Яблони цветущие

Чёрные злые глаза смотрели на него из-под плотно натянутой на нос маски. Глаза были не чёрные, а карие. И усталые, а не злые. Там, под ними, синяки, под левым больше, чем под правым, этот уже не от недостатка сна: от шока буйный солдат проехался кулаком по лицу. Данковский на него не злился. Во-первых, это было почти что доказательством того, что он переживёт и ампутацию, и её осознание. Во-вторых, на злость не оставалось ни времени, ни сил. В экстренно развёрнутом госпитале времени не хватало вообще ни на что. Сил – тоже. Вдали раздались голоса, прокатился какой-то шум – на то, чтобы распознавать его природу, не было сил. Данковский мгновенно определил, что это не опасно, что не стреляют – а дальше что угодно. У него была работа. И не было времени на эти глупости. Когда Блок вошёл, он всё ещё бездумно смотрел на отражение в блоковском серебряном портсигаре. – Всё плохо? – спросил он быстро, недогранив слова и тон, даже взгляд отводя только потом. Лишь бы перебить чужое «Даня», которое едва не сорвалось. Нельзя. Блок седел. Его осыпало пеплом. – По плану. – У тебя всегда есть план. – Всегда. Блок превращался в пепел. Данковский не умел лечить души. Он даже не специализировался на лечении тел. Он только мечтал о том, чтобы отменить сгорание. Отменить обязательство смерти; смерть проходила через его руки каждый день. Данковский не трусил перед ней, и никто его не мог обвинить в том, что он был здесь лишним. Он был здесь не на месте. Война не была местом ни для кого – она и не должна была быть – но крепкие русые полевые медики с грубыми руками и практикой были всё же правильнее, чем он, замотанный в тряпки, вырванный из самого сердца Столицы, из теорий и наук. Данковский руководил. Обустраивал. Тягал тела и проводил операции со всеми наравне. Он был мучительно не к месту. Блок начинал обустраиваться. В шуме, в напряжении – он горел и блистал вымедаленной грудью. А ещё – зачем-то подметил Даниил – голос у него стал куда глуше. Было холодно – ночь, темнота, разрезанная отцветшими яблонями. И было устало. У него дрожали руки и нервы, Блок не дрожал, он вообще едва двигался. – Как нога? Блок ухмыльнулся кисло, недозревше: – После войны буду хромать, как и положено военному, потом выдохнул без ухмылки и кислоты (чуть быстрее, чем хотелось, лишь бы не полез смотреть, только бы перебить, отвлечь): – Иди сюда. Данковский подошёл. Под ожидающим напором Блока (он ненавидел применять это на Данковском, но иногда приходилось, когда было мало времени и сил) не стал закатывать ему брючину, только сел рядом – на кушетку, которую уже не оттереть от просочившегося сквозь замызганные, перестиранные, дефицитные пелёнки. Чудо, что были пелёнки. Чудо, что были кушетки. Чудо и влияние блистательного Блока, которому пророчили самое юное в истории генеральство. Значит, никакое не чудо. Брезгливо будет тоже как-нибудь потом. Даниил качнулся и вдавился плечом в плечо – в Блоке не осталось никакого джентльменства, чтобы его поддержать. Он подкурил, быстро, нервно, привычно, из блоковского портсигара, который, как все считали, принадлежал Даниилу. Даниил никогда не отрицал – так было проще; иначе ещё всплывёт, что гений войны наведывается в военный госпиталь и вовсе не от болезни. А если и всплывёт – какая разница. Просто из этого ничто не имело значения. Он подставил сигарету к губам Александра. Александр затянулся. Его одной затяжки хватало Даниилу на то, чтобы сделать две. В свободное время они решали тригонометрию, обсуждали планы в своих частях, курили. Сегодня хотелось только курить, даже если уже тянуло блевать от сигарет. Блок выдохнул, медленно: – Ты дрожишь, – и отстранился, завозился, бросил на плечи Даниилу свою карминовую шинель. Было бы хорошо с платком. Платок был у Блока, и он никогда его не надевал. Жест вышел не джентельменский. Но для механического – слишком ласковый. Чувствительное место без рубца. Данковский ощерился, но на демонстративность ему не хватило сил. На то, чтобы выпутываться, ругаться, мчаться на смену в тревожной тихой ночи, когда есть кому быть на обходе; на то, чтобы отказаться от лихорадочного тепла, его отвратительно не хватило. Он прикусил сигарету – бумага порвалась, и табак посыпался ему в рот, – но и это было сносно, раз оно смогло перебить неуместное мягкое «Саша».