Яблони цветущие

Как бы Данковский ни хотел выглядеть в своём учении естественно, оно всё-таки не всегда давалось ему легко. Блок не знал раньше, что иногда Данковский был способен ночами в свечах и газовых рожках корпеть над учебниками и таять – он всегда утром выглядел так, будто знал всё от природы, как-то настолько глубоко и правильно, что и познавать ему было нечего. Держался уверенно, с усмешкой – ну это потом, уже ближе к выпуску. Усмешки уже ближе к концу их общего обучения. Но когда человек так усмехается, не заметишь даже, как он держится на ногах и насколько осоловелый у него взгляд, стоит только оставить его в покое. Александр научился замечать. Он научился даже лёгкости шага – точнее, не забывал её ещё только для того, чтобы иногда иметь возможность заставать Данковского врасплох. Это почему-то получалось, и заставать, и помнить лёгкость, пускай теперь, в своём, куда более грубом и прямом учении к военному училищу, всё меньше оставалось ей места. С другими этого не было нужно. Другие от него уже теперь никогда не ждали ни брошенных яблок, ни знания деревьев по их листьям. Всё больше – голос, ровность, строгое, стратегическое сознание, прямой взгляд. Что-то, что он увидел когда-то в Данковском – так давно, что вспоминать стыдно должно быть – что не забылось. Данковский тоже не ждал от него брошенных яблок. Данковский не ждал от него вообще ничего. Может, от этого ещё пугался. На душе пело – если не вслушиваться, то торжественные мотивы военного оркестра распускались на нити совсем других мелодий, каких-то более личных, трелями и сентименталями, тем, что играют уже сильно после занятий. Снаружи методично, ритмом стучала Столица, прекрасная и строгая в своей каменности. Он распахнул окна, впустил в окно рвущиеся ветви цветущей яблони. Даниил на стуле дёрнулся – проснулся, как бы ни пытался делать вид, что учился – как будто зашипел, и от того, как комнату наполнили его растерянность и блеклый испуг, цветы яблони начали осыпаться прямо в комнату. Смотрел на него так непонятливо перед тем, как сознательность плёнкой прозрачных змеиных век затянет доверчивость, волосы примятые и ещё не оправленные, какая-то выломанная неудобной позой мягкость, словно руки конвоем – и на душе цвело странным чувством, лёгкостью этой, дурашливостью, никак не положенной ученику военного училища. Блок учтиво склонился, подал руку. – Приглашаю вас на моцион, Даниил Даниилович. – Саша, – поморщился в ответ Даниил. Он как всегда чуть тянул шипящие. – Я очень занят. – Разве не ты мне предписывал ежедневные прогулки для восстановления нервов? – Мне нечего восстанавливать. Блок засмеялся. Потянулся было к портсигару и остановился. – Пойдём. Не хочу прокуривать тебе квартиру. Квартирой называлась комната на втором этаже, почти не меблированная. Были кровать и стол. Стол стоял у окна, но Данковский, страдая от аллергии, решил двигать; двигали вместе, потом решили развернуть и кровать. Данковский ворчал, что это совершенно не помогало. Он бы и сейчас ворчал, но какое-то щемящее чувство его остановило. Это всё был запах яблонь, наверное – такой приторный, что было горько. Блок в его комнате, шагая подвластно какому-то невоенному, очень гражданскому ритму, был совершенно живой и смотрел на него почти опьянённо. Данковский вздохнул и встал. Плечи растянуть – шире Блока он всё равно не оказался, но телу стало приятно. – Всё-таки начал курить, – беззлобно съязвил Данковский, спускаясь по лестнице. Где-то гремела посуда. Хозяйская дочка играла на фортепиано. – Стал настоящий военный. Доволен? – Доволен, – серьёзно ответил Александр, позволяя взгляду – и опьянённому, и живому, – выдавать себя совершенно. Данковский чуть не запнулся. Он исключительным джентельменским жестом придержал за плечо. – Я тебя лечить не буду. – Конечно. Ты найдёшь лекарство от смерти, не меньше. Даниил отмахнулся от него и пошёл быстрее, но это было даже очевиднее, чем если бы он просто улыбнулся. Выйдя, они остановились у двери. Данковский откинулся на стену, отмахнулся – мол, кури – и зачем-то потянулся поправить свой красный платок. Блок подкурил под внимательным, изучающим его взглядом. Под таким опадали цветы – и на их месте завязывалось что-то новое. Он всегда курил ровно, не медленно, но без спешки и суеты. Он был почти пьян. Данковский сказал: – Я хочу попробовать. Александр его поцеловал.