Исправление генерала

      — Они пересекли Сюн Лунмэнь два дня тому назад.       Слова разбились о тишину, осколками падая на пол. Никто не двинулся. Лишь наложница тихо втянула воздух, будто от холода, и лампа рядом с ней затрепетала.       В Цветочном Саду стояла нервная тишина. Воздух ещё хранил цветочный аромат, но тревога сгущалась под ним. Сквозь бледное небо медленно текли тяжёлые, влажные облака, печалью предвещая малый дождь. Ветер пронзал сады сквозняком, разгоняя сладкую пыльцу. Она оседала на каменных тропах тонкой позолотой. Драконы, живущие под нерушимым куполом небесных штор, чувствовали себя неспокойно.       В глубине сада, в зале, занавешенном янтарным шёлком, горели десятки ламп. Свет их был мягким, золотистым, однако золото это не скрывало истощения всего, что было вокруг. На полированных столах лежали раскрытые свитки, чернильницы с подсохшими краями и чаши, полные травяных отваров. Воздух тяжелел от благовоний, но даже сладкий дым не мог заглушить горький привкус бессонницы, в которую с головой провалился достопочтенный казначей.       Лю Дэмин сидел у широкого стола из тёмного дерева. Его взгляд был прикован к пустоте. Ночь зачеканила под его глазами тёмные тени, пышные каштановые волосы на висках потеряли свой блеск, а губы были сжаты, но не от гнева, а от той сосредоточенности, что рождается из тревоги. В сердце стола лежал свиток. Иероглифы, словно змеи, отражались в его тёмных глазах. Среди них, словно так и должно быть, выстраивалось имя Западного Генерала.       Вокруг него, как невесомый обод света, дышало кольцо наложниц. Они были его тихой гаванью. Девушка в голубом, шелковая и мягкая, поднесла чашу с отваром. Её сладкое от фиников дыхание коснулось его щеки, когда она наклонилась. Молодая, что стояла за спиной, перестала веять пером. Вместо этого её ладонь опустилась на его плечо, как лёгкий, почти невесомый якорь. Остальные молчаливо наблюдали. Их шёлковые рукава больше не просто шелестели; они скользили по его спине, как случайные, но исполненные смысла ласки. Нюйлун в стороне, не сводя с него тёмных глаз, вычерчивала невидимый узор на обнажённой щиколотке.       По другую сторону стола, наблюдая за ними, сидел покорно посланник. Его плащ из грубой истёртой ткани вонял влагой и морской солью. Покров из плотной ткани, наброшенный низко, отбрасывал глубокую тень. Тень поглощала лицо, оставляя на виду лишь подбородок, поросший щетиной, и тяжёлый кадык. На запястье его широкой руки поблескивал тонкий браслет из потемневшего серебра — единственная дань роскоши в этом облике. У его ног осыпалась земля: мелкие песчинки, принесённые с побережья.       Тишину в зале нарушало только тихое шипение масла в лампах. Тень, как живая, пробежала по ближней стене, колеблемая пламенем. Снаружи послышались глухие, размеренные шаги. Шаги приблизились к стене, а затем смолкли. Не было слышно ни слова, ни ответного возгласа стражи. Пальцы Лю Дэмина невольно сжали рукав халата, оставив на ткани складки, и худой юноша с тонким лицом, один из наложников, едва слышно ахнул. Его тело подалось вперёд. Он не хотел защитить господина; он жаждал обвить его ногу хвостом. Однако острый взгляд Хуан И, стоявшего у колонны, пригвоздил его к месту.       Восточный Генерал не произнёс ни слова. Руки его были сложены за спиной, но сухожилия на кистях невольно подрагивали. Взгляд, рассеянный и отстраненный, блуждал по комнате, где висели вышитые шёлковые свитки с изображением мифических существ, что так нравились людям. Были среди них и тяньгоу, и цзювэйху, и Бай Цзэ. Последние, к тому же, почти всегда имели красные глаза.       Лю Дэмин не дал ответа сразу. Он переваривал известие посланника, и лишь после долгой паузы, которая растянула тишину, осторожно спросил:       — И что, больше ничего?       Посланник опустил голову ещё ниже.       — Только это.       Ответ прозвучал тихо, но имел вес свинца. Наложницы за его спиной тоже затаили дыхание. Её ладонь, пахнущая жасмином, провела по шёлку лёгким, почти невидимым движением. Лю Дэмин не отпрянул, но и не ответил. Его взгляд оставался прикован к краю стола, где лежал проклятый свиток.       Ветер с воем ударил в окно. Бумажные ширмы затряслись, и по полу пробежал рябой свет. Лампы колыхнулись. На лакированных столах отражения превратились в дрожащие осколки золота — множество маленьких солнц, утонувших в лаке. Наложницы отреагировали на перемену, переходя к нервной суете. Одна поспешила подать новую чашу. Другая поправила край подушки. Третья опустилась на колени у ног господина, и её шёпот, неразборчивый, но мягкий, обволакивал его. Лю Дэмин не внимал им, но рука его нашла чашу, принимая новую порцию отвара. Ладонь скользнула по лбу, оставив после себя дорожку холодного пота, а мышцы на миг напряглись, словно он собирался встать, но вместо этого пальцами коснулся колена наложницы, нежно отвечая на шёпот. Его тело говорило за разум.       Посланник в последний раз склонил голову. Когда он повернулся к выходу, из-под капюшона показалась часть лица. Тонкие чешуйчатые линии вдоль его шеи сверкнули в свете ламп. Он сделал шаг к ширме, и в тишине раздался звук воды — капли, упавшей с края плаща на мраморный пол. Потом ещё шаг. И ещё. Тень от его фигуры исчезла за аркой, и в зале стало чуть просторнее. Безмолвный казначей провёл ладонью по столу.       Когда эхо шагов поглотила тишина, Хуан И оторвался от колонны. Его рука, невольно испачканная тёмным ламповым маслом, скользнула вдоль белого рукава. Генерал аккуратно стёр жирный след о край шёлкового одеяния. Он поднял на наложниц хмурый взгляд.       Этого оказалось достаточно.       Старшая опустила чашу. Бесшумно поднявшись, она подала пример остальным, и те мигом скользнули к дверям, по дороге приглаживая шёлковые подолы. Шаги их таяли в коврах, а следом тянулся слабый, тёплый шлейф благовоний. Последняя девушка, уже в проходе, бросила на господина прощальный взгляд. Хуан И отмахнулся от неё. Его ладонь взметнулась в воздух, призывая выметаться.       В тишине комнаты стало слышно лишь то, как шипит масло в лампах. Хуан И неторопливо обошёл стол, но казначей так и не поднял на него головы. Только когда рядом послышался шелест ткани, он чуть повёл плечом, будто неуверенно, — как раненая птица, что не решается раскрыть крыло.       Хуан И опустился сбоку, уважая невидимый барьер, который возвёл Лю Дэмин. Однако сел достаточно близко, чтобы тепло его тела стало ощутимо. Он занял место на низкой подушке, повернувшись спиной к свету. Лицо поглотила тень. Чтобы развеять вязкую тишину, Хуан И потянулся к курильнице и зажёг её. Тонкий дымок пополз вверх, складываясь в причудливые завитки, а аромат сандала мягко разлил тепло по комнате. Казалось, воздух стал чуть светлее, но вместе с тем и тяжелее. Некоторое время Восточный Генерал ничего не делал — лишь следил за Лю Дэмином, наблюдая, как пальцы того сжимаются и разжимаются. Ноготь левой руки казначея нёс тёмный след прилившей крови. Он медленно наклонился и подвинул чашу с отваром ближе, положив её прямо под руку казначею. Затем, с той же безмолвной осторожностью, снял со стола свиток и свернул его тихим, плавным движением, как закрывают усопшему глаза.       Ветер зашептал, шевельнув занавесь. Ткань его ханьфу осторожно прижалась к плечу Хуан И. Лю Дэмин, казалось, хотел что-то сказать, но вместо этого просто отвернулся к окну. Тогда Хуан И придвинул ближе лампу.       Золотистый свет упал на чужое лицо: истощённые глаза, пересохшие губы, глубокая морщинка между бровей, где гнездилось напряжение.       Лю Дэмин рвано выдохнул. Его плечи дрогнули. Воздух, застрявший в груди, вырвался наружу, а рука соскользнула со стола и легла на колено. Длинные пальцы забили ровный, почти механический ритм по ткани.       Хуан И еле удержался от усталого вздоха. Сейчас он видел перед собой не достопочтенного казначея, не властного мужа, чьи распоряжения решали судьбы тысяч, а всего лишь обиженного мальчишку. Маленького, ещё круглолицего, и непомерно упрямого.       Прямо как в юности, когда А-Сюань стоял у пруда, а в руках у него лежал кусочек нефрита, подарок отца. Лю Сяошу, высокий, с мягкими чертами и всегда уставшим взглядом, отдал мальчику этот камень перед самым отъездом на север.       «Чтобы помнил, что я обязательно вернусь», — сказал тогда он, и улыбнулся.       Когда Хуан И, играя с ним, попросил рассмотреть подарок поближе, мальчик не задумываясь сунул камень наставнику в руки. Но день был ветреный. Камень соскользнул из пальцев и упал в воду, с тихим звуком, как вздох. А-Сюань тогда просто стоял и смотрел, как круги расходятся по поверхности. Хуан И ждал, что тот заплачет, но вместо этого мальчик просто опустился на колени и сунул руки в холодную воду, наугад, не думая. Вернул их обратно — пустыми. Когда Хуан И попытался его утешить, тот отстранился, сердито втянул воздух и сжал губы.       Он не знал ещё, что значит «гордость», но уже не позволял тронуть себя, когда сердце болело.       Тогда Хуан И сел рядом и, не говоря ни слова, достал из рукава маленькую сладость — прозрачный леденец, какой давали детям на праздники. Мальчик притворился, что не замечает, но через мгновение всё-таки взял.       «Всё бы богам отдал, если бы и теперь хватало одной дурацкой конфеты, — подумал про себя с мучением Хуан И. — А-Сюань… проще, мать его, переписать весь Кодекс Династии, чем твою великую обиду умаслить».       Он протянул руку, но остановился на полпути. Ладонь зависла в воздухе, не решаясь коснуться. Вместо этого Восточный Генерал просто положил её на край подушки рядом, так, чтобы ткань чуть-чуть смялась.       — А-Сюань, — тихо произнёс он. — Ты всё ещё сердишься на меня?       Голос прозвучал неуверенно, деревянно, словно язык оцепенел. Лю Дэмин сделал вид, словно только что заметил чужое присутствие. Ритм на колене, однако, наконец оборвался.       — Разве я когда-нибудь на тебя злился? — отозвался он, не поднимая глаз.       — Если бы не злился — не молчал бы так долго.       — Молчание не всегда несёт злость, — парировал Лю Дэмин.       Хуан И скривился в безрадостной усмешке. Он подумал, что, наверное, стоило в тот день отправиться наружу самому, а господина Шу оставить здесь, разбираться с этим недоразумением. «Разве я когда-нибудь на тебя злился?» Да он от обиды даже погоду в комнате поменял — снаружи ещё не собрались тучи, а над потолком уже град назревал!       Масло в лампах стало шипеть громче, насмехаясь над потугами Восточного Генерала. От запаха сандала уже щипало глаза. За ширмой послышалось еле уловимое движение — кто-то качнул её, и тень скользнула по полу, знакомая, но неуловимая. Раздался тихий смешок.       — Я не желал, чтобы правда открылась тебе от чужих уст. Тогда всё случилось слишком быстро, — попытался оправдаться Хуан И.       Лю Дэмин, едва заметно усмехнувшись уголком губ, проронил:       — Быстро? Пусть так. Но как долго ещё ты собирался хранить это молчание? И… было ли в твоих планах вообще раскрыть мне правду?       Хуан И, ощутив укол совести, подался вперёд. Он сцепил ладони, уперев локти в колени.       — А-Сюань, я стремился лишь к благу. Помощь господина Шу была твоему брату жизненно необходима. Ты ведь знаешь: он силён в битве и искусен в переговорах. Он ведёт беседу с врагами так, будто они старые друзья, а с друзьями — как с теми, кто завтра может стать угрозой. Он чувствует тонкую грань, где слово весит больше, чем лезвие меча. И северный принц, безусловно, помнит его уроки; он не обернёт оружие против Наставника. К тому же… Этот план господин Шу придумал сам. Ни я, ни ты, ни кто-либо иной не смог бы его отговорить.       Лю Дэмин не отвечал. Лишь чуть дрогнули его ресницы. Он выдержал паузу, позволяя словам осесть, словно пыли после песчаной бури.       — Я знаю его силу, и не сомневаюсь в его умении, — тихо, но отчётливо произнёс Лю Дэмин. — И всё же… не кажется ли тебе, что в твоих словах кроется нечто недосказанное?       Хуан И отвёл взор и прижал к голове уши, понимая, что слукавить теперь не удастся. Он внутренне усмехнулся, осознав: для Южного Генерала, этой гадюки с юга, подобный трюк был бы проще, чем взмахнуть рукавом.       — Я знал, что ты не одобришь.       — Потому промолчал?       — Потому что не хотел, чтобы между нами возник спор, — спокойно и веско парировал Хуан И. — В тот день ты и без того был встревожен. Представь, если бы я сказал тебе! Ты бы повелел вернуть его в тот же миг. А после вестей о мятеже… я решил, что не стоит обременять тебя сверх меры.       Лю Дэмин кивнул, едва заметно склонив голову. Напряжение, державшее его тело, медленно отпустило, как расслабляется тугая тетива.       — Я в самом деле не зол, А-И. И я понимаю суть твоего замысла. — Он слегка покачал головой, и в его голосе прозвучала горькая самокритика: — Это ведь я своим неразумным нравом вынудил вас прибегнуть к такой ухищрённой тактике. И я о том сожалею. Однако… прошу, не забывай, что человека несведущего и несдержанного не стали бы держать так близко к сердцу власти. В одном я солидарен с моим братом: каковы бы ни были твои замыслы, каждая мельчайшая деталь должна быть учтена. Если без ведома главного мастера в механизме сломается, сменится или добавится шестерня, то вся конструкция может рухнуть в одночасье.       Хуан И осторожно протянул руку через стол и мягко коснулся запястья своего воспитанника.       — А-Сюань, не вини себя. В нашей игре всегда есть цена за безопасность. Единственная моя ошибка в том, что я не смог предвидеть, как сильно это ранит тебя. Но не твоё поведение вынудило меня молчать; лишь моя собственная нерешительность. В следующий раз я непременно доложу обо всём.       — В следующий раз? — повторил Лю Дэмин, высоко вскинув брови, и в глазах его зажёгся огонёк лукавства.       Хуан И оцепенел, будто его хлестнули по лицу. Его подкошенное лицо побледнело, а в голосе засквозила паника:       — Нет-нет-нет! Не в том смысле! Я хотел сказать… то есть… э-э-э… — его язык, казалось, заплетался в три узла. — Я имел в виду, что если, гипотетически, в следующей жизни возникнет такая ситуация… Нет! Я вообще не собираюсь ничего скрывать! Ни в этой жизни, ни в следующих!       — Ох? Следующая жизнь? — Лю Дэмин придвинулся ближе, подавшись вперёд, и в его глазах мелькнуло лукавство. — Господин Хуан, я и не знал, что вы уже планируете наши кармические циклы.       Хуан И издал нечленораздельный звук, похожий на придушенный стон. Вновь зашуршала ширма, и раздался едва слышный хрип. Словно кто-то, стоящий за ней, только заслонил себе рот ладонью, чтобы не выдать смех.       — А-Сюань, перестань перевирать мои слова! — потребовал он, почти задыхаясь от негодования.       — А вы уже присмотрели, в кого мы переродимся? Может, я буду вашим строгим учителем, а вы — моим непослушным учеником?       У Хуан И уже лицо кипит, и он не знает, как реагировать.       Краска залила лицо Хуан И; он сцепил пальцы, не зная, как ответить на это бесстыдное издевательство.       Затем Лю Дэмин резко расслабил лицо, и тонкая, жёсткая линия его губ изогнулась в негромком фырканье, которое переросло в сдержанный смешок. Морщинка, лежавшая между его бровями, мгновенно разгладилась, а шутливое, но строгое осуждение в его взгляде сменилось явным, искренним весельем. Он прикрыл рот рукавом, как бы извиняясь за свою несерьёзность, и в этом жесте сквозило полное прощение.       Хуан И, поняв, что его просто искусно дразнили, шлёпнул казначея по бедру с неожиданной силой.       — А-Сюань! Я тебя на руках носил, а ты меня так мучаешь!       Казначей, не сдержав улыбки, подглядел, как его наставник откинулся назад, опёрся на спинку стула и потёр лоб. Хотя этот короткий поединок нервов заставил Хуан И вспотеть, на сердце у него стало неожиданно легко. Конфликт был исчерпан.       Лю Дэмин кивнул — коротко, как будто на миг отпустило. Но отблеск веселья быстро был скрыт под маской сдержанности. Он опустил взгляд, пальцы нашли край рукава и начали медленно теребить его, перекручивая тонкую ткань.       Тишина длилась дольше, чем позволяла приличия.       — Скажи, А-И, — тихо начал он, не поднимая глаз, — ты ведь когда-то был придворным учёным, не так ли?       Восточный Генерал чуть замер, осознав, что игра закончилась, а затем медленно кивнул.       — Был.       Взгляд его на мгновение затуманился и ушёл куда-то за стены этого зала — туда, где воздух пах пылью возрастом в сто лет и скрипучим старым пергаментом. Перед ним словно ожила та башня у императорского дворца: высокая, холодная и с узкими окнами, через которые солнце пробивалось так неохотно, будто его принудили.       Там всегда стоял запах едких чернил, холодного металла и чего-то кисловатого, похожего на перегоревшие масла. День за днём он сидел над свитками, над чертежами и опасными алхимическими сосудами, склонившись до тупой боли в затылке, слушая, как наверху бьют часы. Нет, не просто бьют, а отбивают барабанную дробь по черепной коробке! Иногда до башни доносились жалкие, далёкие отголоски дворцовой музыки, и это был единственный звук, по которому можно было догадаться, что где-то там, внизу, существует шумная, совершенно ненужная жизнь. И вот ты сидишь, один, в густой тишине, где слышно только, как скребётся крыса в стене…       Казалось бы, что могло быть прекраснее?!       Но нет. Это был сущий кошмар.       Его Высочество интересовало только одно — магические пилюли. И неважно, несли ли они жизнь, как сеют семена, или отнимали её, как срывают зелёный перец. Всё остальное, с ними не связанное, вышвыривалось далеко и надолго.       Не о том мечтал выдающийся ученик Яшмового Дворца, когда его приглашали во дворец. Совсем не о том! Но достопочтенный казначей, словно проникнув в его голову, уже задал вопрос:       — А вы с Его Высочеством… были ли близки?       Голос его звучал невозмутимо, но между словами Хуан И уловил осторожную струну. Не подозрение, а скорее личное, глубокое любопытство.       — А-Сюань… разве ты не знаешь?       Плечо Хуан И едва заметно дёрнулось. Движение это было нечаянным, но проницательный казначей его заметил.       — Мне рассказывали не так много, как ты думаешь, — признался он и перестал теребить рукав. Его руки замерли на краю стола. — Но если воспоминания о том времени тебе тяжелы, не стоит себя заставлять.        Понадобилось время, чтобы Хуан И принял решение. Задумавшись, он отвёл взгляд в сторону, на один из вышитых свитков, откуда на него смотрела пара алых вышитых глаз, и губы его чуть дёрнулись, будто он хотел ответить сразу, но слова застряли в горле.       — Мы… — начал он неловко, — не то, чтобы были близки. Его Высочество иногда удостаивал вниманием мои работы. Ему нравилось зрелище, когда металл в алхимических сосудах менял цвет, когда редкие травы начинали гореть или, особенно, когда я извлекал редкий порошок.       Он попытался улыбнуться, но получилось неестественно и неуверенно, словно он натянул маску из воска.       В памяти всплыла та ночь, когда Восточный Принц неожиданно зашел в лабораторию без предупреждения. На нём был лёгкий халат из белого шёлка, и от этого всё вокруг будто стало ещё холоднее. Принц подошёл близко, посмотрел на стол, а потом и на своего придворного учёного. Хуан И не помнил, о чём его спросили и что он пробормотал в ответ. В памяти осталась только дрожь и ватность в ногах. Как только Его Высочество ушёл, Хуан И свалился на пол и всю ночь читал молитвы.       Но он не сказал этого вслух.       Только моргнул, прогоняя образ.              — Неужели? — удивился Лю Дэмин. — Тогда, может, ты чем-то его впечатлил? Его Высочество, мудрый и несравненный в своём величии, не поставил бы на место Восточного Генерала того, кого считал бы неподходящим для этого звания.       — А-Сюань, говоря откровенно… — он придвинулся чуть ближе, переходя на шёпот, и пригнулся. — Мотивы Его Высочества навсегда останутся для меня загадкой.       Но шёпот этот всё равно был услышан парой длинных ушей.       — Господин Хуан! — раздался насмешливый голос за ширмой. — Незачем утаивать истину.       От неожиданности Хуан И вздрогнул, и сразу его лицо скривилось в недовольной гримасе. Утомившись прятаться, показал себя Южный Генерал. Он, с наслаждением оглядел застывшие фигуры, опустился на колени и нагло прильнул к достопочтенному казначею.       — Баобэй гораздо ближе к разгадке, чем думает! Восточный Генерал получил своё звание потому, что единственный во всём дворце мог выдержать взгляд Его Высочества, не забыв при этом, как дышать. Хотя, если верить слухам, с дыханием в тот памятный вечер проблемы всё же были… Правда, Генерал? Да какие там слухи! Я же сам всё видел! Помнишь, как слуги приводили тебя в чувства после ухода Его Высочества?       Лёгкое удивление отразилось на лице Лю Дэмина, однако, не успел он размокнуть губ, как раздался возглас со стороны.       — Гадюка поганая, не неси чушь! Тебя там не было! — возмутился Хуан И.       — Ты столь уверен в своей правоте, господин Хуан?       — Раз ты там был, так подтверди свои слова!       Едва вырвались изо рта роковые слова, настал момент осознания. Сожаление пришло слишком поздно. Как только прозвучал вызов Восточного Генерала, усмешка Южного растянулась, обнажив ямочки на его щеках. Хуан И тысячу раз проклял себя за опрометчивый длинный язык, но господина Ань не нужно было просить дважды. Эта злосчастная гадюка тут же принял измождённое, как у рано овдовевшей девицы, лицо и завопил притворным голосом:       — «Нет! Не буду! Не желаю! Я яду выпью, яду! Какой из меня генерал?! Какой?! Я учёный! Учёный! Мне нельзя на войну! Я умру, умру, умру!»       Возглас его разлетелся по коридору эзом. Неловкая тишина повисла между ними, густая, как пар над кипящим чаем. Кто-то за стеной тихо выдохнул. Следом печальные причитания сменились на сдавленный смешок: Ань Сянь смахнул невидимую слезу, шмыгнул носом, будто утешал сам себя, и уже через мгновение залился хохотом. Весёлые искорки прыгали в его глазах, пока наблюдал, как лицо совершенствователя наливается бордовым, а зелёные волосы встают пушистым облаком.       — Хуан И, — наконец произнёс Лю Дэмин, поражённый до онемения. — В самом деле… такое было?..       Ответа не последовало. Лишь вихрь движения, когда Восточный Генерал взметнулся со своего места.       — Выметайся, ящерица! — кинулся он к Ань Сяню. — Никто тебя сюда не звал!       — Потому-то я и явился, — довольно парировал Ань Сянь, уворачиваясь от нападки. — Не думал же ты, что я пропущу разговор, где упоминают Его Высочество?       Он наклонился ближе к человеческому уху и, понизив голос, добавил:       — А ты, баобэй, не делай столь скорбного лица. Он вовсе не собирался умирать, а просто вздымал бурю в чайной чашке. И Его Высочество вовсе не был так страшен, как описывает его этот слабовольный дуралей. Просто он был чересчур надменен и вспыльчив.       Пальцы, тонкие и бледные, скользнули к чаше на низком столике. Один глоток — и Ань Сянь с тем же беззаботным видом вернул её обратно, даже не заметив, что это был остаток достопочтенного казначея.       Хуан И, услышав о том, медленно притих и с недоверием взглянул на Ань Сяня.       — Откуда ты, наглый выскочка, бродяга, явившийся из ниоткуда, вообще можешь знать о нём хоть что-то? Ты и во дворце-то пробыл всего-ничего, приставленный ко мне, как пиявка. Чтобы податься к Его Высочеству во служение, необходимо было либо обладать выдающейся родословной, либо неимоверным талантом. Едва ли к нему имели шанс попасть высшая знать, чиновники и знатные особы. И все они, без исключений, были родом из Восточного Моря. Что уж говорить о таком, как ты, кто носит в себе северную кровь?       — Сам-то ты часто спускался к Нему со своего насеста? — съязвил Ань Сянь. — Пока ты там прел, словно гриб в тени, молясь о его милости, я же ступал на ковёр Его Высочества, будто возвращался в свой второй дом. Но это, разумеется, совсем другая история…       Он произнёс это с такой ленивой уверенностью, что даже воздух в комнате на миг замер — как перед началом спектакля, когда актёр уже вышел на сцену, а публика ещё не знает, смеяться ли.       Лю Дэмин чуть заметно дрогнул уголками губ, одарив его тем самым ироничным прищуром, в котором таилась тень насмешки и укора. Его глаза уставились на Хуан И. Затем перевёл взгляд на Хуан И. Неверие читалось в глазах Восточного Генерала неприкрыто. Однако… он всё же присел на место. Конечно, по-прежнему хотелось схватить эту ядовитую гадюку и встряхнуть так, чтобы вся стража сбежалась, но любопытство к чужому рассказу всё же взяло верх.       Наслаждаясь вниманием, Ань Сянь откинулся на подушке и игриво коснулся пряди достопочтенного казначея.       — Что ж, раз уж вам так любопытно, так и быть, поведаю… Я ведь, между прочим, тоже служил Его Высочеству. Да-да, именно Ему, — он поднял палец, будто предугадывая сомнения. — И именно благодаря этому опыту — если так можно назвать тот кошмар — я потом и стал генералом Южного Моря.       — Опыт, вот как? — усмехнулся Хуан И. — Если бы ты действительно служил у него, то не посмел бы говорить об этом с такой беспечностью. Это больше походило на удачу выжить.       — О, именно! — охотно подхватил Ань Сянь. — Выжить — вот что было главным при его дворе! Потому что Его Высочество был натурой исключительно…… взыскательной. Представь, баобэй, он мог остановить тебя в разгар церемониального поклона только потому, что ты нарушил положенный угол. Или, скажем, произнёс «Ваше Высочество» с недостаточным почтением — и всё, немедленное наказание. Тебя могли вмиг лишить языка.       — Лишить языка — это ещё милость, — мрачно подключившись, добавил Хуан И. — Помню, одного сановника, что попал к нему в немилость, Его Высочество приказал посадить в железную клетку, поставленную на солнцепёке. Без еды и воды. Его вяленый труп мне до сих пор в кошмарах снится… Такие пытки — это уже перебор!       — Перебор — одно из его бесчисленных имён, — серьёзно ответил Ань. — А ещё одно из них — тщеславие. Он боготворил своё отражение пуще жизни. Мог смотреть на себя сутками напролёт. Каждый день к нему приводили новых зеркальщиков, которые должны были полировать бронзу до такой степени, чтобы он мог разглядеть в ней каждую свою ресницу. Малейшая пылинка, невидимая глазу, но ощутимая для пальца… и он приказывал отрубить мастеру руки. Говорил: «Те руки, что осквернили его отражение, недостойны существовать». А других он мог заставить вылизать с зеркала пыль… вместе с ядовитой полировочной пастой. Говорили, так ему даже больше нравится. Что за посмертными конвульсиями он наблюдал с тем же самовлюблённым интересом, что и за своим отражением. А самих несчастных… даже я не знаю, куда их потом выбрасывали.       Хуан И, кивнув, принял сказанное. Образ, обрисованный Южным Генералом, был ему до боли знаком. Всякое прежнее недоверие мгновенно развеялось.       — И всё же ты под ним служил?       — Служил, — без тени смущения подтвердил Ань Сянь. — И, признаюсь, преуспел. Для Него искусство слова было сродни высшей каллиграфии. Он не ценил суть мазка — лишь его безупречную форму, изящество и красоту. Он требовал, чтобы слова ложились идеально, выстраиваясь в узор, где восхищение им — это не кричащая киноварь, но угадывающийся, почти невидимый, безупречный контур. А я всегда умел искусно держать в руке кисть.       Замолчав, Южный Генерал наклонился вперёд и понизил голос до шепота. Его глаза, прежде живые и насмешливые, потухли, словно в них плеснули водой из озерной заводи. Он почти коснулся руки Хуан И на столе.       — А знаешь, что ещё о нём говорили, господин Хуан?       В тишине что-то шевельнулось. На вышитом свитке Бай Цзэ, хранитель тайн, будто поднял голову и взглянул на них из шелковых складок. Воздух дрогнул, и дым курильницы на миг потёк в сторону, как от лёгкого вдоха. Хуан И помедлил, и лишь после, с усилием, помотал головой. По спине его пробежалась не просто дрожь… Сама ци внутри него будто на мгновение обратилась в лед.       — Я, пожалуй, не хочу знать…       — Тогда тем более расскажу, — настоял Ань Сянь. — Всё началось с его матери, второй жены императора, Янь Шуфэй. Говорят, в годы своей молодости она связалась тайком с морскими демонами и получила от одного из них тайное знание — ритуал, дарующий вечную молодость и неувядающую красоту. И этому же искусству она затем обучила своего сына, Его Высочество.       В этот момент на столицу обрушился долгожданный ливень. Крупные капли начали яростно отбивать дробь по окну. Хуан И судорожно сглотнул, невольно наклонившись ближе. Ань Сянь отметил этот жест и, отодвинув Лю Дэмина в сторону, сам наклонился ближе.       — Помнишь, около века тому назад назад вошло в моду приглашать во дворец юных дарований — мальчиков и девочек из знатных, но обедневших семей? Их якобы брали под покровительство, чтобы наставить на путь истинный, даровать им мудрость и благородное служение. Так вот, отбор был строгий: лишь те, кто был чист не только телом, но и душой, непорочные и светлые. — Он понизил голос до шёпота, полного ужаса. — Говорят, в полнолуние этих самых дарований… уводили в личные покои Его Высочества. Больше их никто не видел. Для ритуала молодости… их кровь спускали в серебряные купели, дабы Он мог омыться в ней. А плоть… плоть их, сырую и трепещущую, он вкушал, дабы впитать их жизненную силу и невинность!       Хуан И побледнел.       — Ты выдумываешь!       — Хотел бы, — клялся Ань Сянь, глядя на трясущиеся пальцы Восточного Генерала, вцепившиеся в края собственных одежд. — Но скажу тебе по-секрету: однажды я случайно забрёл в запретные купальни, думая, что там никого нет, и увидел Его Высочество. Он лежал в белоснежной нефритовой купели. Кожа его была бледнее снега, а волосы раскинулись по комнате тонкой паутиной. А вода… вода, в которой он лежал… это была кровь!       Вскрикнув на последнем слове, Ань Сянь схватил Хуан И за предплечье, и тот непроизвольно вскрикнул в ответ. Ань Сянь от души расхохотался.       — Не смешно! Совсем не смешно! — возмутился Хуан И, пытаясь проглотить дрожь, и посмотрел на Лю Дэмина, будто ища у него убежища. Но тот сидел неподвижно, словно высеченный из нефрита.       Под его взглядом даже Ань Сянь мгновенно остыл.       — О Его Высочестве не стоит так грубо… шутить, — сказал негромко казначей, но воздух в комнате сразу стал суше, хотя дождь громче забил за окном. И Южный Генерал, вечно беззаботный, на мгновение был выбит из колеи.       — Ну-ну, баобэй, это же всего лишь болтовня! Мы же здесь не в Храме Предков. Не нужно так хмуриться!       Ладонь его полезла достопочтенному казначею за воротник… И была резко схвачена за запястье.       — Тем более. Есть вещи, о которых шутить — кощунственно. Даже для тебя, — отрезал Лю Дэмин.       Молчание пролегло меж ними, густое и неудобное, словно чернильная капля, расползающаяся по шёлку. Ань Сянь замер, точно язык вдруг перестал ему служить. В горле пересохло, а привычная дерзость будто растаяла. Он беспомощно метнул глазами к Хуан И — в поисках хоть тени поддержки, намёка, что всё это шутка, что сейчас кто-то рассмеётся. Но Хуан И, не ожидавший столь резкого холода, сам растерялся и лишь слегка пожал плечами.       Тогда Южный Генерал коротко фыркнул и опустил взгляд. С детским упрямством он отдёрнул руку от господина Лю.       — Ну и прекрасно, — бросил он, — Раз уж мой язык так груб и кощунственен, остаётся лишь порадоваться, что у Его Высочества есть такой почтительный и благоразумный наперсник, как ты.       Он резко поднялся, разворачивая длинные рукава, и направился к выходу. Шёл быстро, но неуклюже — так, что полы одежды едва не сбили подставку для лампы. Хвост его неспешно, но размашисто виляла за спиной.       Дверная завеса качнулась и, опав, оставила за ним лишь лёгкий запах вина и острого масла для волос.       Лю Дэмин долго не шевелился. Переведя взгляд на Хуан И, он лишь едва заметно прищурился от усталости.       — Я был слишком резок? — тихо спросил он.       — Ну… м-м… я просто рад, что ты его прогнал, — пробормотал Хуан И, и дрожь едва не сорвалась с его губ.       Вдалеке бесшумно сверкнула молния. За окном дождь и не думал утихать, хотя лучи солнца всё ещё пробивались сквозь густую пелену облаков. Утомлённый казначей потёр висок и тяжело вздохнул, поднимаясь с места.       — Прошу, извинись перед ним за меня. Мне нужно отправляться в путь. Его Императорское Величество не станет ждать.       С этими словами он оставил Хуан И одного, словно внезапно сброшенная с утеса тень. Тень эта падает на все стороны сразу, стараясь обнять свет, но неизменно накрывая кого-то мраком. Таков был и он: шагал осторожно, словно по тонкому льду, но где-то под ногами трещина всё равно проходила — тихая, неизбежная.       Чтобы не дать мыслям утонуть, он машинально стал перебирать в голове дела. Почтенные подруги и обитатели внутренних покоев — каждый со своими капризами, и каждый каприз — как игла, пронзающая ладонь. Почтенная Сяо-цзе требовала пересмотреть расписание садовника: водопад в восточном саду, по её словам, «слишком шумел на рассвете». Ли-цзе жаловался на аромат благовоний и велел достать лотосовые, редкие, из озёр Гань Лу. Мэй-цзе намекала, что ей не хватает компании господина Лю по вечерам. Почтенный Цзинь Хао, старший из мужчин, терял терпение из-за неподходящей музыки в зале приёма: «Ноты флейты сливаются неправильно», — жаловался он, и Лю Дэмин был обязан исправить это немедленно, как только разберётся с навалившимися делами...       Он повторял этот список про себя в надежде, что каждое имя, каждый каприз могли отвлечь, унять дрожь, вернуть в привычную колею. Но даже в ритме этой мысленной переклички что-то сбивалось. Как бы он ни старался, равновесие всё ускользало. Будто отшлифованный камень из влажной ладони.       Приходило осознание, что скоро он сам, венец недомыслия светоч невежества, будет стоять на коленях в ожидании милости, молясь о том, чтобы получить хоть крупицу благоволения. А вместе с тем пробудилось давящее чувство в груди, тяжёлое и липкое, словно застывшая смола.       Лю Дэмин назвал его прегрешением.