Закрой глаза — будет страшно

      Каждый человек знает, когда поступает плохо.       Мерзко. Жестоко.       Просто одни это осознают — и пытаются остановиться. А другие, как Дима, не только не борются с этим, но и наслаждаются процессом.       Медленно. Вдумчиво. До самой последней секунды.       Сейчас мне было больнее всего физически. О моральной стороне происходящего я забыла почти сразу — в тот самый момент, когда почувствовала резкое, пульсирующее жжение на щеке.       Боль была странной. Не мгновенной — а тянущей, режущей, словно кожа всё ещё продолжала расходиться, даже когда всё уже было сделано.       Я провела пальцами по лицу — и увидела кровь.       Смотрела на неё несколько секунд, не сразу понимая, что она моя.       Будто это ошибка. Невозможная.       Но Диме так не казалось. И его это не смущало. Совсем.       Скорее — наоборот. Он был бесстрашен. В самом жутком, извращённом смысле этого слова. И не потому, что не боялся последствий за содеянное — а потому, что они его попросту не интересовали.       Наверное, раньше мне просто везло. Например, вчера. И вообще всё то время, что я была рядом с ним. Пока я лишь наблюдала — будто со стороны, украдкой, — я могла притворяться, что никогда не узнаю, на что он способен. А значит, мне и не обязательно было это знать.       Но теперь я чувствовала это на себе.              Его садизм был не вспышкой. Не срывом. А выбором.       И он сделал его легко.       Пытаться спастись — естественный рефлекс. Так же естественно, как отдёрнуть руку от огня. Обойти стороной лающую собаку. Принять лекарство, когда поднимается температура. Но рядом с Димой этот рефлекс оказался бесполезным. Шанса действительно не было. А осознала я это слишком поздно.       Если он может ранить меня физически так просто — без колебаний, хладнокровно, — то что будет дальше?       Даже эта мысль была страшнее боли.       Дима всё ещё держал меня за волосы. Почти безразлично посмотрел мне в глаза ещё раз — будто проверяя результат. Достаточно ли. В его взгляде смешались презрение, странная снисходительная жалость и… удовлетворение.       Именно оно, кажется, и осталось в итоге. Потому что он отпустил меня.       Я не устояла и больно ударилась макушкой о стену. В глазах потемнело. Дима выпрямился и, будто между делом, убрал канцелярский нож в карман. Затем окинул взглядом помещение.       Его внимание остановилось на небольшом кухонном полотенце — аккуратно сложенном, таком, какими обычно пользуются в ресторанах отеля. Он взял его с полки и бросил в мою сторону.       — Прикрой лицо и иди на выход, — холодно приказал он.       Я хотела послушаться. Любое сопротивление во мне уже давно погибло. Но ноги были ватными. Я дрожала — мелко, неконтролируемо.       Дима это заметил. Он снова шагнул ближе и нетерпеливо взял меня за плечи, ставя на ноги — резко, грубо, как ставят на место вещь, которая упала и раздражает одним фактом своего существования. Я едва успела схватить полотенце с пола кончиками пальцев, прежде чем оказалась напротив него.       — Сейчас мы выйдем из этой комнаты. Потом выйдем из отеля. Сядем в такси. Поедем в аэропорт, — начал он объяснять ровным, нетерпимо спокойным тоном, словно говорил с человеком, который не до конца понимает происходящее. — Давай отложим наши «игры» на потом, Сонечка. Идёт?       Он усмехнулся.       — Понимаю, тебе это нравится — эта бесполезная беготня. Но моё время стоит денег. И я не собираюсь тратить его на твои маленькие спектакли. Меня ждёт работа. — он развернулся к выходу. — Пошли.       Я кивнула.       Это было всё, на что меня хватило.

***

      В аэропорт мы приехали, почти опоздав на рейс. Наверное, если бы я побегала по отелю от Димы ещё хотя бы пару минут — мы бы не успели. Самолёт улетел бы без нас. А может быть… меня бы уже просто не было в живых.       Один из этих вариантов точно был верным.       Мы заняли места в первом ряду бизнес-класса. Я никогда раньше не летала бизнесом. Да и вообще — летала всего пару раз. Кресла были широкими, кожаными, с холодными металлическими вставками. Пространства — слишком много. Никакой тесноты. Никакого случайного касания локтями с соседями. Между сиденьями — массивная перегородка, личная лампа, аккуратно сложенный плед, запечатанные наушники.       Здесь всё было продумано для комфорта.       И всё это стоило… дорого.       Сколько у него денег?       Чем он занимается на самом деле?       Я вдруг осознала: я вообще ничего не знаю о Диме.       Кроме того, что он умеет причинять боль.       Почти сразу подошла стюардесса и предложила напитки. Он отказался, надел тёмные солнечные очки и отвернулся к окну. Я взяла апельсиновый сок — просто чтобы чем-то занять руки.       Дима всеми возможными способами отстранялся от происходящего. Не знаю, не любил ли он летать — или его раздражало количество людей вокруг.       Слишком много глаз. Слишком много случайных свидетелей.       Сидеть в самолёте в солнечных очках было странно. Почти нелепо. Но ему шло даже это. Словно дополняло все его остальные странности.       Медленно отпивая сок, я ловила себя на том, что радуюсь этой тишине. Тому, что он не говорит со мной. Не смотрит. Не трогает. Хотя внутри жило неприятное, липкое понимание: людное, замкнутое пространство не остановит его, если он решит снова унизить меня.       Или сделать что-то хуже.       Уже давно стало ясно — Дима почти не опасается осуждения.       К тому же он умеет делать всё так, что окружающие ничего не замечают.       — Это вам, — стюардесса появилась словно из ниоткуда и протянула мне небольшое меню.       — Спасибо, я не буду завтракать, — ответила я и инстинктивно прикрыла ладонью порезанную щёку.       Кожа тянула. Пульсировала.       И мне было стыдно.       Стыдно за кровь. За порез. За то, что я не смогла убежать.       Стыдно признавать даже самой себе, что я — жертва. Самая настоящая.       А тот, кто ранил, сидит рядом. Спокойный. Безнаказанный.       — А ваш молодой человек что-нибудь будет? — улыбнулась девушка и посмотрела на Диму, будто ответственность за него лежала на мне.       Он повернулся мгновенно. И я вдруг поняла: он вовсе не был отстранён.       Он слушал. Всё это время. И контролировал.       Держал ситуацию в руках — как и всегда.       — Мне ничего, — ровно сказал он и выдержал паузу. — А ей водки.       У меня перехватило дыхание.       Стюардесса растерялась.       — Простите?..       — Стопку водки, — повторил он спокойно. — И салфетку.       Я смотрела на него, не веря.       После всего — ещё и это? Он хочет напоить меня?       Я почти никогда не пила. Тем более крепкое. Одной этой мысли хватило, чтобы меня замутило.       Он снял очки и посмотрел прямо на меня.       Взгляд был холодным. Сосредоточенным.       — Будем обрабатывать рану, — пояснил Дима.       Стюардесса быстро закивала и исчезла.       Я отвела взгляд к коленям.       — Болит? — спросил он бесстрастно. Так, словно уточнял температуру воздуха.       Но в его глазах мелькнуло что-то короткое. Почти незаметное.       Не сожаление. Не вина.       Скорее — недовольство тем, что след получился слишком заметным. И слишком глубоким.       — Да, — честно ответила я.       — До свадьбы заживёт, — сухо сказал он и снова надел очки.       Когда стюардесса вернулась с подносом, он поблагодарил её коротким кивком — вежливо, почти обаятельно. Рядом со мной сидел будто другой человек.       Она ушла. Дима сразу взял стопку. Ни тени сомнения. Ни колебаний.       Он смочил льняную салфетку в алкоголе — спокойно, привычно.       Слишком уверенно.       Скольких же он уже «лечил» так же?       Предварительно калечив.       — Сама или помочь? — спросил он, даже не глядя на меня.       — Сама, — ответила я слишком быстро.       Я не умела обрабатывать раны. Но я не выдержала бы его прикосновений. Не сейчас. Даже если это «во благо».       Он протянул салфетку. Я прижала её к щеке — и тут же вскрикнула. Жжение было таким, что в глазах потемнело. Рука дрогнула.       Дима тяжело выдохнул.       — Господи…       Не злость.       Скорее раздражение — как будто я в очередной раз подтверждала его ожидания.       Он выхватил салфетку, притянул меня к себе за плечо — крепко, без лишней резкости — и приложил ткань сам.       — Тсс… — прошептал он у самого уха. — Сейчас пройдёт. Потерпи немного, малыш.       И самое страшное — его голос подействовал. Почти сразу.       Я замерла.       Сердце билось быстро, но я больше не вырывалась.       То ли разум уже научился подчиняться ему.       То ли я действительно сходила с ума.       Скорее всего — второе.       — Вот так лучше, — сказал он, убирая компресс.       Посмотрел на меня. Оценил проделанную работу. И едва заметно улыбнулся.       — Хорошая девочка.

***

      Свой чёрный «Мерседес» Дима оставил на стоянке аэропорта. Поэтому, как только мы приземлились в Москве, без лишних задержек оказались в его машине.       Всю дорогу в моей голове звучало одно и то же — навязчиво, как заевшая пластинка:       Ты должна вернуться домой.       Ты должна.       Умоляй его. Проси. Сделай хоть что-нибудь.       Я изо всех сил пыталась оттолкнуть эти мысли, зацепиться за что-то другое — за дорогу, за дома за окном, за движение машин. Но ничего не получалось. Они возвращались снова и снова.       Когда мы уже ехали где-то в центре, я наконец решилась. Всего на один вопрос.       Тихий. Почти неслышный.       — Можно… можно я позвоню родителям? Пожалуйста.       В салоне повисла пауза.       Дима молчал нарочно.       Я чувствовала это кожей — как он тянет время, как позволяет мне повиснуть в ожидании.       — Всё зависит от тебя, — наконец протянул он, выворачивая руль. — Будешь хорошо себя вести — я подумаю над твоей просьбой.       Сердце болезненно ёкнуло. Потому что я знала — он врёт. От меня не зависело ничего.       Всё происходящее — его игра. Жестокая. Продуманная. Без правил.       И если выхода нет, остаётся только одно — играть. Причём наугад.       А начинать нужно как можно раньше.       — А куда мы едем? — спросила я, собрав остатки храбрости.       Дима уже снял очки. В собственной машине он чувствовал себя иначе — свободнее. Увереннее. Здесь всё принадлежало ему.       Он мельком посмотрел на меня, не отрываясь от дороги.       — Почему ко мне столько вопросов, Соня? — усмехнулся он. — Ты решила взять у меня интервью? Или правда думаешь, что я распишу тебе программу на день?       И снова взгляд на дорогу.       Разговор закрыт.       Я прикусила губу. Но всё же продолжила.       Потому что молчать было ещё страшнее.       — Просто… у меня совсем нет вещей. — Я замялась. — И ещё… у меня болит живот.       Лицо Димы изменилось — резко, почти незаметно.       Будто я сказала что-то лишнее.       — Я, по-твоему, идиот? — холодно бросил он. — В доме есть всё. Для тебя.       Он сделал паузу. Секунду. Две.       И добавил уже иначе — настороженно:       — Что с животом?       Я отвернулась к окну.       Щёку всё ещё тянуло, а внутри всё сжималось от унижения.       — Скорее всего… скоро начнутся «эти» дни.       Слова прозвучали неловко. Почти постыдно.       Дима замолчал.       По-настоящему. Надолго.       Кажется, впервые за всё это время он не сразу нашёл, что сказать.       — Заедем в аптеку, — коротко произнёс он наконец.       — А потом? — спросила я. — Куда мы поедем потом?       Он выдохнул, раздражённо, словно вопрос физически задевал его.       — Ко мне. А вечером — в дом. Чтобы без пробок.       Он сдержал слово.       Через несколько минут машина остановилась у аптеки.       Дима припарковался, вышел первым — и я, не имея ни малейшего выбора, последовала за ним.       Оказаться на хорошо знакомой улице было до слёз волнительно. Я знала каждый поворот, каждый фасад, каждую вывеску. Ещё в Петербурге я дважды была уверена, что этого больше не случится. Что я никогда сюда не вернусь. Что «дом» — это слово, которое осталось в прошлом.       Может быть… Может быть, хорошо, что Дима меня вернул?       Пусть и так. Пусть и несоразмерно жестоким способом.       Внутри аптеки пахло лекарствами, спиртом и чем-то стерильным, успокаивающим. Полки были уставлены коробками, обещающими здоровье, облегчение, спасение — всё то, что ко мне больше не имело отношения.       Дима вынул из куртки кошелёк и протянул его мне.       — Возьми всё, что тебе нужно.       Он говорил ровно. Почти скучающе. Осматривался по сторонам, как человек, которому просто нужно переждать несколько минут.       Я приняла портмоне не потому, что хотела. А потому что не имела права отказаться.       Защищать мне было уже нечего. Да и некому.       Наверное, именно это и называют смирением.       Тем состоянием, к которому многие так стремятся — не понимая, какой ценой оно достигается.       — Подожди, — окликнул меня Дима, когда я направилась к полке. — Возьми мне жвачку. Мятную.       Я остановилась.       — Хорошо, — кивнула я.       Меня удивила не его просьба — а её обыденность.       Так просто. Так буднично.       Словно между нами не было ни крови, ни боли, ни страха.       В аптеке было много людей. Чужие голоса, шаги, шуршание пакетов. Но мне и в голову не пришло попытаться что-то сделать.       Дима стоял у выхода, уткнувшись в телефон. Он даже не смотрел на меня.       Значит, он тоже знал. Знал, что я никуда не убегу. Что я больше не стану искать помощи.       Неужели теперь это видно сразу? Теперь это написано на моём лице?       Да. Видно.       И да — написано.       В самом прямом смысле.       Выведено его рукой. Канцелярским ножом. Прямо у меня на щеке.       Он пометил меня.       И с этого момента всё стало иначе.

***

      В квартире у Димы оказалось пусто. Я даже не сразу это поняла — просто остановилась в прихожей и прислушалась. Ни голосов. Ни шагов. Ни движения воздуха за дверями комнат. Тишина.       Всю дорогу я опасалась одного — что столкнусь здесь с Владом. И тогда придётся снова говорить. Снова объясняться. Снова видеть, как у Димы темнеет взгляд.       В прошлый раз его реакция стоила человеку жизни. Буквально.       А началось всё с безобидного разговора в машине — с идеи, что Миле нужно помочь. Мы с Владом говорили за его спиной, строили планы.       И если Дима теперь не возвращается к той теме — значит, так спокойнее. И, возможно, безопаснее не знать, забыл ли он. Или просто выжидает удобный момент.       С Димой тишина никогда не означает прощение.       Где сейчас Влад? Где Мила? Впрочем… имело ли это значение?       Никто из них меня не спасёт. Пора уже это усвоить.       Кроме меня самой, мне больше никто не союзник.       И всё же мысли упорно возвращались к его словам в машине:       «В доме есть всё. Для тебя.»       Значит, он готовился. Понимал заранее, что я окажусь здесь. Что он вернёт меня.       Понимал — как. И когда.       Когда я сбежала из Москвы в Петербург, мне казалось, что я всё разрушила. Что застала его врасплох. Но теперь я видела это иначе: он, возможно, ни секунды не сомневался.       Не сомневался, что найдёт меня. Что я всё равно вернусь — добровольно или нет. Вопрос был только во времени.       От этого понимания внутри всё холодело. Паника поднималась медленно — вязкая, липкая. И в такие моменты я теряла контроль. Могла сказать что-то лишнее.       А лишние слова рядом с Димой — слишком болезненная роскошь.       — Закажешь нам что-нибудь поесть? Мне нужно поработать, — бросил он почти сразу.       Дима прошёл в одну из комнат. Я мельком увидела кабинет: массивный стол, ноутбук, принтер, закрытые ящики.       Компьютер.       Мысль проскользнула почти безумно: если я останусь жива… однажды я доберусь до него.       — Что ты будешь есть? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Дима остановился в дверном проёме, наблюдая, как я разуваюсь.       — Мне всё равно. Главное — быстрее.       — Мне нужен телефон, — добавила я тише.       Я пыталась не раздражать его. Ни тоном. Ни взглядом.       Он на секунду замешкался. Потом достал свой телефон и протянул мне.       — Пароля нет. Найди доставку, позвони. Потом вернёшь.       Свой айфон я, похоже, больше не увижу.       Я даже не успела разблокировать экран, как телефон завибрировал.       Имя на экране вспыхнуло слишком ярко.       Мила.       Сердце замерло.       Я подняла глаза на Диму.       — Что? — раздражённо бросил он. — Сбрось.       Но пальцы не слушались.       Похоже, он всё ещё не догадывался, что мне всё известно. Что Мила — не просто «знакомая». Она в его доме.       И если я сейчас скажу лишнее или хотя бы на секунду замешкаюсь — выдам себя.       Или… стоит признаться?       А если я ошибаюсь? Если это вообще другая Мила?       Мысль о том, что у него может быть кто-то ещё... неожиданно обожгла.       Болью, которую я не имела права чувствовать.       Дима выхватил телефон из моих рук.       — Да что с тобой не так? Почему ты всё делаешь так медленно?       Он сбросил вызов.       И вот тогда стало по-настоящему горько.       Не из-за возможной «второй Милы». А из-за его равнодушия — будто мне и в голову не должно приходить, что я способна что-то понять.       — Ты мог просто отдать мне мой телефон, — тихо сказала я. — Мне необязательно знать имена всех твоих девушек.       Он замер.       Секунда — и смысл, кажется, дошёл.       Дима поднял на меня взгляд. Медленно… и улыбнулся.       — Это ты сейчас ревнуешь? — в его голосе появилось развлечение. — Устраиваешь мне сцену? Жаждешь драмы? Милое зрелище.       Я нахмурилась и отвела взгляд.       — Нет. Просто… не нужно постоянно меня унижать.       Он шагнул ближе. Ладонь легла на мою щёку — ту самую, что ещё ныла после пореза. Пальцы мягко развернули моё лицо к нему.       — Тебе не о чем переживать, моя девочка, — сказал он непривычно ласково. — Если я захочу кого-то поиметь… ты узнаешь об этом первой.       Я резко отстранилась.       Он рассмеялся, тихо и холодно.       — Расслабься. Закажи еду. У меня нет времени на подростковую романтику.