My Jolly Sailor Bold

Всё это брехня, я тебе скажу. Нет никаких русалок, сирен или ещё каких морских чертей. Есть только океан, и он коварен. Мы отплываем от берегов, бросаем взгляды на города за горизонтом, а надо глядеть в воду... То на рифы посадишь корабль, то в бунт ввалишься, то цингу из-за капитана-дуболома подхватишь. А рыбы с бабьими лицами... Ба, выдумка дураков и пьяниц.

Брагинский вглядывается в тёмную воду, наблюдая как в бесчувственной пародии на страх расступаются белым волны перед носом их корабля, оплывая металлические борта, словно голодные крысы лакомый кусочек. Раньше, может, океан и был опасен, но в век прогресса и машин он стал не опаснее игривого щенка, подчинившись власти человека. Теперь никто не боится отплывать от берегов, все тянутся вдаль, на другой континент по Тихому океану. С грузом и людьми на борту, будто на обычной карете, только вместо городских дорог жёсткая голубизна воды, всё ещё ожидающая оттяпать свой кусочек. Только откусить кусочек от Ивана у неё не получится, как и у его «Величия»: пятидесяти двух тысяч тонн металла, пара и угля. Его гордость под триколором, даже несмотря на своё название. Шестнадцать рейсов. Ни одного происшествия, даже самого крошечного, который никто бы и не стал отмечать в судовом журнале. Лучшая из команд, которая возможна на пароходе, построенная на уважении и честности. Доверие компаний, выдающих самые лучшие заказы с уверенностью в том, что «Величие» доставит всё вовремя и в целости, будь то груз или же люди. Всё это — его мечта, которую он укрощал долгие годы, выгрызая себе дорогу к штурвалу и собственному кораблю. Статус отца и деньги помогли, а дальше он справился сам, и справляется до сих пор, с благодарностью поминая родителей. Будь он зелёным юнцом с боязнью сил природы, чьи внутренности вертит от морской качки, то он тут бы не задержался надолго, но он не такой. Он покоритель, и океан покорятся. Как и положено той самой природе, словно хрупкой девице, едва-едва на выданье — подчиняться под мужчиной, главой и воином. Так всегда было: всё покоряется под мужчиной, как бы и кто бы не сопротивлялся. В ином случае природа не несла бы в себе женское имя и не имела женское лицо — лицо нежное, чувственное и порочное в своей раскрытой красоте. Океан остался последним, кто скрывал у себя столь ласковое существо, больше похожее на дикое зверьё, требующее сильной и уверенной руки. Земля покорилась человеку, реки, леса и поля, горы и небеса, но тёмные глубины хранили в себе ещё нераскрытые секреты и вещи, который человеческий ум требовал узнать, изучить и подчинить. Как любое животное, болезнь или явление. И Брагинский крепко верил в то, что однажды он сам откусит свой кусок у таинственной темноты шелестящих и пенистых волн, отобрав по праву то, что принадлежит ему. Только после этого победоносного события он сможет вернуться домой к семье, к ждущей его жене и двум сыновьям, которых наверняка уже трое, в этом он может быть уверен. Хотя, вдруг Бог наградил его дочерью, что пусть и хуже, но всё ещё лучше, чем вовсе мёртвый младенец. Девочка это гарантия породниться с кем-то, а там может однажды получится создать свою флотилию, которую он по наследству передаст своему старшему сыну, Дмитрию. Тот, благо, толковый парень, справится, как справился его отец. А потом уже Дмитрий своему сыну передаст знания и корабли, научит корабельному ремеслу и тому, как руководить командой железного титана. Брагинский поднимает взгляд от волн, глядя на тухнущий в оранжевых отсветах закат, наполняющий мир подступающей темнотой, от которой на «Величии» зажигают фонари, разбавляя мрак желтыми шариками света, противоборствующими ночи своим комфортом. Самый сильный мрак всё равно проходится над тремя трубами, гонящими чёрный смог угольной пыли вверх, в небо. Даже днём его темнота заметна за мили, но ночью он не растворяется, лишь становится похож на движущиеся тени. — Красиво, не правда ли? — раздаётся рядом, отчего капитан вздрагивает, рефлекторно потянувшись к ножнам на поясе. На обнаженную сталь незнакомец лишь усмехается, подтягиваясь ближе. — Я не настолько страшный, — Брагинский разглядывает его в затухающем солнечном свете, отмечая аномальную бледность и покрытую влагой кожу. Уже приглянувшись он умудряется заметить сероватые чешуйки, длинные острые когти на пальцах, и что-то тёмное, шевелящееся на другой стороне борта. То, что перед ним, не человек — становится почти сразу понятно. — Что ты? — Даже не знаю. Иллюзия? Обман глаз? Галлюцинация? А может последствие отравления чем-то, — кожа между рёбер нечеловека ритмично сдвигается, расправлясь и сжимаясь при каждом вдохе и выдохе. Жабры. — Для тебя я могу быть кем угодно, ты только назови, — он берёт Брагинского за подбородок, вынуждая поднять голову и взглянуть чудовищу в лицо. То оказывается красивым, с точеными чертами, глубоким взглядом серых, напоминающих свинцовые тучи перед штормом, глаз и мягких губ, чьё прикосновение к его собственным пускает табун мурашек по телу. Один короткий поцелуй оседает в груди тянущим желанием получить ещё, от которого капитан едва не скулит, как побитая псина, просящая ласки у жестокого хозяина. "Чудовище" тихо смеётся, обнимая его за шею, мягко почёсывая шею и затылок когтями, пропуская между пальцами отросшие за время плаванья волосы. — Я слышал, — шепчет он, и в его голосе оседает что-то тёмное, едва не капающее с нечеловечески длинных клыков, — что ты хочешь покорить океан. Стать его владыкой. Это так? — Да, — короткий поцелуй в щеку вырывает правду сквозь зубы. — Тогда у меня есть идеальное предложение, — второй поцелуй ощущается на ушной раковине, и заканчивается грудным клекотом и короткой вспышкой боли. — Пойдём со мной. Ощущение текущей крови обжигает шею и отдаёт пульсацией в виски, давя злобной мигренью и подступающей тошнотой. — У меня семья, я не могу. Незнакомец хватает его за голову, вынуждая её запрокинуть, и пристально смотрит, раздирая кончиками когтей кожу и пачкая их в крови. Мигрень усиливается, но что-то внутри умоляет не отпускать, не уходить, не бросать и пойти с ним. Взгляд "чудовища" темнеет, зрачки сужаются в остроконечные крестики, а чешуя на щеках оказывается невероятно заметной и притягательной, хочется коснуться её, прижаться к ней губами, чтобы попробовать крошечные капельки соли на них. — Пойдём со мной, — умоляет он, но никаких мольб он не издаёт вслух — губы не открываются, оставив будто застывшей маской мягкую улыбку. — Пойдём. Со мной. Брагинский не видит причин отказываться. Незнакомец улыбается шире, показывая клыки, и отползает от капитана, поманив его пальцем. С каждым шагом окружающий мир будто становится окутан ватой: звуки глохнут, а предметы мутнеют, оставляя во внимании лишь фигуру, сидящую на краю. А затем тот отталкивается руками от борта, падая с корабля в океан, оставляя всплеск и ощущение горячей паники, которая тухнет от ко мне, иди ко мне, тут хорошо. Брагинский расстёгивает пальто, скидывает его прямо на палубу, и вновь выглядывает за борт. У самой кромки воды в тусклом свете фонарей виднеется длинная тень, двигающаяся по кругу в ожидании. — Капитан? — слышит он перед тем, как прыгнуть за борт, ощущая шокирующий тело холод воды и боль в принявшем на себя удар теле. В глазах темнеет и океан не позволяет видеть, но в конце концов зрение проясняется, являя вытянувшегося перед ним незнакомца и его длинный, покрытый чешуёй хвост, заканчивающийся острым двойным плавником. Крик застревает в горле пузырями воздуха, который у него крадёт голодный поцелуй, режущий губы и язык до боли. Вода окрашивается красным. Кровь смывают волны, будто ничего и не было. Океан всё ещё остаётся коварен.