Яблони цветущие

Сегодня вышло солнце. Оно было уже совсем летнее; май разнежил его, к закату воздух у реки был густой, слабо плывущий и розово-оранжевый. Розовые отблески на эполетах. Блестящие золотом пуговицы. Блестящее окончание года – шампанское в бокалах, соломенное, игривое, едва не переливалось, когда Даниил протянул ему бокал. Помедлив, Блок обменял его на свой. Может, столичный этикет. Почти наверняка – Данилин жест, лишь бы смутить и запутать. Он любил путать и смущать. Бокал нынешний у Александра оказался почти пуст. Данковский заметил – засмеялся без улыбки – стрельнул взглядом в толпу из ажура яблоневых листьев, укрывавших ротонду, в которую они удалились. Листья были сочные, молодые, хорошо выросшие за весну. – Сашенька, – замурчал он, забывая, как шипеть на гласных. Можно было подумать, что Даниил пьян; лучше всех прочих Александр знал, что это не так. Его было не перепить – не байки, что ли, про медиков – и коньяком, и этилом, что тут шампанское. Сам захотел. Перед этим Александр всё ещё робел. В нём всё меньше оставалось робости, только это слабое, нежное, чувствительное место – незатянутое рубцом, вечно травмирумое – и слава. Они с Даниилом виделись не очень часто и точно не редко. Так зарубцеваться у него не было и шанса. Данковский теперь поил его с бокала, убедившись, что никому они не сдались, потом отобрал другой бокал и отставил их на столик к забранной бутылке. И салфетке. Бутылку брал Блок, салфетку Даниил. Александр разливал, Даниил утирал салфеткой капли с горлышка. Потом пили. Потом курили и пили опять. – Даня, – как-то так нежно и изломанно согласился Блок. Солнце коснулось водной глади. Даниил взял его за плечо – и другой рукой поймал ладонь. Александр сначала сжал пальцы, потом, разгадав намёк, ещё и положил ладонь Даниилу на талию. Рука у него была крепкая, тело – поджарое, и он очень красиво улыбался. Неровная кромка зубов, какая-то кровь примешана – когда Даниил щурился, это было особенно видно в разрезе глаз. Седая нить в волосах. Главное было о ней не говорить: Даниил почему-то особенно их не любил и выстригал по полчаса кряду. Блок улыбнулся – зачем-то печально. Не было никакого счастья ни в ранней седине, ни в строгости к себе. Даниил сменившегося настроения его взгляда не заметил – от этого стало теплее. Вдали играли на фортепиано и чём-то ещё, а здесь, рядом, совершенно живой, не вытрепанный учёбой, Даниил танцевал с ним вальс. Блок не заметил, когда начал танцевать тоже. В какой-то момент Даниил остановился – он, кажется, хотел что-то сказать. Потом замолчал, ухватил Александра за эполет не то с яростной нежностью, не то с нежной яростью, и наклонил к себе, как молодое яблоневое дерево. Александр наклонился, обхватил его обеими руками неумело и неуместно нежно, сначала как вышло, потом за лицо. Лицо Даниила в его руках практически утонуло. Александр отвернул их от края беседки, закрыв спиной; чужие перчатки чернильными пятнами вырисовали себя на кителе ниже лопаток. Чего было в этом жесте всё-таки больше – нежности или ярости, Александр не разрешил себе понимать.