее любого меча. И тогда совесть действительно замучила бы их до смерти: его боль неизбежно вернулась бы к ним эхом. Тем самым эхом, с каким когда-то, смеясь, они делили с двумя детьми чашу риса, украденную из кухни.       Молчание в комнате стало плотным, как ткань. Госпожа Минь перестала обмахиваться и вслушалась в звуки снаружи. Барьер всё ещё пел. Низко, протяжно, будто ветер гудел в медных трубах. Она вздохнула, недовольно, но уже без прежней злости.       — Если бы эти твари знали своё место, — сказала она устало, — сегодня мы пили бы чай в саду. А теперь, смотри: ни сада, ни чая.       Господин Вань молчаливо кивнул.       Не догорело и палочки благовония, один из слуг, осторожно войдя и поклонившись, потревожил их покой.       — Господин, — отозвался он, — барьер держится прочно. Слуги просят позволения сменить тех, кто у ворот.       — Пусть сменят. Берегите силы. До заката ещё далеко.       Слуга кивнул, вновь поклонился и отошёл к двери. Старшая из рабынь последовала за ним, но перед тем, как скрыться за порогом, обернулась на господина коротким и внимательным взглядом. Уши её дёрнулись, а губы сжались в тонкую полосу.       Снаружи барьер всё так же мерцал.       Драконы, не сумевшие пробить защиту, кружили перед ним в бессилии. Потом из сердца города донёсся гул, долгий и тяжёлый, будто рухнула стена. Один за другим мятежники обернулись на звук. Они сорвались с места, взвилась над крышами, и устремились к площади. Воздух снова загудел, но у поместья Вань по-прежнему стояла тишина.       В то же время на главной площади шла ожесточённая битва.       Люди уже не кричали и не прятались — криков больше не осталось. Многие отбивались, чем попало: кто ножом, кто крышкой от котла, кто просто попавшимся камнем. Пыль стояла столбом, и в этом кошмарном хаосе трудно было понять, где свой, а где враг. Воздух дрожал от жара, а лица расплывались в сером мареве. Кто-то упал рядом, то ли мёртвый, то ли потерявший сознание. В полумраке, освещённым лишь догорающими стенами, тяжело было разобрать.       Битва в Инцюане давалась северным драконам тяжелее, чем в других городах. Это понимал каждый, кто держал в руках оружие.       Среди них затесался и Дяогэ, у которого кулаки всегда думали раньше головы. Он шёл напролом, как баран через забор, и, кажется, был уверен, что личной силой можно победить любое восстание. Солдат бил драконов голыми руками, крича им в лицо то, что в приличном обществе не повторяют даже пьяные. Если бы видел его Второй Генерал, то, несомненно, похвалил бы за пылкую борьбу… а за грязный язык велел бы высечь прилюдно, чтобы дурной пример не расползался по войску. Но Дяогэ, похоже, и сам понимал: завтра может не наступить, и потому ругался так, словно каждое слово было последним.       — Ах вы, чешуйчатые! — заорал он и, не дождавшись ответа, двинул ближайшему прямо в морду.       Дракон пошатнулся, зашипел, вытер кровь из носа и гаркнул:       — Смотри, кого бьёшь!       Дяогэ опешил на мгновение, но быстро схватил его за грудки. Сделать это было почти подвигом: рост у них был одинаков, а дракон, не намерен был уступать.       — Ты! На чьей стороне?! — заорал Дяогэ, пытаясь удержать противника.       — Глаза разуй, что ли! Не видно?! — рявкнул дракон. Он торопливо показал на блестящую человеческую броню, испещрённую тёмной драконьей кровью, в которую был одет. Узоры на металле были знакомыми, и по ним быстро угадывалась форма Третьего Генерала. Однако, дракон явно был с севера: массивные толстые рога, острые черты лица и привычка стоять так, будто он может сдвинуть гору голыми руками, выдавали его натуру с головой. Это путало. За кого он всё-таки дрался?       Ответ прилетел сам собой, когда позади на них набросился ещё один дракон. В истинном обличье он норовил оторвать Дяогэ голову, но челюсть его быстро сломалась о твёрдый кулак схваченного.       — Скотина! Если сам не дерёшься, то хоть другим не мешай! — причитал северный дракон в броне, хлопая по дороге мощным хвостом.       И Дяогэ, честно говоря, не разозлился. Наоборот, он почувствовал облегчение, что хоть кто-то здесь был на их стороне.       — Виноват, — кивнул он, — продолжай!       И, не дожидаясь ответа, толкнул дракона обратно в гущу схватки, где тот с утроенной яростью принялся рвать своих собратьев.       Следом на Дяогэ налетел другой — крупный, в полупрозрачной чешуе, — и одним движением когтей разодрал ему плечо. Боль была мгновенной, горячей, но солдат даже не успел выругаться — его резко дёрнули за рукав и утянули в узкий переулок, где воздух стоял, как в парной. Он пытался ударить того, кто тащил его, локтем, ногой, хваткой за рукав, но всякий раз попадал в воздух или в чужое плечо.       — Твою мать! Чтоб вас разорвало, уроды поганые! Щенков твоих на корм свиньям! — он, оглушённый болью и яростью, рванулся назад, к выходу из переулка. — Отпусти, сука, я их всех пере…!       — Успокойся, дубина! Сейчас они из тебя потроха повытряхивают! — сильные руки прижали его к липкой стене. Тот, кто его спас, видя такую дикую агрессию, мысленно списал Дяогэ под горячую руку с первым же встречным мирным жителем — тем более тупым и неадекватным, чем отчаяннее тот лез на рожон.       Дяогэ замер, услышав знакомый голос. Сердце екнуло. Не веря удаче, он протянул руку в темноте и наткнулся на твердый, негнущийся предмет вместо ноги. Деревянный протез.       — Ты что делаешь?! — тут же послышался сверху голос Ляо Ма. — Мог бы и за руку поздороваться. — Я тут тебя спасаю, а ты руки распускаешь?!       Он схватил Дяогэ за руку, и замер следом. Этот хват был ему знаком. Тогда неподалёку пронеслась слабая вспышка пламени, их взгляды пересеклись. Человеком, схватившим солдата Второго Генерала, оказался его друг, недавно отстранённый от службы.       — Ты?! — выкрикнули они одновременно.       И, словно потакая им, борьба в городе начала ослабевать.       Пыль висела между ними плотным слоем, словно старая ткань. Между покосившимися домами пробивался солнечный луч, мутный, как вино, разбавленное кровью. Дяогэ, тяжело дыша, сидел на земле, прижимая ладонь к рваной ране на плече. С прорехи в рукаве медленно сочилась густая, почти черная кровь, которая тут же сворачивалась на коже темными бусинами. Ляо Ма, опершись на длинное копье, с шумом выдыхал, морща испещренный шрамами нос от стоявшей вокруг вони гари и разложения.       — Что ты тут забыл, дурья башка? — первым заговорил он, вытирая грязь со щеки. — Войскам велено военных баз не покидать! Даже я, сидя тут, как овощ на грядке, знаю о том.       Дяогэ с силой сплюнул в пыль и растер слюну носком потертого сапога.       — Я? Так я, это… — он криво усмехнулся, щурясь сквозь дым. — Приехал дядюшку навестить. А тут, понимаешь, такое началось — драконы, визг, дым, «красота»!       Ляо Ма прищурился, перегнувшись через копьё.       — Прямо открыл рот — и уже несёшь чушь! — протянул он. — У тебя тут и родственников сроду не было! В самоволку ушёл, скотина?!       — С какой, к гуям, стати вру?! — возмутился Дяогэ, расправляя плечи. — Дядюшка мой сюда перебрался месяцем тому назад! Работает, значит, в лавке у господина Фа, в восточном переулке. Место приличное, чай подают — будто не вода, а нектар небесный! А пироги… м-м! Живот сам дорогу к лавке находит!       — Да ну? — хмыкнул Ляо Ма, в глазах у него плясали смешки. — В лавке у господина Фа? Это, случайно, не тот господин Фа, что мне приходится названным отцом? Я у него живу, и, чёрт побери, не припомню, чтобы у него рабочие руки объявились. Разве что тараканы прибавились. Может, среди них и твой дядя был, а?       — Что?! — Дяогэ чуть не поперхнулся от возмущения. Но вовсе не потому, что раскрыли его обман. Дело было в ином… — Да чтоб у тебя лягушка в сапоге ночевала! Какой он тебе названный отец?! У него в лавке цены, будто в тесто золото месит! А ты скулил, что теперь живёшь на рисовой шелухе и воздухе! Мы тебя всем отрядом жалели, помнишь?!       Ляо Ма осёкся. Опустив копьё, он неловко улыбнулся и сделал вид, будто вглядывается вдаль.       — Да? Что-то не припомню такого…       — Скотина ты бестолковая! — взревел Дяогэ, хлопнув себя по боку от смеха и злости. — Сто своих пирогов мне должен, понял? И чтоб с мясом!       Они замолчали резко и внезапно, когда треск прорезал воздух. Кого-то швырнули в стену, совсем рядом от переулка, и оба услышали грубый женский голос, а вслед за ним — грубое гортанное рычание.       — Ах вы, выродки… прямо по брюху…       Прямо за углом находилась подбитая северная нюйлун. Голоса боя всё ещё раздавались неподалёку, но улица, на которой они остались, похоже, уже была брошена. Оба солдата вздрогнули и тут же пригнулись, прильнув к стене переулка, где кирпич был тёмен от копоти. Пыль осела, словно чёрный снег, и в прижатой тишине стал слышен второй голос. Тоже не людской.       — Жжёт… будто уголь под кожу загнали… — проскользнул за угол шёпот, как пар от кипящей лапши.       Дяогэ и Ляо Ма переглянулись. Они затаили дыхание, прислушиваясь к каждому звуку.       — Потерпишь до окраины? — заговорил другой, спокойнее, сдержаннее. В его тембре было что-то хищное, северное, но не злобное. — Если сейчас выдерну и начну целить, кто-нибудь да заметит…       — Потерплю, — слабо усмехнулась первая. — Я ведь не детёныш, чтоб плакать от каждой царапины… А-а!.. — она коротко вскрикнула, будто от лезвия, и дыхание её сбилось. Ляо Ма успел заметить, как отшвырнули в сторону окровавленную стрелу.       Тот, второй, тяжело выдохнул. Послышался шелест, будто сухие листья тёрлись друг о друга — он, должно быть, накладывал повязку, или прижимал рану.       — Упрямая ты, — пробормотал он. — Лишний шаг — и кровь опять хлынет.       — А ты бы не суетился, — ответила она, чуть осипшим голосом. — Я бы и без тебя не пропала. Вон муж мой, плакса, на моём месте давно бы завыл, как щенок.       — Муж? — удивился он. — И как звать такого счастливца?       — Чжуй Цзяхао. Всё собирался за мной в армию, а я ему сказала, что годится он только веник держать. Так и остался дома.       — Странная у вас семейка. Раз он слабак такой, чего же ты за него вышла?       — А как тут не выйти? — слабо рассмеялась она. — Встретились как-то на базаре, он тогда такую шутку сказал… Я смеялась, пока лапша из носа не полезла. С тех пор — мой.       — М-да… — протянул её товарищ задумчиво. — Значит, шутки и лапша. Как мало надо, чтобы поймать сердце северной воительницы.       — А что ещё нужно-то для счастья? Когда вернусь, первым делом к нему побегу. Хочу показать, сколько шрамов набрала. Пусть знает, что жена его не зря меч носит.       Вдали снова что-то грохнуло; небо вспыхнуло и погасло. Переждав, её товарищ тихо выдохнул и продолжил своё дело.       — Вернёшься. Только не вставай сейчас. Пусть всё стихнет.       Она не ответила. Лишь выдохнула сквозь зубы. Ляо Ма так стиснул древко копья, что костяшки пальцев побелели, напоминая отшлифованный нефрит. Всего несколько шагов отделяли их от врага: раненого, расслабленного, готового принять смертельный удар. Но стальная хватка Дяогэ, сжавшая его плечо, не позволила сделать и шагу. Солдат Второго Генерала негромко покачал головой. Снова до них донёсся голос из-за угла:       — Вы, две ночные крысы, думаете, я вас не чую? Дыхание ваше слишком жадное, а запах свежей крови разносится на целую ли. Если пришли за последним ударом, так дерзайте. Ваша воля — на мою совесть она не ляжет. Я-то сражалась честно.       За словами её последовал тихий, но резкий вдох. Видимо, спутник её оказался менее бдительным, и присутствием людей рядом был удивлён. Ляо Ма замер, потрясённый такой дерзостью, а Дяогэ усмехнулся, сдержанно, почти насмешливо:       — Ты думаешь, мы пришли, как голодные шакалы, лишь за остатками чужой добычи? Разве нас не учили уважать врага? Разве вас не учили тому же?       — Было бы, за что уважать, — раздался её леденящий смех. — Истинная доблесть никогда не ступала на эти земли. В бою люди показывают истинное лицо: слепые от страха, глухие к чести, нищие на доблесть.       — Неужто? — в голосе Дяогэ прозвучала лёгкая, неприкрытая обида. — Может, многие и трусы. Но не все. Как только залечишь раны — выйдешь со мной на честный поединок. Один на один. Без хитростей.       — Ха! — раздалось из-за угла, и в этом голосе звенел закалённый клинок. — Не знаешь, на что соглашаешься, глупый человек. Но смелости тебе не занимать. Так тому и быть. Мы держим путь на столицу. И если всё-таки выживем... судьба сведёт нас вновь. Тогда наш поединок будет настоящим.       Он кивнул коротко, с уважением и предвкушением.       — Согласен.       На мгновение воздух вокруг будто сгустился. Где-то вдали грохнула рухнувшая стена, застонал металл, и ветер принёс запах гари и крови. С крыш посыпались горячие искры, оседая на мокрых от пота доспехах. Где-то вдали грохнула рухнувшая стена, застонал скрученный металл, и порыв ветра принёс едкий запах гари и крови. С крыш лавиной посыпались горячие искры, оседая на мокрых от пота доспехах. Солнце поднималось всё выше.       Послышались шаги и шорох оружия. Двое северных солдат двинулись с места, не оглядываясь. Их шаги отдавались глухо и одиноко, тонули в узких улочках, где всё ещё тяжело висел запах дыма и крови. Камни под их сапогами были тёплые от недавнего пламени, а стены — чёрные от копоти, словно огромные надгробия. Город стих, словно в забытьи.       Мятежники, оставив попытки осады, отправились дальше.       С трудом Инцюань был отбит.