My Jolly Sailor Bold

Когтистые пальцы скользят по коже, обходят кончиками щели жабр, подрагивающих от каждого неровного вдоха, и ползут дальше вниз, обрисовая места, где кожа сменилась чешуёй. Там была кожа и было мясо, которое Людвиг методично вырвал, обнажив желтоватые кости, почти без боли. Боль замещал плотный туман чужого голоса, заполняющий голову и не оставляющий внутри даже места для мыслей. — Что-то не так? — урчит Людвиг, подёргивая хвостом. Совершенно-чёрная чешуя блестит в слабых проблесках солнечного света, привлекая внимание Брагинского. Когти царапают до крови, но это едва ли ощутимо. — Всё хорошо, — отвечает бывший капитан. Теперь у него нет корабля, команды, семьи и многого из того, что доступно людям. Даже сожалений о потерянном. Сожаления заменили жабры на рёбрах, плавники, растущие у локтей и на спине, и чешуя, медленно собирающаяся ниже живота. Однажды и ноги изменятся, став длинным, похожим на змеиный хвост, как у Людвига. Но для этого нужно время, терпение и... Брагинский медленно выдыхает, чуть кривя губы. И своеобразная помощь сирены. Людвиг фырчит, поднимается на уровень чужих глаз и ухмыляется, показывая кончики острых клыков. Иван лишь касается чешуйчатых щёк ладонями, в крайней степени мягко, массируя крохотные участки кожи у уголков глаз и носа кончиками пальцев. Довольное урчание отдаёт в тонкие косточки вибрацией, эхом пульсирующей во всём теле. Приятно, пусть и опасно. За эти дни — месяцы? Недели? Годы? — он выучил, что урчание сирен не всегда знак довольства. Истинное удовольствие они показывают щёлканьем скрытых в горле челюстей, перемалывающих любые кости в труху. — Поцелуй меня, — просит Брагинский. Сирена щурится довольно, тянется, чуть соприкасаясь губами, а затем отстраняется, облизнувшись длинным языком. — Только взамен на что-то, — шепчет Людвиг, и бывший капитан ловит человеческий выдох в небольших пузырях воздуха, сглатывая подступивший комок в горле. Людвиг хочет..? — Не это, дурашка, — качает он головой, улыбнувшись. Не плоти Брагинского, как тот боялся, но чего-то другого, наверняка равноценного. До этого он всегда просил именно мясо, слизывая его шершавым языком и стёсывая остатки с костей, постоянно напевая успокаивающие мелодии, снимая агонию потрошения наживую. Плоть всегда отрастала новая, улучшенная и покрытая чешуёй — одна из частей становления сиреной; простое требование — умереть от когтей и клыков водного неизведанного хищника. — А что же? — ответом становится почти томный взгляд, ползущий по полосованной, местами всё ещё покрасневшей коже, останавливаясь на прикрытой тканью промежности, которой вскоре касаются пальцы. — Я хочу узнать, как вы это делаете. Вам это нравится, — два плавника чуть ниже человеческой спины сирены расправляются, подрагивая от слабой смены потоков воды. — Не всем, самкам точно нет, но вам, самцам... Покажи мне, — звучит как слабая просьба, которой Брагинский не может — не хочет — противостоять. — Ты никогда этим не занимался? — Я никогда не был человеком, — отвечает Людвиг, чуть отплыв, чтобы показаться во всей красе. Да, он не был. Нет ни шрамов, которые привычны "второсортным" сиренам, ни широкой полосы на хвосте, где раньше были ноги, которые в последствии скрепились в одну мощную конечность, и, конечно, спинные плавники того же Ивана никогда не будет столь же великолепен, как плавник Людвига, который тот может скрывать в спине от ненужного взора. — Я этим никогда не занимался. Вопреки желанию многих самок и некоторых самцов. Даже малька я создаю впервые, и пока доволен результатом, — он поднимает пузыри резким передвижением, вынуждая Брагинского подняться с удобного, нагретого камня. Когти методично проходятся по всем изменённым участкам тела, слабо счёсывая нажившую кожицу на плавниках, на что бывший капитан благодарно стонет. — Из тебя получится хороший самец, минимум отметин, — Людвиг в этом гораздо мягче многих других сирен, пусть это и едва ослабляет слабую панику каждый раз, когда он приступает... к обеду. Другие предпочитают пожирать мальков почти целиком, едва оставляя в целости кости и мясо, из-за чего получившие сирены покрыты шрамами и следами чужих зубов. Да и после таким сиренам достаётся: чешую рвут с мясом, добавляют в драках шрамы и рвут плавники, редко даже выбивают зубы и вырывают вторые челюсти, оставляя "второсортных" медленно умирать от голода и травм. — Если... я покажу, то ты поцелуешь меня? — С удовольствием. — Только позволь мне некоторые вольности, — кончик хвоста сирены подрагивает в неизвестном пока Брагинскому жесте, но угрозы точно нет. — Для начала сядь, — Людвиг опускается на камень, щурясь, когда Иван подплывает ближе. — Я хочу тебе сделать хорошо. Можно? — он прикасается к чужой груди, вслушиваясь в ритм биения чужого сердца и дыхания, шелест жабр, выталкивающих воду и цепляющих воздух, оставляя его внутри. Ладонь под пристальным взглядом спускается по чешуйкам ниже, гладит место, где у людей в утробе располагается пуповина, и ниже, где в нетерпении подрагивают два острых плавника. Сирена предупредительно щёлкает зубами, когда пальцы чуть утопают в незаметной щели между чёрной чешуи. — Можно? — хвост Людвига обматывается вокруг ног Брагинского, но ответом служит согласный кивок. Указательный палец проникает чуть глубже, сжимаемый пульсирующими стенками, пока не натыкается на что-то упругое и подрагивающее, вызывающее у сирены странный скрежещущий звук и дрожь плавников, создающих пузыри своими резкими движениями. Иван старательно прячет удивление и растерянность, поглаживая плоть уже двумя пальцами, стараясь не задеть её отросшими ногтями — не когти, но наверняка за неосторожное движение Людвиг будет рад впиться ему в горло, — получая взамен благодарное слабое щёлканье и поцелуи. Голодные, жадные, едва не раскраивающие ему губы клыками, но невероятно манящие, вынуждающие свободной рукой обхватить сирену за шею, притягивая к себе до лёгкого неудобства в виде тыкающихся в бёдра длинных костей брюшных плавников. — Ш-ш, — шелестит Людвиг, толкаясь основой хвоста в ладонь, а затем отстраняясь, чтобы через пару движений явить из щели длинный отросток, расходящийся подобием цветка на конце. Брагинскому хватает пары секунд, чтобы осознать, что это. Людвиг ведь самец, и было бы странно, если столь ценный орган торчал бы снаружи, между плавниками, вне защиты. — Приятно? — тихо спрашивает бывший капитан, аккуратно касаясь головки члена подушечками пальцев. Звук щёлканья усиливается, как и напор Ивана, гладящего весь член прямо до щели, толкаясь пальцами во влажную глубину, на обратном движении задевая чувствительные места на нежно-розовой коже, невероятно контрастной на фоне чёрной чешуи. Хвост под касаниями ходит ходуном, плавники подрагивают и даже жабры сбиваются с ритма, выпуская столбы пузырей, но Брагинский не останавливается. Сжимает пальцы в узкое кольцо, скользящее по всей длине и теребящее головку, истекающую полупрозрачной тяжелой смазкой, оседающей на руке Ивана и камне тёплыми каплями, которые он вталкивает внутрь неизвестного ему органа. — Хш-шс, — шипит Людвиг, но шипение резко перебивает слабый стон, от которого сирена пластается на камне, прикрыв глаза рукой. Брагинский повторяет движение, проворачивает запястье и гладит член движением, которых обычно чешут под челюстью собак, только вместо блохастого питомца у него в ладони чувствительный пенис океанского хищника, в добавок чувствительный вход, который требовательно сжимает его четыре пальца на каждом движении внутрь. — М-м... — Вот так, молодец, — Иван тяжело сглатывает, отираясь бёдрами о подставленный хвост, выстанывая сквозь зубы от недостатка контакта. Ещё будучи человеком, он не мог представить себе то, что может хотеть мужчину, что уж говорить о мужчине-сирене, но теперь его едва ли можно назвать человеком со всеми этими рыбьими частями тела. — Как я могу сделать лучше? В ответ Людвиг дёргается, меняя их местами и насаживаясь на пальцы, пульсируя вокруг них, едва не ломая кости давлением внутренних мышц. Короткий треск складных челюстей оканчивается долгим стоном и зубами в плече Брагинского, на что стонет уже он, от смеси боли и слабого удовольствия, передающегося беззвучным да, да, да. Подрагивающие плавники сирены пенят воду и поднимают песок, в особенности виляющий кончиком хвост, создающий огромное облако мути. — Поцелуй меня, — без слов просит Иван, приоткрыв рот. Поцелуй с железистым привкусом его собственной крови оказывается лучше, чем он мог ожидать. Особенно слабый укус за кончик языка и мелодичная трель, вырывающаяся из горла Людвига, которую он не сдерживает. Мягкий звук, призванный показывать радость, независимо от того, что её вызывает, независимо от того, потомство это или просто хороший первый секс. Брагинский вместо ответной трели мягко поглаживает чужую спину, ведя пальцами вдоль спины и до основания хвоста, почёсывая мелкие чешуйки. Погладил бы плавник, если бы мог дотянуться, потянуть за главную кость, прижать его к хвосту и почесать место стыка кости и мембраны — очень чувствительное и уязвимое, но очень притягательное. — Хочу тебя укусить, — уркает сирена, уткнувшись носом под челюсть. — Основными, — звучит мягко и успокаивающе, если бы бывший капитан не видел эти зубы во всей красе. Скрытые челюсти, которые могут разложиться из горла по верхнему нёбу и которые созданы для потрошения ещё живой добычи и отрывания больших кусков плоти, пока жертва дышит. Сотни мелких бритвенно-острых зубов, лежащих друг на друге. — Но потом. Облегчение. Это становится достаточно обширной эмоцией, которая неожиданно затопляет его голову. — Ч-Что? — Я ослаблю контроль, немного, — тихо шепчет Людвиг, сворачиваясь в комок рядом, едва не спихивая Ивана с камня. — Попытаешься сбежать? — Зачем? — Хороший вопрос, — сирена замолкает, и Брагинский видит, как сменяется тип дыхания: жабры движутся медленно, а грудь поднимается и опускается, набирая в лёгочные мешки воду, которая уже питает всё тело кислородом. Бывший капитан в непонимании устраивается поудобнее, погружаясь в незатуманенные чертоги разума. И не находит там ни единой причины того, что возможно мог предполагать Людвиг. Он не хочет бежать, громить или устраивать истерик. Он смирился ещё тогда, когда встретил Людвига под водой в первый раз и ощутил острые когти под рёбрами, соскребающими его сердце и дырявившими его лёгкие в труху. В ту пару секунд он понял, что нет, природа не поддастся так просто, она как сильная женщина — феникс, — поднимется с колен, даже пав на самое дно и умудрившись в падении оставить для себя лазейки. Тут... Он проиграл. Честно, но безысходно. Он — может это всё ещё чары сирены, а может и нет — не против. Не против остаться тут, рядом с Людвигом. И может быть в таком случае ему всё же удастся покорить водные просторы.