Исправление генерала

      Время летело незаметно. Если раньше ожидание давалось томительно, то теперь стоило моргнуть, и жара сменялась морозом, а мороз жарой. Южный принц, отживая сезон за сезоном, не успел заметить, как настала третья его весна в Северном Море.       Прибывающие из империи Жэнь иссякли. Последние лодки причалили к берегам ещё прошлой осенью, и с тех пор всё замерло. Появились новые деревни, смелее зазвучали истории о конце войны, что однажды станут легендами. Шайбэй слышал об этом краем уха, когда слуги перешёптывались в коридорах или когда маленькая помощница, забравшись к нему на колени, принималась пересказывать услышанное от отца. Но рассказы эти не держались в голове дольше трёх дней. Оседали, как пыль, и так же незаметно выветривались.       С памятью его в самом деле стало твориться странное. Например, месяц тому назад он забыл дорогу в зал. Забыл начисто, хотя ещё накануне проходил этим коридором дважды в день, и ноги сами несли его вдоль знакомых ковров. А в тот раз он встал посреди галереи, уставившись на резную балку под потолком, и не мог понять, куда нужно свернуть: налево, к лестнице, или направо, к крытой арке. Простоял так долго, пока слуга не проводил до места.       И сейчас, ковыряясь палочками в тарелке, он пытался вспомнить, когда ел в последний раз. Должно быть недавно, раз аппетит ещё не пришёл.       Перед носом лежало мясо. Аппетитное, сочное, от которого ещё шёл пар, поднимаясь тонкими струйками и оседая влагой на краях. Белый рис был ему добавкой, красный соус стоял у тарелки. Мясо оказалось слишком жёстким, потому что понадобилось порезать его, и стоило только об этом подумать, как кто-то вложил ему в ладонь аккуратный нож. Он не успел заметить, кто это был.       — Зерно разошли по списку, как вы велели, — докладывал Шу Юйлун, недавно вернувшийся из пограничных предгорий. — Старшие уездов управились за три дня. Ругались, конечно, но управились.       Северный принц хмыкнул и потянулся за мясом.       — А южные берега?       — Лекарей направили. Четверых из казённых палат, ещё троих вызвались прислать из долины Хэ. Двенадцать вдов с детьми разместили у храма; монахи почему-то рады, хотя я, признаться, ждал обратного.       Так проходил каждый день в Крепости Непокорства. Шайбэю даже почудилось, что Северный Генерал об уездах уже докладывал, но переспрашивать он не стал. Почудилось и почудилось. Он отломил палочками край остывшего куска, поднёс ко рту, но так и не съел. Вернул обратно в тарелку.       Еда на столе менялась день ото дня: северная кухня не баловала изысками, зато была сытной. Сегодня подали тушёную баранину с репой, лепёшки из ячменной муки, густую похлёбку на костном бульоне и солёные овощи — крупно нарезанные, хрусткие, с резким запахом уксуса. Просто, грубо, от души. А на вкус, что ни попробуй, было одинаковым.       — Шэн-мэй, а ты ягоды будешь? — Ху Яню, упорно не отстававшая от него третий месяц, потянула за край ханьфу. Под цепкими девичьими пальчиками ткань натянулась, чуть не упав с плеча. — Они сладкие-сладкие. Ху Яню сама их мыла. Шэн-мэй? Шэн-мэй, я с тобой говорю!       Южный принц не хотел отвечать. Взгляд его задержался на ягодах — круглых, блестящих, как бусины на шнурке, — но сладость уже не манила. Южный принц вообще не помнил, когда в последний раз ел что-то сладкое. Брат как-то пытался заставить его съесть хотя бы ложку мёда. Почти ткнул в губы, держал, ждал… В итоге затошнило просто от запаха. Тогда ещё стояло лето, но с тех пор ничего не изменилось.       — Солнышко, не доставай его высочество, — вмешался Третий Судья, мягко коснувшись плеча дочери, но та, вопреки укору, дёрнула рукав принца сильнее.       — Ху Яню не достаёт! Я спросила просто. Шэн-мэй совсем меня не замечает… — она надула губы и заглянула ему в лицо снизу вверх. Уши встали торчком. — Шушу, может, он меня не слышит?       — Слышит. Просто задумался, — отозвался Ван Бохай, не поднимая глаз. Он покосился на младшего брата. Темные брови сошлись к переносице. — Ты сегодня почти ничего не съел. Мясо не по вкусу?       — Вкусное. Спасибо.       Шайбэй опустил нос в тарелку. Жир застыл по краям тонкой белой плёнкой, и мясо уже не пахло ничем.       — О! Заговорил! — придвинулась ближе маленькая помощница. — А Ху Яню думала, ты язык проглотил. Шушу, спроси его ещё что-нибудь!       — Угомонись. Дай ему поесть спокойно.       Хвост его высочества под столом стукнул о ножку раз-другой. Третий Судья, до этого молча наблюдавший, опустил чай на стол и негромко спросил южного принца:       — Ваше Высочество, вы сегодня задумчивы. Плохо спали?       — Спал. Всё хорошо, — скупо ответил тот.       — Лекарь говорил, что отвар нужно пить до еды, а не после. Я попрошу слуг подавать его раньше.       — Как вам угодно.       Он положил палочки на край. Няо Лэйфа, так и не дождавшись ничего более, шумно выдохнул.       Вот уже два года Третий Судья врачевал его дух. Садился напротив каждый вечер и просил рассказывать, что на уме. Поначалу южный принц ещё пытался: выуживал из себя то, что копилось за день, — страхи, обрывки снов, горькие воспоминания, — и Няо Лэйфа слушал терпеливо, не перебивая, иногда подсказывая что-то негромко… Но шли месяцы, и слова мелели.       «Мыслей нет, — отвечал он теперь почти каждый вечер. — В голове пусто. Даже вспомнить нечего».       Сон пропадал ночами, аппетит — днём. Южный принц не заметил, как начал худеть: ханьфу висло на плечах, запястья стали тоньше, а лекари всё чаще мялись у порога, прежде чем войти. Перепробовали они немало: пилюли от разных врачевателей, серебряные иглы, отвары. Одни сменяли другие, и ни один не помогал дольше месяца. Няо Лэйфа отмечал про себя, что целебных слов у него осталось всё меньше, но продолжал звать к себе каждый вечер, ибо знал: ничто, кроме времени и привычки, увы, не поможет.       — Ещё одно дело, — обратился он уже к Ван Бохаю. — Империя Жэнь предлагает открыть портовую торговлю. Три гавани на южном берегу.       Ван Бохай потёр переносицу. У него самого аппетит, ещё недавно крепкий, теперь начал пропадать.       — Местные не взвоют?       — Могут, — согласился советник. — Но порты в первую очередь — это работа. Грузчики, лодочники, менялы. К тому же, у нас есть возможность выставить условие…       «Какое же условие?» — подумал невольно южный принц, но ответа уже не слышал. И не то чтобы он действительно его интересовал. Вопрос мелькнул и исчез раньше, чем он успел его осознать. Другие слова так же долетали, но оседали где-то снаружи, не задевая. Вместо них всплывали строчки из писем, что успели накопиться высокой башней. В поместье Чуйлю всё тоже было хорошо: крышу восточного крыла наконец перекрыли, горе постепенно покидало стены, а казначей Лю взялся привести в порядок счета, запущенные за годы отсутствия младшего брата.       В империи Жэнь всё ещё случались стычки между людьми и бывшими рабами, но их дом они, к счастью, обходили стороной. А в Ин Цюане, вокруг памятника Третьего Генерала, уже планируют расширять храм.       Забавно. Впервые Шайбэй ощущал время, как подобает существу его крови: тягучим и бессобытийным. Он до сих пор помнил, как возделывали первые стены. Не видел, конечно, но представлял очень красочно, как вокруг его господина, даже в камне сохранившего резную, отстранённую красоту, люди собираются, чтобы помолиться и попросить о помощи.       Интересно, помогал бы он им в самом деле? Кому? За что? Заслужили ли они его помощи, достойны ли молиться ему, когда посмели так легко отпустить? Сам Третий Генерал такими вопросами никогда бы не задавался. А Шайбэй про себя горько усмехнулся. Отчего же он задаётся?..       Северяне засевали поля, птицы возвращались в старые гнёзда, трава пробивалась из мёрзлой земли. Все продолжали жить. Один он, как дурак, не мог сдвинуться с места.       Кусок на тарелке больше не пах. Он потянул носом и не уловил ничего. Подумал, что оно уже совсем остыло. Наверное, это было важно, раз мелькнуло в голове. Наверное, пора было всё-таки его съесть…       — Шэн-мэй!       Крик брата ударил по ушам. Шайбэя передёрнуло. Зрение прояснилось — хотя он не заметил, когда оно поплыло, — и стало отчётливо видно: Шу Юйлун остался стоять с приоткрытым ртом, Няо Лэйфа побледнел, подавшись вперёд, маленькая помощница вцепилась в рукав отца, распушившись.       Шайбэй даже не успел понять, почему.       — Ткань и горячую воду! Живо! — рявкнул Ван Бохай обескровленным горничным, и те унеслись прочь, едва не споткнувшись о порог.       Третий Судья, схватив со стола полотняную салфетку, рванул к южному принцу.       — Шэн-мэй! У тебя кровь! — вскрикнула наконец взъерошенная Ху Яню, и только тогда ему хватило ума опустить глаза.       Действительно. По ладони текла кровь. Сбегала по предплечью, огибала старые шрамы, срывалась вниз. Нож торчал у сгиба, на краю пореза, уходя вглубь, а рукав был безобразно запачкан. Не хуже, чем подолы у колен.       Шайбэй нахмурился. Когда он успел?..       Попытался вспомнить, но мельтешение вокруг перебивало. Ругань старшего брата, лепетание советника, горничные, снующие туда-сюда. Рану залечили почти мгновенно — северному принцу хватило лёгкого заклинания, — но покой за стол так и не вернулся. Ужин оборвался на половине, и вновь из-за него одного.       Глядя себе под ноги, Шайбэй плёлся по коридору, пока Шу Юйлун, вызвавшийся его проводить, придерживал его за локоть.       — Ваше Высочество, обопритесь уже, — просил он, пытаясь подстроиться под чужой шаг. — Вас шатает.       Южный принц не послушал, но и локоть из хватки не высвободил.       — Я в порядке. Не стоит беспокоиться.       — Вы это говорите после того, что устроили? Вы хоть понимаете, что мы все подумали?! Как вам вообще пришло в голову заниматься подобным за столом. Если уж задумали такое, так взяли бы и… — Шу Юйлун прикусил язык. Он сделал вид, что кашлянул, и заговорил уже совсем другим тоном: — Кстати говоря, где меч Третьего Генерала?..       — В комнате, — отозвался сухо Шайбэй, когда они как раз преодолели последнюю лестницу. — Боишься, что попробую ещё раз? Не получится. Когда я подношу лезвие к шее, оно сразу обмякает.       Шу Юйлун остановился на полушаге.       — Вы подносили его к шее?..       Пальцы на локте его высочества ослабли, и, тот высвободил руку. Он двинулся к двери, не оборачиваясь. Рукав, всё ещё безобразно запачканный, исчез за створкой прежде, чем генерал успел что-то добавить.       — Я устал. Хочу спать. Можешь меня оставить?       Шу Юйлун дёрнулся было следом — нога сама шагнула вперёд, — но замер. Постоял так, борясь с собой, шумно выдохнул и усилием воли развернулся. До последнего генерал прислушивался к звукам за стеной, однако ничего, кроме короткого скрипа кровати, так и не услышал. Звук шагов растаял, долетев до поворота.       Чутьё его, впрочем, кольнуло не напрасно. В покоях южный принц долго не усидел. Когда за порогом воцарилась полная тишина, он выбрался из кровати, сменил испорченное ханьфу на чистое и серой тенью выскользнул в коридор.       Тем же днём, большим часом позднее, северный принц и Третий Судья вместе заперлись в кабинете.       Они уселись, едва за слугами закрылась дверь. Няо Лэйфа опустился в кресло прямо, как струна, и взял чашу с чаем — больше для того, чтобы занять руки, чем из желания пить. Ван Бохай же развалился напротив, приложившись к кувшину с рисовым вином. Пил долго, жадно, пока не поморщился и не утёр рот рукавом. Организм давно выработал к вину стойкость, но сегодня хмель всё же забрался в голову. Может, от злости, а может, от бессилия.       — Блядство… — он потёр лицо ладонью до красноты. — Скажи мне, почему так быстро растёт этот говняный ком?       Няо Лэйфа уставился в чашу.       — Не выражайся.       — Теперь и наедине меня просишь держаться? — Ван Бохай вскинул на него мутный взор. — Держался, ужимал себя, и к чему это привело?!       — Это случайность, — ровно произнёс советник. — Ты видел его состояние. Он не ведал, что творит. Разве не прошли спокойно два эти года? Без криков, без вспышек, без попыток уйти. В прошлую зиму, когда ты уезжал в долину Хэ, он ни разу не пропустил ужин и сам вызвался разобрать почтовые ведомости. А весной без напоминания ходил к лекарю каждый день. И это немало.       — О да, — усмехнулся его высочество, — почта разобрана, пульс сосчитан, всё как полагается. А то, что он сидит за столом и не замечает крови — это новая ступень выздоровления? Это ты называешь спокойствием, судья?! А если бы он… Блядь!       Он вскочил и швырнул кувшин об пол. Тот был из обожжённой глины, выжженный специально, чтобы выдерживали такие падения, но под рукой северного принца всё равно с треском раскололся. По полу брызнули осколки, на каменной плите осталась глубокая вмятина.       Няо Лэйфа не вздрогнул. Лишь крепче сжал чашу.       Постояв над осколками и тяжело дыша, Ван Бохай рухнул обратно в кресло. Сгорбился, сцепил руки на затылке и ощутил, как рога тянут тяжёлую голову к полу. Хвост за спиной бессильно свесился на пол. Он не заметил, как начал бормотать:       — Два года я держался, и два года он гнил заживо… Я уже сам жалею, что тот ублюдок сдох. Порой мечтаю, чтобы он вернулся.       Этих слов хватило, чтобы всполошить Третьего Судью. Он подался вперёд, отставил чашу, и, перегнувшись через стол, взял чужие когтистые руки в свои.       — Саньду, не говори так! — воскликнул он. — Не жалей, прошу. Было бы хуже, гораздо хуже, если бы он вернулся. Очень хорошо для Шэн-мэя, что его больше нет!       Что-то скрипнуло, стоило ему закончить. Ван Бохай застыл с вытянутым лицом. Смольные брови уползли под рога, а лицо вытянулось от изумления. В кабинете стало тихо и тесно, хотя места обычно было предостаточно.       — Не ожидал услышать подобное от тебя.       — Твоим мыслям я удивлён не меньше, — парировал Няо Лэйфа. Северный принц, к стыду своему, был вынужден согласиться.       — Голова моя который день неспокойна, — проговорил он, покосившись на стену, где с недавних пор красовался новый гобелен. — Так продолжаться не может. Как ещё он успеет себя покалечить? Сколько раз? На котором мы не уследим?       Выткан был сломанный меч: клинок перерублен у самой гарды, но не брошен. Покоился в грубых, мозолистых ладонях, что не давали упасть, а сзади, из темноты, тянулись к нему руки другие, — тоньше, в шрамах, с обломанными когтями, — и ложились поверх, принимая обратно ношу. Северные ткачихи работали без нежности, но вложили в уток всю крепость, на какую были способны. Помедлив, Ван Бохай поднялся и подошёл к гобелену вплотную.       Память, услужливая и подлая, подбросила человеческое лицо. Острое и бледное, с той холёной надменностью, что заменяет этим тварям чешую. Держатся, будто их короткий век чего-то стоит, а ткни пальцем — рассыпятся в труху. Таким лицам место в пыли, под тяжёлым сапогом, но сапог этот давно уже не опускался. Не по слабости. По чужой любви, с которой северный принц, скрепя сердце, смирился.       Зубы свело уже от одной фамилии, но, несмотря на желчь в горле, северный принц всё же сказал:       — Нужно отправить весть о визите в поместье Лю.       — Саньду…       — Передай ему, что мы отправимся туда, как только сойдут последние морозы. — Ван Бохай оторвался от гобелена и обернулся к советнику, крепко сжав руки за спиной. — Если скажу сам, боюсь, не сдержусь. Рявкну глупость.       Няо Лэйфа вздохнул и привстал с места.       Вот ведь глупые мальчишки… Одного тащишь из ямы, а второй топчется у края, того гляди сам рухнет, и хоть бы один научился себя беречь.       — Я скажу ему, когда придёт время. Не волнуйся.       Аккуратная улыбка украсила его лицо. Дождавшись, пока его высочество опустится обратно, советник придвинул к нему остаток своего чая, а после, поправив бусы на чужих рогах, поклонился.       Оставив северного принца одного, он вышел из кабинета. Сперва заглянул в покои Шайбэя, но в комнате была лишь смятая постель. По дороге обратно удалось остановить горничную, попросить её убрать осколки в кабинете, заменить кувшин. Та поклонилась и исчезла, а он двинулся дальше: малая зала, галерея, даже кухня, — принца не было нигде. У кого бы ни спросил, — стража ли, слуги, поварята, — никто не знал. Пожимали плечами, отворачивались. Дошло до того, что спрашивать стало опасно: ещё немного, и поползла бы новая паника о побеге.       Третий Судья, не имея иного выхода, сомкнул веки. Обратился к собственным силам. Тогда, наконец, удалось южного принца найти.       Тот сидел на крыше Крепости Непокорства. Скрытый от лишних глаз за каменным зубцом, он прижимался спиной к холодной кладке дымохода и, обхватив колени руками, вглядывался в покрытое тучами небо. Волосы его, немытые много дней, рассыпались по плечам. Вдалеке виднелись дороги Бао, но едва ли их можно было различить лучше, чем россыпь песка у реки.       Шайбэй не ответил. Толком не двинулся с места. Третий Судья принял это за позволение и присел рядом.       — Высота велика, но и тело у вас крепкое, — рассуждал он. — Умереть — не умрёте, но травм заработаете на три жизни вперёд…       — Зря отговариваете, — перебил его южный принц. — Я бы не прыгнул. Слишком боюсь высоты.       — Зато отсюда, оказывается, хороший вид на небо. Даже лучше, чем из моей беседки. Через пару дней обещают, что тучи поредеют. — Он помолчал, подбирая слова, и добавил невзначай: — Северное море теплеет год от года. Снега тают раньше обычного, и небо с каждым годом всё чище. Быть может, проявятся ночью несколько звёзд. Мы могли бы…       — Не стоит, — отрезал Шайбэй.       Няо Лэйфа замолчал. На краткий миг он сомкнул веки. Ветер прошёлся по черепице, качнул край его ханьфу, бросил несколько ледяных капель на лицо и вскоре улёгся. Порой казалось, что в первые месяцы после возвращения Шэн-мэя разговоры давались легче. Тогда в них, по крайней мере, ещё теплилась надежда. Теперь каждое слово приходилось вытаскивать через силу.       — Вы сильно тоскуете, Ваше Высочество, и тем самым лишь быстрее губите себя. Я понимаю вашу боль, но…       — Как можете вы её понимать? Не смешите меня, — горько усмехнулся южный принц и бросил на судью мрачный взор. — Любили ли вы когда-нибудь человека, господин Няо? Видели ли, как быстро он стареет? Дрожали ли от мысли, что однажды его дыхание прервётся, и вы ничего не сможете с этим сделать? Я не дурак, я знал, что он и трети моей жизни рядом не проведёт, и всё же…       Он осёкся. Ладони сомкнулись на локтях, ногти впились в ткань.       — Я хотел этого. Готов был прожить, сколько выйдет, а потом веками помнить… — Плечи его опустились. — Теперь я даже этого лишён. Как понять вам такую потерю?       Третий Судья отвернулся. Кадык дёрнулся раз-другой. Он всматривался куда-то в серую даль, за дороги Бао. Долго молчал. Потом подвинулся ближе, чтобы плечо коснулось плеча, и заговорил почти шёпотом:       — Задумывались ли вы когда-нибудь, почему дочь моя ведёт себя гораздо старше своих лет? В возрасте, когда иные дети ещё лепечут и путаются в рукавах, она уже запросто разбирает свитки?       Шайбэй невольно на него покосился. Мысль, ещё не оформившаяся в слова, скользнула по краю сознания, и по хребту пробежала колкая дрожь догадки, но Третий Судья не дал ей созреть:       — Могли бы вы когда-нибудь подумать, что она — получеловек?       Слова дошли до принца не сразу. Сперва они повисли в воздухе несмешным анекдотом. Светлые брови сошлись на переносице, а в затуманенных глазах мелькнуло что-то острое. Третий Судья, однако, в этот раз не спешил улыбаться.       Осознание ударило пощёчиной. Плечи его распрямились, пальцы, сжимавшие колени, ослабли. Следом нахлынуло почти жадное удивление, и тоска, душившая его недавно, отступила.       — Разве такое возможно? — Шайбэй подался ближе, и судья кивнул.       — Я удивился не меньше вашего, когда узнал. — Он выдохнул, собираясь с мыслями, и начал рассказ. — Её мать я встретил, когда сам ещё был глуп и зол на весь мир. Жизнь катилась под откос, и я не желал ничьей помощи. Она же только и делала, что дразнила меня. Очень долго мы не могли друг к другу притереться, но почему-то всё равно оставались вместе. — Дыхание его ненадолго сбилось. Живой картиной перед ним встал образ человеческой женщины: невысокой, с колкой усмешкой и вечно лохматыми волосами. — Когда… это случилось… судьба её изменилась, как часто бывает у людей. Ей уготована была скорая кончина.       Промозглый ветер вновь прошёл по крыше, бросил в лицо горсть колючей мороси. Шайбэй не шелохнулся. Он слушал, подавшись вперёд всем телом, уже понимая, к чему всё вело.       — Она умерла при родах, едва Няо Лянь появилась на свет, — закончил глухо Третий Судья.       Меж ними повисло тяжёлое молчание. Южный принц невольно сжался — в голове всплыли слова, полные яда, что когда-то слетели с его языка. Сказано то, конечно, было давно, и с тех пор они покрылись паутиной, но всё ещё терзали его по ночам, когда сон особенно не шёл.       — Мне жаль, — прошептал он, опустив голову; волосы упали на лицо.       Третий Судья, напротив, улыбнулся.       — А ей было не жаль. Нисколько, — ответил он мягко. — Она очень ждала эту девочку. Считала дни до её рождения. Зарубки на косяке ставила, представляете? И долго спорила со мной, как же назвать… А в итоге оба мы дали по имени.       Сумерки тем временем наступали быстро. Тучи на западе багровели, а с востока уже наползала синева, густая, как чернила. Няо Лэйфа глянул на небо, но не двинулся с места. Он запахнул плотнее ворот.       — Я всё ещё помню её, — заговорил он снова, задушевно, будто с родной кровью, — всё ещё люблю. Каждый день, что нам выпал. Память о ней уйдёт со мной и за порог, но мне также есть, ради кого жить сейчас. И тебе тоже есть, Шайбэй. Не торопись к тому, что и так однажды нагрянет.       Шайбэй задумался, но ответить сразу не нашёлся. Впервые за долгое время в голосе проклюнулось любопытство.       — А дагэ знает? Про то, что… ну…       — Не знает никто, кроме нас с вами, — ответил Няо Лэйфа. — Даже ей самой не ведомо. И пока пусть будет так.       Снизу потянуло дымом. Видно, в кухне затопили к ужину печи. Третий Судья посидел ещё немного, привалившись спиной к холодному дымоходу, а после, убедившись, что южный принц прыгать не собирается, выпрямился.       — Мне пора, Ваше Высочество. Холодает, и малышка моя, верно, уже обыскалась. Вы тоже постарайтесь не задерживаться.       Он отряхнул ханьфу, поправил съехавший ворот и уже отошёл к краю, туда, где виднелась лестница, когда Шайбэй вдруг резко повернулся следом.       — Господин Няо, — голос его дрогнул, но он договорил, — не могли бы вы… достать для меня кое-что?       Тот оторопел. Обернулся. Вопроса не задал, но чуть склонил голову, давая понять, что слушает.       А над головой, в узком просвете меж тучами, всё же выглянула одна маленькая звезда.       Третий Судья и впрямь был удивителен, ибо за ночь сумел раздобыть желанное одеяние для принца. Не успел настать час Кролика, когда небо на востоке только-только начинало сереть, в покои южного принца уже внесли прошенные одежды. Белые, как первый снег.       Траурное ханьфу было сшито из плотного шёлка, струящегося под пальцами студёной водой. Ворот был высокий, глухой, обшитый по краю тонкой серебряной нитью, а рукава широкие, ниспадающие до самой земли. По подолу — никакой вышивки. Одна гладкая, чистейшая ткань. Пояс лежал отдельно, а рядом с ним — лента, что надо было повязать вокруг головы.       От одного вида этого одеяния в горле вставал ком. Казалось, будто надев его, сам превратишься в призрак. Что делать этого не нужно. Что войдёт господин, — вот-вот войдёт, — прищурится строго и скажет: «Хоронить меня собрался? Глупости. Сними это. Я здесь, я живой.»       Но господин не вошёл. В покоях стояло плотное, давящее безмолвие. Даже собственное дыхание звучало слишком громко.       Зеркало, о котором он попросил следом, тоже стояло под носом, высокое, в простой деревянной раме, чуть тронутой временем. Его поставили напротив кровати, так, чтобы отражение было видно с головы до пят. Шайбэй долго всматривался в отражение: бледное, осунувшееся лицо, запавшие щёки, тусклые волосы, что теперь висели безжизненной паклей… Он не узнавал себя. Даже за двадцать лет рабства в Чуйлю он никогда не выглядел столь ужасно.       Через силу он начал сбрасывать с себя прежние одеяния. Верхние ханьфу, пояс, рубаха, штаны — всё спадало к ногам. Когда на нём не осталось ничего, кроме тонкой исподней сорочки, он ненадолго замер. Опустил глаза на свои руки — тонкие, с выпирающими костяшками, с россыпью шрамов на запястье, — и медленно повернулся к кровати.       Одеться оказалось труднее. Почти час ушёл на то, чтобы натянуть эту проклятую белую тряпку. Рубаха села по фигуре, как влитая, будто её шили на него, хотя пояс пришлось обернуть вокруг талии дважды, перед тем как завязать. Шлейф волочился по полу широкой белой полосой, и каждый шаг тонул в этом беззвучном шелесте. Он запахнул полы левой поверх правой, поправил высокий ворот и, приготовившись, посмотрел на отражение.       В зеркале напротив стоял мертвец. Бледный, прямой, в белых ритуальных одеждах. Жалкое подобие траура. Только во взгляде ещё теплилась какая-то жизнь, но закрой веки — и можно было спокойно ложиться в гроб.       Оставалась последняя мелочь. Лента для волос. Узкая, длинная, с тонкой серебряной нитью по краю. Шайбэй взял её дрожащими пальцами, поднёс к голове — и оцепенел.       Пальцы не слушались. Он пытался заставить их собрать волосы, завязать ленту, как делал это сотни раз, но руки словно онемели. Лента выскользнула и упала на тёмные доски. Он нагнулся, поднял, попробовал снова. И снова не смог. Ниточка серебра дрожала перед ним, расплывалась, и он вдруг понял, что больше не видит её. Ни её, ни зеркала, ни своих рук.       Очки ещё держались на переносице, но зрение уже плыло. Слёзы против воли покатились по щекам.       Лицо исказилось. Рот открылся, задрожал подбородок, ноги подкосились — и он рухнул на пол, прямо в ворох сброшенных ранее одежд. Упал. Сперва на колени, потом на бок. Свернулся клубком, прижимая колени к груди, и зарыдал. Слёзы капали на белый шёлк, оставляли тёмные пятна, а он давился ими взахлёб, не успевая хватать воздух.       «Как вынести это? — спрашивал он себя. — Как терпеть, как жить, как не выть? Как не сойти с ума, когда у тебя осталась одна память?»       Он зажмурился так сильно, что под веками вспыхнули искры. Ему вдруг стало страшно. Не смерти — та казалась избавлением, — а того, что годы сотрут Третьего Генерала, как вода стирает следы на песке, и однажды он проснётся и поймёт, что больше не помнит его лица.       Он не знал, сколько так пролежал. Дыхание сбивалось, восстанавливалось, сбивалось заново. Постепенно рыдания перешли во всхлипы. Дрожа всем телом, он сел. Рука сама нащупала на полу ленту, и он сжал её в кулаке. Резко, одним движением, стал натягивать её на голову…       И вмиг раскрылись двери. Со звонким топотом вбежала Ху Яню.       Маленькая помощница ворвалась в покои растрёпанная и раскрасневшаяся, с наполовину задранным подолом.       — Шэн-мэй! Шэн-мэй! — завопила она с порога, но тут же застыла в ступоре, распушив хвост метёлкой.       Что-то похожее на испуг, пустило по спине мурашки, но она быстро взяла себя в руки. Она выгнула бровь, но уголки губ от неловкости поползли вниз.       — Ты чего ревёшь?       — Не твоего ума дело, — плюнул ядовито принц, но голос предательски осел, так что последние слова прозвучали жалко. С трудом он утёр лицо. Поднялся, опираясь на подлокотник кресла. — Зачем пришла?       — Ах так?! Не моего ума дело?! — уши у маленькой помощницы встали торчком. Хвост недовольно вильнул. — Я, между прочим, из-за твоей дурацкой птицы чуть с горки не кувыркнулась! И всё равно пришла добро сделать, а ты на меня рычишь, как пёс! Неблагодарный! Совсем неблагодарный!       Она подбежала ближе, громко цокая каблучками, и принялась размахивать перед его лицом скрученным посланием. Бумага захрустела в тонких пальцах, и Шайбэй машинально отшатнулся, точно она совала ему в лицо дохлую мышь.       — Я птицу твою камнем подбила! — выпалила она. — Случайно… Честно-пречестно, не нарочно! Просто она низко летела, а камень сам полетел… Ну, рука у Ху Яню тяжёлая, все знают. Вот она и упала, глупая, прямо в кусты, и письмо уронила. А Ху Яню, добрая, бескорыстная, могла бы его там бросить, но нет! Принесла тебе сама! Даже не читала! Ни одного иероглифа! — она поджала губы и гордо вздёрнула подбородок.       Шайбэй раздражённо вырвал послание у неё из рук. Шершавая бумага царапнула пальцы. Он бросил на девочку короткий, злой взгляд, думая про, какое сейчас ему «великое» дело до этого письма. Какая птица? Какие вести? Легче было бы, рухни сейчас весь мир, чем то, что он здесь пережил.       — Раз принесла, то уходи. «Спасибо» не скажу, — процедил он. Голос сел окончательно и засипел, как старая дверь на ветру.       Ху Яню раздулась, как маленькая фугу, и её хвост взметнулся к потолку. Она продолжала болтать, не умолкая, но Шайбэй уже научился пропускать её лепет мимо ушей. В испорченном настроении он развернул послание и быстро пробежался по тексту…       Голова опустела.       Стихли слёзы. Стихли грустные мысли. Стих даже тот глухой низкий гул, что всегда стоял за ушами.       Перед ним выжигалась лишь последняя строка. Четыре слова, написанных наспех дрожащей рукой, с пропущенной чертой, с кляксой в углу, где перо слишком долго держали на одном месте. Кто-то очень спешил. Кто-то очень боялся не успеть. Кто-то выводил эти знаки, когда сердце колотилось где-то в горле, а руки тряслись так, что тушь расплывалась по бумаге чёрными лужицами.       И что-то чёрное, прорвавшее засовы, сдавило сердце принца изнутри.       «Третий Генерал вернулся домой».