Слёзы парафилов

Лестница Шести Тысяч Ступенек пронизывала насквозь Ракалели, начинаясь у Лака-Пекинских ворот замка, проносясь мимо низких двухэтажных домов города, проходя через коротенький туннель в башне Спасителя Морского и кончаясь за огромными стенами Атланты у основания широкого моста через Кольцо. Именно отсюда начался её тернистый путь. Она вышла с бескрайних золотистых полей, на которых с самого рассвета горбатились, не разгибаясь, краснолицые молодцы и старцы, с раскидистой дороги с пышными толстыми деревьями по бокам, ведущей к самому Лака-Пекино, на мощенный мост с высокими опорами, уходящими вниз в быстрые тёмные воды фьорда. Осторожно вступая на крупные плиты, женщина с крохотным свёртком, прижатым к впалой холодной груди, оглядела нависающий над ней город и уходящий далеко в перистые облака голубого неба многоярусный Пилонский замок, от вида которого непроизвольно открывался рот, оголяя мелкие кривые зубы. Его многочисленные прямоугольные башни со сферическими куполами были рассыпаны по всем его ярусам и сторонам без какой-либо прослеживающийся симметрии, словно на старом дряхлом пне выросли грибы. Каждый новый уровень замка сопровождался крупными узорчатыми пилонами с пузатым основанием, свешивающимися над квадратными базами, и тоненькими, как шея давно голодающей женщины, верхушками стволов, поддерживающие последующие массивные ярусы. Ещё недавно погруженный во тьму замок поблескивал темной синевой морозной ночи, сейчас первые лучи согнали с него тусклые цвета и одним протяжным и хлёстким движением наложили серо-белую побелку на шелушащиеся стены. Пиком самой высокой центральной башни, словно раздавили гигантскую ягоду, ярко-алый сок которой долго и монотонно несколько дней стекал вниз, пока не въелся намертво и не выцвел под палящим Ерче, окрасив всю верхушку в багровый оттенок. Ни одно другое здание Ракалели не выделялось так сильно – однотипные пожелтевшие коробочки раскинулись по холму вокруг замка, уступая ему и по красоте, и по величине, разглядеть которые, подкравшись ближе к вратам гигантского Атланта, женщина смогла не сразу. Босая нога скользнула на первую ступеньку. Отсчёт начался. Атлант был не только высок, но и широк, проплывая ровно посередине темного арочного прохода, она насчитала сорок две ступеньки шириной с её стопы. Вдоль по обеим сторонам стен на каждом десятом шагу стояли крупные караульщики в кольчужных накидках и с выставленными на уровне паха руками, сложенными на эфесе мечей, уткнутыми острием в землю в щели между плитками. Никто даже не обратил внимание, на плетущееся тело, их глаза были прикованы к напротив стоящему стражу, внимательно наблюдая, изучая и по-дружески присматривая друг за другом, словно два закадычных приятеля, которым уже не обязательно общаться между собой, чтобы понимать. Оказавшись по другую сторону от величавых крепостных стен, она, прежде чем поднять взгляд вперёд, на оставшийся путь, обернулась и взглянула вверх, сначала на гигантские врата, с хитросплетенными узорами, потом на покрывающиеся мхом камни, и наконец-то на цветущие деревья на стенных проходах, откидывающие свои чёрные танцующие тени на тесные тропки между заурядными зданиями. Если бы только двери мигом захлопнулись, преградив путь назад, если бы только механические замки замкнулись, а запутанные извилистые завитки схватились бы друг за друга, так чтобы даже щелки не осталось, сквозь которую не смог бы проникнуть хоть крохотный луч Ерче, то отступление обратно в поля, на бесконечные дороги, ветвящиеся по всему Обителю, было бы невозможно, однако ничего такого не произошло и выбор ещё был. Он оставался и когда на пути её начали всплывать прямоугольные домишки, медленно покрывающиеся крупными трещинами и пыльной грязью у самого основания, где, пробиваясь через неподатливые камни, разламывая их насквозь, прорастала жухлая трава и поникшие бесцветные цветы диавалка с остроконечными лепестками. С окон, из которых изредка высовывались смуглые лица и растопыренные уши, и на протянутых между зданиями верёвками свисали синеющие в тени тканные рубахи, штаны и покрывала, трепыхаясь от постукивающего ветра. Пустынные, как казалось ранее, улицы стали заполняться людьми, только вырвавшимся из лап всеведущего короля царства сна. Скрипучие двери и ставни распахивались, запуская внутрь свет и выпуская из себя спертый ночной воздух. Кое-где уже поплыл печной дым, ознаменовавший, что скоро для уже перепачканных с утра пораньше детей и собирающихся на работу отцов будут испечены лепешки на завтрак из серой крядьской муки, вынутой из-под темных подполов, а в домах побогаче будет приготовлено мясо на приближающийся с горизонта полдень. Молодые женщины с покрытыми головами и широкими бёдрами выходили из тесных проёмов с вёдрами и направлялись в сторону колодцев, те кто уже вернулся разливал часть воды в лохань, судорожно размельчая мыльные куски в порошок, посыпали его в воду, кладя сверху одежду и опуская ноги внутрь, начинали тяжело втаптывать ткани в дно судна. Старухи, неспособные заняться чем-то полезным, вытаскивали стулья к входам в свои дома и, опираясь на свои палки, садились на них, проводя так день за днём, крутя сухими лицами – следя за жгучим Ерче. Совсем маленькие дети ошивались вокруг работящих матерей и сидящих бабок, бегали, спотыкаясь босыми ступнями обо всё, и падали, разводя плач и крики, из-за чего материнские мозолистые лапы хватали их за шиворот и заталкивали обратно в тёмные дома. Большинство подростков либо собирались в кучки, готовясь провести целый день на улицах, занимаясь чем-то неведомым для своих родителей, либо уходили с отцами на поля и в мастерские. Другие же, отвергаемые первыми за нелепость, направлялись в учебные заведения, постигать связи мироздания. Отцы семейства, мужчины с выпирающими в ширь подбородками, облаченные в лоснящиеся рубахи, потягивая дым из подпаленных трубок, прогулочным шагом и заведёнными за спину руками следовали на свои рабочие места. Некоторые из них, кто проснулся позже, повесив на улицу, на специальный придверный гвоздик, мутные металлические зеркала, хлестко намыливали пухлые щёки и проводили заточенными лезвиями от шеи до ушей, срубая непослушные подросшие волосы. Все и всё казалось одинаковым. Её глаза отчаянно забегали в поисках лучшего варианта, а сердце остановилось и, рухнув на брусчатку с гулким эхом, одёрнув на миг ничего не подозревающих прохожих, приковав к себе всё внимание, осталось догнивать на пятьсот двенадцатой, пятьсот тринадцатой, пятьсот четырнадцатой ступенях. С каждым новым шагом ноги взвывали с новой силой, то ли уже устав, то ли осознавая, сколько ещё осталось, то ли от отчаяния. Вот здесь вроде хорошая семья – много детей – все прилично и чистенько выглядят и радостно, играя, бегают друг за другом, прячутся за широкополую мамкину юбку. Женщина, которую тянущие движения за одежду хоть и отвлекали от готовки, продолжала улыбаться, ни разу не подняв голоса на своих чадо, словно зачарованная. Мелодия, парящим движением срывавшаяся с губ молодой девушки, прильнувшей к очередному домишку, чуть не сбила со счёта. Взглянув на певчую птичку, женщина со свёртком застыла на девятьсот тридцать второй ступени и подумала, что и здесь хорошо. У юной дамы со струящимися по плечам золотисто-русыми волосами, заставляющей своей неестественной красотой любого повернуться и взглянуть в чернеющие глаза, наверное, ещё не было детей. Её тоненький голосок подходил идеально, чтобы напевать убаюкивающие колыбельные, мягкие ручки для успокаивающих поглаживаний по головке, розовые губы для поцелуев в лоб. Вступив на тысяча двести семьдесят седьмую, она чуть не врезалась в припрыгивающего дедушку с несводимой улыбкой. В руках он нёс самодельную удочку и серый кулёк – скорее всего, спешил к речке на дневную ловлю, чтобы на утро приготовить внукам и детям свежо пойманного гускака. Такой-то точно уже вырастил не одно поколение детей и знает, как порадовать своих малышей и научить их всем полезным навыкам. Однако добравшись до тысяча шестьдесят шестой по правую руку всплыло узкое трёхэтажное здание, с мелкими дырками-окнами, под которыми застывший струйками воск тянулся вниз, спадая на землю. Из распахнутых дверей и бездонного коридора, погружающегося шаг за шагом во тьму, тянуло странными и знакомыми запахами пота, дешевых кислых фруктов и подпаленных лоскутов платья. Фасад здания погрубел пуще остальных, отслаивающая от блеклого кирпича краска под яростными дуновениями ветра слетала вниз, разламываясь об чёрствую брусчатку на мелкие куски, превращаясь в пыль. Распахнутые двери влажного крыльца поскрипывали, пошатываясь на хлюпких петлях, под весом крючковатой спины девушки, прислонившейся к ней. Одетая в одну рубаху, свисающую до колен, она накручивала кудрявый волос на короткие толстые пальцы с обгрызенными ногтями, опустив свою голову на грудь. Около полных ног, сведённых крест на крест, на порожке уместилась еще одна девица в коротком платье, подвязанном хрупким пояском под талией. Обратив свои опухшие губы с большим зеленеющим синяком в правом уголке, её тощее лицо наслаждалось редкими лучами, греющих бледно-болезненную кожу. Из-под повязок на ногах проглядывались едкие красные прыщи, поблёскивающих на Ерче, гной из которых разрывал бороздками блеклую кожу бритых ног. Сидящая также напевала что-то совсем не мелодичное жестким и хрипловатым голосом, в такт ей подпевала скрипучая дверь. Её подружка лишь изредка поглядывала на неё и улыбалась, высовывая наружу широко растопыренные зубы. Неожиданно в дверях показалась сморщенная старуха с обвисшими веками и седыми волосами и, дернув дряхлой рукой за локоть первой девушки, почти втащила обеих внутрь. Двери с громким хлопком закрылись. В стенах эхом лишь осталась прокуренная грязная песня. Неожиданно все изменилось. Трёхэтажное здание вдруг перестало отличаться, чем-либо от других. Старческая улыбка показалась просто уставшей и болезненной. Прекрасная песня превратилась в пошлую, созывающую и манящую мужчин. Зачарованность матери, вдруг, стала злой ненавистью к себе и окружающему миру. Снова нахлынули воспоминания о единственном месте, которое, к сожалению, она называла домом, о ночных клиентах, озабоченных и озлобленных, приятных и дружелюбных, об тонких свечках, медленно горящим на протяжении всей ночи, о былой любви, увешанной красивыми словами, о решении уйти и отказаться, заглушить которые смог только счёт. Тысяча шестьдесят семь. Поднимаясь выше, она заметила, как и люди вокруг стали выше. Бесформенных женщин заменили стройные девушки в простых платьях и накидках. Походка мужчин стала важнее, а животы меньше. Даже дети уже не носились бесцельно от стенки к стенке, а чинно и благородно шагали по улицам, язвительно здороваясь со взрослыми. На три тысяч пятьдесят второй ступени начинался коротенький туннель сквозь башню Морского спасителя – непримечательная дань уважения одному из пяти Великих Зверей. Сложно отыскать человека среди простого люда, который бы до сих пор верил в древние истории про бессмертных богов являющихся в самые сложные ситуации в виде громадных животных, не думая о том, что это очередные сказки и мифы для неугомонных и неспокойных детей. Но высокие башни стояли и будут стоять долгие столетия, даже когда имена божков превратятся в прах, эти здания станут реликвиями и памятью, и никто тронуть их не посмеет. На стенах висели пляшущие факела, освещая лица прохожих. С потолка свисали каменные глыбы в виде срывающихся с сосулек капель. Кто-то из прохожих, уткнув свой взгляд в свет в конце туннеля, резко одергивал голову наверх, ясно ощутив, как что-то капнуло им на макушку. Но тщательно ощупав всю голову, он не замечал нигде и мокрого пятнышка и рассерженно, широкими шагами, почти бегом, двигался к выходу. Лишь хлопки от их быстрых ног беззвучным эхом оставались здесь. Выйдя на свет, она прищурилась, привыкая к свету, и ненадолго встала –отдышаться. Угрюмая тень от шпиля одной из башен Пилонского замка разрезала лицо женщины с невзрачным свёртком, иногда дергающимся от потоков воздуха, перегоняемых туда и обратно безразличными телами жителей города. Тень легла поперёк глазу, обхватив вокруг скатывающуюся по щеке слезу. Лицо раскраснелось, с лба побежали крохотные ручейки пота, затекая под одежду, и проносились по шеи и меж лопаток. Шагнув на пару ступенек вверх, вскоре тьма окружила всю её. Так она прошла ещё тысячу, особо не вглядываясь в безобразно скучные пейзажи, не изучая безликую архитектуру, не замечая лиц и глаз окружающих, но не переставая считать. Она устала, сбивалась, поэтому начала загибать пальцы со слоящимися ногтями, отсчитывая каждый десяток, и, когда понимала, что ошиблась, спускалась вниз разгибая пальцы и пересчитывала. На четыре тысячи двести семьдесят девятой ступеньки игрушечный, словно сделанный наспех город, вылепленный вокруг замка, остался позади. Лестница круто набирала обороты и вертелась в стороны, как пьяница, набравшийся с первыми лучами, прибегала прямо к вратам Пилонского замка, который уже не казался чарующим. Он подгнивал. Его колоннам осталось недолго. Совсем скоро его ярусы сомнут их и рухнут друг на друга, рассыпаясь и забирая с собой под землю весь остальной город. Башни разлетятся во все стороны, давя и перемешивая под собой в безобразное месиво тонкие шеи женщин, хрупкие младенческие ручки и шершавые старческие лица. Арки и проходы осыпаются первые, не дав и шанса живущим и служащим в замке. Стены внутри навалятся на стражу, прильнувшую к ним, и заберут с собой в бездну вояк - но не сразу, сжимая их широкие груди в тисках и медленно отбирая воздух. В образовавшуюся дыру начнёт всасывать весь остальной мир – город за городом, остров за островом. И в конце концов заглотит потухающее Ерче, уничтожив свет и оставив лишь тьму. Свёрток задрожал и выплеснул из себя режущий всхлип – наверное, тоже почувствовал вибрацию, всколыхивающую каждый камень на земле и поднимающую из темных щелей облака песочной пыли. Оставалось совсем немного времени. Из распахнутых дверей показалась низенькая женщина с морщинистыми раздутыми щеками и узкими глазами с массивными чёрными бровями, привлекающим внимание даже издалека. Она грузно спускалась, придерживая дрожащей рукой подол простой юбки. За ней вышла другая девушка, моложе и прытче, которая также заморосила вниз, обгоняя свою приятельницу. Если оставить свёрток здесь, на пять тысяч триста восемьдесят четвертой, они его вскоре найдут. Или найдут другие служители замка. Может они его заберут. Помогут. Женщины приближались. Размышлять о судьбе уже кричащего свёртка, чья голова цепко сдавливалась растопыренными пальцами, пришлось недолго. Замок начал осыпаться, поднимая лавину пыли в воздух и накрывая ею весь город. Ступеньки одна за другой крошились, превращая лестницу в крутой склон горы. Ноги женщины, спотыкаясь, заскользили вниз, она пронеслась мимо разрывающихся на части домов и скованных страхом тел. Мимо проплыл туннель Морского Спасителя, в котором одной варварской струей ветра погасли факелы. Дом утешения, несмотря на окружающий хаос, стоял твёрдо, ухватившись мертвой хваткой за землю. Невидимой рукой кто-то вынимал целые куски Атланта, кидаясь ими во все стороны. Распадался и мост, стряхивая с себя ненужные детали в воды фьорда, которые подхватывали их и несли в неизвестном направлении. Женщина успела в самый последний момент перемахнуть через расщелину, оказавшись там, где начала путь – у удаляющихся за горизонт полей и лесов. Она шагнула в их сторону и, волоча ногами, поплелась сквозь высокие стебли зодьки, разводя их руками. Вскоре женщина без свертка скрылась в голубизне предвечернего неба, где её больше никто не видел. Ей так и не удалось узнать, что всего ступенек Лестницы Шести Тысяч Ступенек вовсе не шесть тысяч, а только пять тысяч пятьсот пятьдесят пять.