Яблони цветущие

Гордый, змееплащный, своевольный бакалавр подался в своих изысканиях ответов в Бойни, дом местного мяснического степного населения. Блок распорядился сразу же – не перепроверяя. На перепроверку не было времени. На перепроверку не было сомнения. Когда они решали тригонометрию, Данковский решал так же. Сложно, через выведения формул, делая из каждой задачи едва не теорему, математическое искусство. Блок решал быстрее и просто – в лоб. Это было давно. Данковский был сейчас, в этом Богом забытом южном городке. Пропахший травой – разве что здесь она ниже; или это из детства ему помнилась она такой высокой? – своеобразными нравами, самостью, потому что оказался брошен на произвол. Данковский лежал здесь, на импровизированной постели – скромно по-военному, импровизация военная тоже – избитый, измочаленный. Выпотрошенный до нитки. Выцветший. Неуместно прямой в своём плаще. Несколько – навевало воспоминания. Чуть больше – горькую, неуёмную, тупую и высушенную, как походный кусок мяса, тоску. Всё знакомое – ресницы, короткие от того, как утопают в болезненном, хитром, смешливом прищуре, и морщина меж бровей, и нити седые в волосах. Даже синяк этот под глазом был когда-то. И что-то змеиной тоже – всегда было. И высокая трава, и яблоки. На столе брошена была каким-то ребёнком притащенная и забытая палка, почти что ветвь, с мелкими, не вызревшими яблоками. Блоку было дурно: этот город напоминал ему родной, и ему предстояло его разрушать; и в то же время он был враждебен; голову раскалывало нещадно. У Данковского в саквояже нашлись таблетки. Также морфий, шприц, окровавленный скальпель и револьвер. Данковский всегда красиво стрелял и терпеть не мог марать ботинки, не то что руки. Ботинки у него были начищены до блеска и стёрты. Сейчас они стояли, стащенные, у кровати. Изнутри они оказались стёртые и в крови. Данковский красиво пристрелит его, когда проснётся. Они не разошлись хорошо. Они тогда не разошлись никак. Лучше бы уже пускай стрелял: крепкой рукой, не по-женски, так, чтобы навсегда и без головной боли и диверсий. Блок уже всё решил – как и с тригонометрией, быстро и просто. Кого он будет слушать из врачей, кому будет перечить. Слушать – не только на совете, которому быть через несколько дней. Но и в речах о пользе при расстроенных нервах и преимуществах трости. Это было решено так давно, что теперь пошло только в условие. И всё же болела голова; но ни таблеток, ни обезболивающего из чужого саквояжа он брать не стал. Не из вежливости. Вежливость из него вытравило уже давно. Он уже давно не был джентльменом.

***

Данковский смотрел тяжело, затравленно, в упор. Перед этим Александр, как оказалось, всё ещё робел. – Благодарю, – бросил Данковский и вознамерился встать. Лицо перекосилось, он сжал зубы и не издал ни звука; гримаса боли перетекала всё больше в гримасу неудовольствия. В груди у Блока ныло не зарубцовавшееся, нежное, вечно раненое место. Оно всё ещё было ранено. Оно всё ещё не зарубцевалось. Данковский, конечно, встал, пошатнулся – Блок замер, как и раньше, когда робел. Он чувствовал себя Александром; он чувствовал, как кололась голова и как было тяжело дышать от узла в груди. Данковский забрал саквояж и направился к выходу. Он не потянулся к револьверу; не примерился скальпелем и не задал ни одного вопроса, добавил только, шипя последний звук, «вас». Блок вспомнил, как как-то раз в нём, когда уже были обронены карабины и начался рукопашный, провернули штык-нож. В голени. Нож был его собственный. Доставать его тогда тоже, конечно, пришлось самому – проворачивая обратно. – Здравствуй. Данковский обернулся: – Здравствуй. Он уже был обут и стоял обманчиво ровно, но Александр так и не разучился замечать. Он был в красном платке, который Блок не решился развязать, когда вытаскивал его из боен. Он был в карминовой шинели, которой укрыл его Александр. Шинель сползала по плечам и прятала руки почти до последних фаланг. Данковский повёл плечом, на котором под одеждой зацветали гематомы от вывиха, развернулся и ушёл. В саквояже между кипячёными шприцами и дубовой буханкой хлеба лежало несколько кислых, не вызревших яблок. Данковский об этом пока не знал.