Исправление генерала

      День истаял, не оставив следа, как истаяли заснеженные поля. Сумерки сгустились вновь, но южный принц едва ли заметил перемену. Моргнул — и уже сидел в кабинете Третьего Судьи, накрытый тяжёлым одеялом, и держал в руках горячий отвар. Пар поднимался над краем, щекотал ноздри, но пить совсем не хотелось.       На теле не осталось ни царапины. Внутренности не кололо, рёбра не ныли, и даже та зияющая дыра под лопаткой, куда совсем недавно впивались когти, затянулась без следа. Брат постарался на славу. И зачем? Легче не стало ничуть. Шайбэй чувствовал себя так, словно до сих пор стоял на том поле посреди выжженной, раскисшей земли. Лишь изредка перед глазами мелькало лицо брата, кажется, измученное, и губы его что-то шептали — то ли утешение, то ли упрёк, — но Шайбэй никак не мог сложить его воедино. Вообще ничего не мог сложить. В голове всё рассыпалось в щепки.       — Вы не говорили, что Второй Судья шёл по тёмному пути, — сказал он тихо, перебив господина Няо. О чём тот говорил до этого, принц не слушал. Слова долетали, но оседали пылью где-то снаружи. Третий Судья осёкся на полуслове.       — Это не то, о чём просто сказать, — он помедлил. Поднялся из-за стола и подошёл к окну, глядя на мутные разводы. — Знаю, вам известно немного, но… знаете ли вы, почему его назвали Сюэ Юем?       Принц слабо кивнул.       — Слышал историю, когда мы посещали Сюн Лунмэнь. Тёмная магия овладела его рассудком, и в безумии своём он вырезал целый город.       Чашка в его ладонях чуть накренилась, и отвар плеснулся о край, но не пролился. За окном, затянутым тонким, магическим барьером, послышался дробный стук. Мелкий град посыпался по карнизу.       Третий Судья горько усмехнулся.       — Его рассудком овладела не тёмная магия, Ваше Высочество. — Плечи его подломились под тяжестью воспоминаний. Слова застревали в горле, и он перебирал их долго, осторожно. — С ней он справлялся, и справлялся хорошо. Второй Судья владел чёрным пламенем, холодным и беззвучным, без единой искры. Он мог выжечь меридианы дотла, заставить кровь гореть в жилах, обратить реку в кипящую жижу, а небо над городом затянуть смрадом горелой плоти… Но никогда, никогда он не желал направить свою силу во зло. — Голос его дрогнул, и он прикрыл глаза. — Болезнь взяла его волю и вывернула наизнанку.       — Болезнь, — тихо повторил Шайбэй.       — Демоны сердца. Они селятся в сердце и пускают по нему плесень, как по мёртвому дереву. С каждым днём их голод всё больше похож на твой собственный. Друзья отдаляются, и ты не понимаешь, почему. Враги множатся, и ты не понимаешь, откуда… — последние слова он произнёс заметно тише. — И однажды город будет догорать у твоих ног, а ты даже не вспомнишь, как навлёк огонь.       — И что же? Вы меня пытаетесь уверить, будто запретный путь здесь не при чём? — в голосе принца скользнула ломкая колкость. — Встал на тёмную тропу, так стоило бы и предвидеть, чем всё кончится. Нет?       Няо Лэйфа, обернувшись, задержал на нём мутный взгляд.       — Тёмный путь причиной не был. Он был следствием.       Пар над чашкой дрогнул. Шайбэй поднял глаза. Град за окном бил по карнизу неровной дробью, и тени от капель скользили по уставшему лицу судьи. Он не хотел вспоминать, но слова уже легли на язык и ждали только, когда он разожмёт губы.       Отойдя от окна, Няо Лэйфа шагнул обратно к столу, тяжело опустился напротив принца — так близко, что колени их едва не соприкоснулись, — и сложил на коленях руки. Тёмный шёлк ханьфу пошёл мелкими складками, а поясная подвеска тихо стукнулась о ножку стула. Шайбэй рассеянно проводил её взглядом. Отставил чашку, так и не пригубив, и поставил ровно перед собой. Убедившись, что принц всё же слушает, советник заговорил вновь:       — Демоны сердца гнездились в нём задолго до того, как он впервые призвал чёрное пламя. Когда мы ещё не пришли в империю Лун, Второй Судья держал себя в узде, и мы с Первой Судьей по наивности своей верили, будто его выбор ни к чему дурному не приведёт… Мы ошибались.       Тишина затянулась на три удара сердца. Шайбэй слышал каждое слово, но ни одно не задерживалось дольше мгновения. Он спросил первое, что пришло в голову:       — Те последователи… у них тоже были демоны сердца?       — Что вы. Они были одержимы, но одержимы иначе: ими двигал голод. Простой, животный голод по силе, которую они не могли ни понять, ни обуздать. Что же до Второго Судьи… — Няо Лэйфа чуть откинулся на спинку стула, и та тихо скрипнула под его весом. — Дракону не дано прыгнуть выше предела, коий отмерили ему Небеса, но многие даже не догадываются, сколь высоко этот предел может простираться. У Второго Судьи он простирался так высоко, что край его терялся где-то за облаками. Оттого и тьма в нём была бездонна. Оттого недуг его был неизлечим.       В углу кабинета, у книжного шкафа, масляная лампа горела неровно: фитиль пора было подрезать, и свет то опадал, то вздымался, перебирая корешки свитков. Третий Судья смотрел на это мерцание, и мысли одна за другой лезли голову. Сколько лет минуло с тех пор? Лицо Второго Судьи всплывало в памяти размытым, подёрнутым дымкой прожитых веков, но всё ещё родным.       Как мучительно было наблюдать за его безумием. Не ему одному. Первая Судья, бедная, дорогая Юй-Юй, тоже не находила себе покоя. Настолько, что…       — Впрочем, то дела минувших дней, — выдохнув, он качнул головой и сам себе, с горечью, напомнил: планы её пошли прахом. — Второго Судью император Ван убил раньше, чем его удалось бы спасти.       Дослушав, Шайбэй не спешил отвечать. Тишина меж ними висела долго, и град за окном уже стих, оставив только редкую, ленивую капель. Отвар в чашке совсем остыл. Пар над ним истаял. Стало холодно. Принц смотрел на свои колени, не моргая. Пальцы на них сплелись в замок и вяло перебирали друг друга: большой оглаживал костяшку указательного, указательный поддевал ноготь среднего, и так по кругу, без цели и без конца.       — Что насчёт меня? — спросил он наконец. — Не просто так ведь вы решили поделиться этим. Упоминали, что во мне бушует тёмная магия, но откуда ей взяться?       — Причин много. Больше, чем можете вы подумать. Но о главной, я думаю, вы уже догадались.       Шайбэй сухо кивнул.       — Вы считаете, я болен. Думаете, я тоже ношу в себе демонов сердца.       Подавшись вперёд, советник осторожно придвинулся ближе, ещё надеясь, что ему дозволено быть рядом.       — Простите, что не сказал сразу, — он поправил прядь, упавшую принцу на глаза, и заправил её за ухо, задержавшись у чужого виска. — Я надеялся, очень надеялся, что удастся вытравить эту заразу, не потревожив вас. Оборвать на корню прежде, чем… Я недооценил её силу.       Судья криво, мимолётно усмехнулся, но, совладав с собой, мягко повернул голову принца.       — В прошлый раз я не заметил сразу, а в этот, даже заметив, не смог её побороть… И не смогу, пока вы сами того не захотите.       Шайбэй не сопротивлялся. Медленно, точно веки налились свинцом, перевёл взгляд на судью. Блеск глаз потух, лазурь померкла. Одеяло сползло с одного плеча, и край его свесился до пола, но поправлять не хотелось. Ничего не хотелось.       — О чём ещё вы молчите, господин Няо? — спросил он глухо. — Что ещё от меня скрываете? Я устал гадать. Даже злиться на вас уже не могу.       Третий Судья поколебался. Мгновение ушло на то, чтобы собраться с духом, и когда он снова заговорил, голос его звучал тише прежнего:       — Тёмная ци не чужда вашей крови. В вашем роду уже ступали по запретному пути, и дорога во тьму для вас всегда была короче, чем для прочих.       — Вы не скажете, кто это был, верно? Я сам должен догадаться?       — Не стоит, — мягко настоял Няо Лэйфа. Он сам поправил одеяло, натянув его повыше, до самых плеч. — Былое не переписать. Знание это принесёт вам больше горечи, чем утешения, а вы и без того испили свою чашу страданий до дна. — Он помолчал, давая словам осесть. — Но помощь вам нужна. В этот раз вы убили тех, кто заслужил смерть многократно, однако, если ничего не сделать, однажды начнут умирать невиновные. Второго Сюэ Юя я не переживу.       Шайбэй вздохнул и поднялся. Одеяло стекло с плеч и осело на стул бесформенной грудой. Он уже шагнул к двери, когда судья мягко подхватил его за рукав и задержал.       — Шайбэй. — Имя прозвучало негромко, почти просительно. — Позволь нам позаботиться о тебе.       Принц не обернулся. Только вяло кивнул.       — Как пожелаете…       Дождавшись, пока судья разожмёт свою хватку, он поволок ноги к выходу. Полы ханьфу волочились следом, цепляясь за половицы.       Демоны сердца… Какая глупость. Ему ли не знать, что творится у него внутри. Никакие демоны там не гнездились. Ни плесень, ни зараза, ни чужеродная воля. Он устал, только и всего, а Третий Судья уже напридумывал себе невесть что. Ищет причины там, где их нет. Подбирает слова, гладит по голове, точно дитя неразумное, и верит, что это поможет…       Не поможет.       Ничего уже не поможет.       До покоев он добрался, не помня дороги. Коридоры слились в одно мутное пятно, и встретился ли кто на пути — тоже не отложилось в памяти. А имело ли это значение? Он тяжело повалился на кровать и повернул голову набок, к стене, где на деревянной подставке покоилась Тэнмань. Лезвие тускло блестело в полутьме, и Шайбэй зачем-то протянул к нему руку, но замер на полпути. Рука упала обратно на покрывало.       — Все вокруг знают, что со мной не так, — бросил он в пустоту комнаты. — Один я, как всегда, узнаю последним.       Никто, разумеется, не ответил. Здесь он теперь был один.       Лампа у изголовья давно погасла; тьма в покоях стояла вязкая. За окном морось перешла в редкий снег, и тени от снежинок скользили по смятым одеялам. Сундук с бумагами так и стоял приоткрытым. Миска из-под лапши, забытая на столе, затянулась плёнкой остывшего жира. Никто не убрал. Шайбэй уставился наверх, в тёмный полог балдахина, и долго не моргал.       Ладонь сама собой поднялась к лицу, подставляя взгляду следы, оставленные господином. Розоватые, точно внутренность морской раковины. Единственное, что принц не позволил залечить на себе.       А если бы он тогда уступил, чем бы он теперь владел?       Лишь мечом и клочком рукава.       Принц тяжело вздохнул. Он взял запястье второй рукой и провёл большим пальцем по шрамам. Одни остались от пепла, другие от кончика курительной палочки, но первая, самая первая тёмная точка сбоку запястья, была оставлена простой сосновой спичкой.       То был вечер раннего лета, когда гибискусы только-только начинали распускаться, а улицы Юнгэ готовили к череде фестивалей. Старый управляющий покинул усадьбу до осенних ветров, передав дела господину Мину, и можно было ненадолго забыть, как трещит под розгами кожа.       Прислуга в эти дни облачалась в лёгкие халаты из небелёного шёлка, и ему, жалкому рабу, наконец разрешили сменить старое своё тряпьё на новое, без въевшейся грязи и старых кривых заплаток. Он помнил, как провёл ладонью по рукаву и покрылся мурашками: шов был ровный, льняной ворс — мягким, чистота ласкала кожу. В тот раз он пообещал себе следить за опрятностью больше.       В конце концов, истекал десятый год его жизни рабом.       Едва позволили ему выйти из пыточной, он подумал, что годы эти будут тянуться вечностью. А пролетели, словно мгновение. И, хотя порой было трудно до ломоты в костях, до звона в голове, он всё равно научился безупречно выполнять свою работу: прибирался до блеска, без единой складки оставлял бельё, выглаживал шёлк так, что тот струился под пальцами, точно вода, ухаживал за цветами как за живыми душами и выучил обеих своих учениц управляться с тем же.       Тяжкое утратило вес. Страшное притерпелось. Руки знали своё дело, и зрение стало не нужно. Никогда он не думал, что жизнь его может с каждым годом становиться всё слаще.       Но десятый год всё равно был особенным. Шайбэй помнил это, и никогда не смог бы забыть.       Войска уважаемого старшего брата бушевали больше обычного: разоряли поселения, уводили скот, засыпали колодцы трупами, и Третий Генерал вместе с солдатами дни и ночи держал оборону на северном рубеже. Возвращался едва раз в сезон, пропылённым, усталым, с тяжёлым взглядом.       Шайбэй, встречая его порой в коридорах, жался к стене. Торопил шаг, лишь бы не попасться на глаза. Тогда ему казалось, что господин не желает даже смотреть в его сторону. Старый управляющий Гэнь, к тому же, мысли его утвердил, объявив однажды, как только закончили своё обучение Ци Наньи и Ша Наньи, что напрямую со слугами, тем более с господином, жалкому рабу без дозволения говорить запрещено. А если вдруг случалось нарушить приказ — наказание всегда было жестоким. До сих пор помнился вкус крови на языке.       И не то, чтобы он сам желал этой близости. Зачем терпеть столько мук ради того, кто видеть тебя не хочет? Но так сложилось, что взгляд его сам порой находил Третьего Генерала в минуты отдыха, и не мог за ним не наблюдать. Смотрел на смутный силуэт, на то, как тот перебирает бумаги, подносит чашку к губам, и пытался угадать, спокоен ли он или раздражён, устал или просто задумался.       Тогда, если господин замечал его в ответ, меж ними всё же проскальзывало несколько слов. Ни больше, ни меньше. Но уже от них волнение терзало раба до бессонницы.       Любопытство играло с ним, как с любимой тряпичной куклой.       Шайбэй помнил, что солнце тогда ещё не село. Оно нежно подпекало кожу, и свет стелился по плитам двора, до того самого края, где устроился Третий Генерал. Он сидел на краю крыльца, что выходило во внутренний двор. Молча смотрел на то, как вдалеке выкорчёвывал сорняки Ван Ци-сюн, и перебирал в руках что-то тонкое. Раб даже не заметил, как сам подошёл ближе, чтобы рассмотреть. Ноги сами понесли. Без управляющего Гэня наглость росла до опасных пределов. Он опомнился лишь когда господин повернулся. Кожа сразу же пошла мурашками до самых кончиков ушей, и он не удержался. Подпрыгнул на месте.       — Господин, я… просто проходил мимо. Не хотел вам мешать, — пролепетал он тогда, глядя в пол.       «Дурак!» — ругал он себя. И что надеялся разглядеть, если даже носа своего не видел? Но даже так всё равно чувствовал, — и мог поклясться, что чувствовал верно, — как господин пронзает его взглядом насквозь. Потому начал тихонько пятиться назад. Уйти, к счастью, не позволили.       — Мгм. Присядь.       Третий Генерал сказал это так просто, что Шайбэй сперва растерялся. Но раз уж господин самолично ему приказал, то что мог он поделать? Поджав плечи, он умастился на краю крыльца, как можно дальше, чтобы не осквернить своим присутствием господское пространство, и уставился вниз. Сердце от волнения стучало громко. Казалось, его слышит весь двор. Уши подрагивали, а руки не находили себе места. Но Шайбэй плотно сжал кулаки. Он не позволял себе двинуться лишний раз.       — Простите. Я должен был отмыться, прежде, чем показаться вам на глаза, — осмелился он тихо проронить, хотя не был уверен, стоило ли. А Третий Генерал всё-таки отозвался.       — Раны ещё болят? — спросил он, не поворачиваясь, и Шайбэй помотал головой. На всякий случай прикрыл старые синяки, что желтели на шее.       — Нет. Совсем нет. А ваши? Слышал, вы недавно отбили пограничные уезды. Ваше плечо…       Он осёкся. Побоялся, что лезет не в своё дело. Да и господин, кажется, не хотел вспоминать случившееся. Шайбэй сам не знал наверняка, правда ли что-то случилось с чужим плечом. Только слышал обрывками, из долетавших до рынка пересудов, будто кто-то разглядел на руках Третьего Генерала раны. Он тогда поспешил обратно в поместье, чтобы поскорее пересказать новость младшим горничным, но с порога понял: его опередили. Ху Сянь уже побывала там, и теперь девушки перебивали друг друга, выкладывая всё, что она успела разболтать.       Губы сама собой тронула улыбка, стоило подумать про них, и Шайбэй, болтая пятками по приступке, невзначай проронил:       — Вчера госпожа Ша Наньи залезла на дерево за сливами, а слезть не смогла. Я… наблюдал издалека. У господина Ван Ци еле получилось её снять, и она заикалась до самого заката.       — Заикалась? — переспросил тихо Третий Генерал.       Шайбэй закивал.       — В-вот т-так, г-г-господин.       Раздался смешок. Тихий, почти беззвучный, так, что другой человек едва ли различил бы, но Шайбэй, успевший навострить свои длинные уши, расслышал его отчётливо. На душе полегчало, будто с плеч сняли невидимую тяжесть.       — Я слышал, слуги порой делают так же, чтобы угодить господину, — продолжил он, осмелев.       — Неужели?       — А ещё дрожат всем телом, как побитые собаки, и не смеют поднять глаз. Так показывают… свою покорность, наверное.       — Жалко.       — Вам нравится?       — …Может быть.       Шайбэй уставился в пол, чувствуя, как кончики ушей наливаются теплом. Молчание повисло меж ними, густое и неловкое. Вдалеке Ван Ци-сюн выдернул из земли особенно упрямый сорняк и отбросил его в сторону; комья грязи разлетелись по плитам.       Генерал, судя по звуку, чиркнул спичкой. Короткое шипение, треск, запах серы… И Шайбэй понял, что в руках у него была тонкая курительная трубка. Он раньше не видел, чтобы господин курил. Солдаты на улицах, торговцы, деловитые господа — да, постоянно, иной раз дым стоял туманом, но у Третьего Генерала такой привычки он прежде не замечал.       С первого раза зажечь не удалось. Тогда господин попробовал снова. И снова. На четвёртый раз, тяжело вздохнув, замер, и вдруг спросил:       — Ты ведь знаешь, что умрёшь?       — Знаю, — раб ответил почти сразу. — Все знают, господин. А почему вы спрашиваете?       — Не стоило забирать тебя из Южного Моря.       Третий Генерал уставился куда-то вдаль, за спину Ван Ци-сюна, где солнце уже цеплялось за край черепичной крыши. Шайбэй чуть не подпрыгнул на месте.       — П-почему?! — вырвалось у него, и он поспешно зажал рот ладонью, но ответа всё равно ждал, настороженно замерев.       «А ведь следовало бы промолчать,» — подумал он тогда. Следовало бы опустить голову и прикусить язык до крови, как учил старый Гэнь, потому что раб, забывший своё место, долго не живёт. Но последнее, чего бы он хотел — это помереть на полу в пустом холодном зале, свернувшись узлом из-за глупой своей болезни.       Хотя для господина, должно быть, эта привязанность к дому Лю казалась нелепой уже в те дни.       Третий Генерал повертел набитую трубку и выдохнул. Тонкие пальцы постукивали по чашечке.       — Тогда ты остался бы принцем. Умер бы принцем, а не… всем этим.       Слова эти царапнули где-то внутри, хотя Шайбэй тогда не понимал, почему. Он нахмурился. Подвинулся ближе к господину. Всего на пол-локтя, но и этого хватило, чтобы колени их едва не соприкоснулись. Позже, оставшись один, он будет корить себя за эту дерзость и гадать, не обернётся ли она очередной поркой, но тогда, в этот самый момент, страх его куда-то пропал, уступив место непонятному, колючему чувству.       — Тогда бы я не сидел рядом с вами, как сейчас, — заявил он с упрямством, какого сам от себя не ожидал. — Какая разница, кем умирать? Хоть принцем, хоть рабом — конец один. Зато здесь я хоть кому-то нужен.       Господин тяжело выдохнул. Плечи его опустились, и трубка замерла. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку перед собой, и тишина вокруг него сгустилась.       — Бестолковый, — пробормотал он, потирая переносицу. — Был наследником великой империи, а стал тряпкой, о которую только спички гасить. И ради чего…       Странное дело. Слова были обидными, а голос — нет.       Понимание пришло не сразу. Сперва оно кольнуло где-то на самом краю, смутное, едва уловимое, и Шайбэй замер, боясь спугнуть. Потом медленно, осторожно развернулось… По телу прошли мурашки. На душе сделалось ясно и радостно, так, что щёки запылали, а губы сами собой дрогнули в предательской улыбке. Шайбэй не знал, куда девать лицо.       Генералу наконец удалось разжечь трубку. Огонёк вспыхнул, лизнул край трубки, затрещал, занялся, и тонкая струйка дыма поплыла вверх. Шайбэй смотрел на этот мутный дым, пока сердце колотилось где-то в горле. Медленно, очень медленно он вытянул руку. Развернул запястье вверх — туда, где под тонкой кожей синели жилки, — и замер.       — Так гасите, — попросил он.       И пусть не видел лица господина, но почувствовал, как тот задержал дыхание. Колебался. Но с чего бы? Неужто правда думал, что он не вытерпит? Глупости. Он ведь сам подставил руку. Сам попросил. Это была его воля, его выбор — первый за долгое время, который сделать ему захотелось. Потому Шайбэй повторил живее:       — Прошу, гасите. Так будет достаточно жалко для вас, г-господин?       Улыбка расцвела на его губах шире, и спичка коснулась запястья. Огонёк, дрожавший на кончике дерева, прижался к тонкой коже сбоку, там, где синела жилка.       Этот был первым.       Шайбэй даже не дрогнул. Он сидел неподвижно, чувствуя, как жар впивается в кожу, расцветшая на ней в крохотный ожог. Было не больно. Едва хуже, чем укус комара. А вот внутри полыхнуло так, что, казалось, ещё мгновение — и он засветится весь, от макушки до пят.       Тогда он, как и обещал своей матери, ещё верил, что жизнь его будет счастливая, долгая, что всё обойдётся. Но про себя всё же думал, что если нет… Рядом с Третьим Генералом он не против провести последние свои годы.       Так где же был Третий Генерал теперь?       Вернул ему титул, вернул дворец, вернул целую империю — и исчез. Растворился, будто никогда его и не было.       Пальцы сдавили простыни, так, что захрустели суставы. Линзы поймали отблеск редкого снега за окном и тускло сверкнули в темноте. Он стянул очки, бросив их рядом с подушкой. Балдахин над головой пошёл рябью, и Шайбэй зажмурился, но легче не стало. Под веками всё равно стояло чужое лицо.       Что-то скреблось внутри, ворочалось, царапало рёбра, и он, не в силах унять эту дрожь, подтянул колени к груди. Замер, скорчившись клубком на смятых простынях.       «С чего вы взяли, будто мне нужна была прежняя жизнь?»       «Я не хотел возвращаться обратно. Мне не нужен был трон. Мне не нужно было Южное Море. Мне вообще ничего от империи Лун не было нужно, только вы, правда вы. Вообще всё, что было нужно — это вы. А теперь… Господин…»       Почему вы оставили меня?       Почему ты оставил меня, Лю Бинмо?       Почему ты оставил меня, Лю Бинмо? Почему ты оставил меня, Лю Бинмо? Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо. Лю Бинмо…