Закрой глаза — будет страшно

      Полностью одетая, я лежала в кровати Димы. Чувствуя себя… отвратительно.       Кажется, торт оказался не самым свежим — он до сих пор поднимался во мне тошнотой. А поцелуй Димы… обессилил.       Но вовсе не в хорошем или романтичном смысле. Нет.       Я просто сдалась. Потому что теперь я отчётливо видела: Дима позволяет себе слишком много. Почти всё.       И если такие принудительные поцелуи — только начало, лишь малость… то с тем, что ждёт меня дальше, я вряд ли смогу бороться.       Например, когда, по-прежнему без средств связи, окажусь в его доме за городом.       Мысль об этом отозвалась внутри холодным ужасом.       Но, несмотря на поникшее настроение и дурноту, я не позволяла себе плакать.       Страх не давал.       Он словно шептал мне, перебирая один за другим возможные исходы — и тут же подсовывал решения.       Что безопаснее? Подчиняться Диме? Дождаться, пока он уснёт, и попытаться связаться с родителями?       Или… напасть на него? Использовать против него же его методы?       Я плохо представляла, как смогу угрожать Диме.       И если он увидит меня в этой жалкой попытке — например, с чем-то в руках, — он, скорее всего, просто рассмеётся.       А потом… мне станет совсем не смешно.       Как жаль, что он — такой трус.       Да. Именно трус.       Иначе почему он выбрал меня на роль своей жертвы?       Почему не кого-то сильнее? Выше. Старше. Равного себе хотя бы в чём-то.       Ведь легко издеваться и запугивать тех, кто слабее.       Живот снова сжался, и я перевернулась на другой бок.       Краем уха услышала, как на кухне хлопнула дверца холодильника.       Кажется, Дима не собирался ложиться.       А ведь уже скоро рассвет.       Я снова начала тереть губы рукавом его кофты — сильнее, до боли.       Хотелось стереть с себя вкус Димы. Его дыхание. Его алкогольную зависимость.       Но не получалось.       И всё же наивная часть меня продолжала цепляться за глупую мысль: может быть, потом… когда он вспомнит, что говорил и делал, он пожалеет?       Или хотя бы почувствует себя идиотом?       Дима ведь не любит выглядеть слабым. А я могла бы напомнить ему.       О том, как он говорил со мной о любви.       О том, как он поцеловал меня на ночь.       Он не сдержался.       Пошёл на поводу у своего… мужского начала.       Поддался бесконтрольному желанию.       Ведь так?       Эти рассуждения показались мне почти комичными — и на секунду стало легче.       Но живот уже не просто ныл. Боль нарастала, расползаясь вверх, под рёбра.       Я пыталась закрыть глаза. Уткнулась лицом в прохладную подушку.       Потом всё-таки дошла до ванной — умылась, надеясь хоть немного унять тошноту.       Не помогло — становилось только хуже.       Я чувствовала: ещё немного — и меня вывернет наизнанку.       И, может быть, я не была бы против… но этого не происходило.       Я просто сидела на холодном кафеле у раковины, уже не соображая, сколько прошло времени.       Тошнота не отпускала. Боль не отпускала. Тело словно застряло в этом состоянии — не давая ни облегчения, ни конца.       В какой-то момент я поняла: сама я не справлюсь.       Мне нужно что-то. Таблетки. Любое лекарство.       Мне нужно к нему. К Диме.       Пошатываясь, я поднялась на ноги.       Меня уже знобило — кажется, к физическим мучениям добавился ещё и жар.       Я вышла из комнаты, цепляясь пальцами за стену, и пошла искать Диму.       Он оказался там же, где я его и оставила. На кухне.       Полулёжа на диване, он смотрел телевизор без звука — просто сменяющиеся картинки, не более.       На полу, рядом, стоял стакан с виски.       Очередной.       Сколько же ему нужно, чтобы наконец отключиться?..       Когда он заметил меня, его лицо тут же изменилось. Он нахмурился и быстро сел ровнее.       — Соня? Ты чего не спишь?       Я остановилась у входа, облокотившись о косяк двери.       — Мне… мне очень плохо, — выдавила я.       И сразу же согнулась пополам.       Живот скрутило так резко, что потемнело в глазах.       Дима оказался рядом сразу.       Он подхватил меня и заставил выпрямиться.       Его прохладные пальцы коснулись моего влажного лба.       — Да у тебя температура, принцесса, — сказал он. — Ты вся горишь.       — Нет… — ответила я, с трудом дыша. — Меня тошнит. Болит… под рёбрами…       Слова давались с усилием, ломались на вдохах.       Он выслушал меня внимательно, не перебивая.       И почти сразу принял решение:       — Поедем в больницу.       Его пальцы убрали прилипшие ко лбу пряди.       Он коротко выдохнул — будто раздражённо. Или… напряжённо.       Я не могла понять. Да и не пыталась.       Мне было слишком плохо, чтобы анализировать его поведение.       Но я всё равно удивилась.       Он выбрал… правильно.       Даже гуманно?       Хотя ещё минуту назад я, если честно, побаивалась выйти из комнаты.       Боялась просить у него помощи.       Слишком хорошо зная, каким он бывает — холодным, жёстким, непробиваемым — я всерьёз опасалась, что моя слабость его только разозлит.       Вряд ли моя внезапная немощность входила в его планы.

***

      Спустя двадцать минут я уже была в частной клинике.       Сидела на небольшом диване у стойки ресепшен, с трудом удерживаясь в вертикальном положении.       К счастью, клиника оказалась совсем рядом с домом Димы.       И это действительно было спасением — потому что с каждой минутой мне становилось хуже.       Боль накатывала волнами. Тошнота не отпускала ни на секунду.       И пока я пыталась сдержать слёзы, Дима разговаривал с администраторами.       Я улавливала только обрывки.       — Пищевое отравление. Острые боли, температура, — ровно говорил он. — Её нужно осмотреть сейчас.       Пауза.       — Документы оформите позже. Сначала врач.       Ему что-то ответили — сдержанно, но упрямо.       Что-то, что явно ему не понравилось.       Потребовались мой страховой полис. И паспорт.       Дима чуть склонил голову, будто вслушиваясь.       А потом его голос стал тише.       И… опаснее.       — Вы правда сейчас будете обсуждать бумаги… вместо того, чтобы заняться ей?       Секунда тишины.       А затем Дима резко хлопнул ладонью по стойке.       Я машинально вздрогнула.       — Или мне нужно объяснить по-другому? — добавил он. — Просто примите девчонку. Нужные документы я привезу позже.       Я не видела его лица, но слышала, как меняется интонация.       Как исчезает даже намёк на терпение.       — Я оплачу всё. Наличными. Прямо сейчас, — добавил он жёстче. — Но если вы потеряете время — отвечать будете тоже сейчас.       После этих слов повисла короткая пауза.       Я почти физически ощущала, как люди за стойкой переглядываются.       И… уступают ему.       По крайней мере, я уже молилась, чтобы работники клиники пошли ему навстречу.       Голова кружилась. Ещё немного — и я потеряю сознание.       — Соня? — рядом со мной появился молодой медбрат. — Пойдёмте, я вас провожу.       Он помог мне подняться. Меня тут же повело в сторону.       Я на секунду взглянула на Диму. Он стоял чуть в стороне, наблюдая.       Спокойно. Сосредоточенно.       Как будто уже получил то, что хотел.       Я не понимала, останется он или уйдёт. И у меня не было сил об этом думать.       Мне нужно было только одно — чтобы это прекратилось. Я мечтала вернуться в своё обычное состояние.       Я уже даже была не против тех, других мук, которым подвергал меня Дима.       Ничто больше не казалось страшнее этой непрекращающейся боли.       — Что случилось? — спросил медбрат, ведя меня по коридору.       — Похоже… отравилась, — выдохнула я. — На дне рождения…       Он кивнул, открывая дверь в смотровую.       Дальше всё происходило быстро.       Меня усадили, измерили температуру и давление.       Задали несколько коротких вопросов — где болит, когда началось, была ли рвота.       Затем пришёл врач.       Пожилой мужчина с усталым лицом и тихим голосом.       Он осмотрел живот, уточнил симптомы — внимательно, но без лишних слов.       — Похоже на острое пищевое отравление, — сказал он. — Обезвоживание, интоксикация. Нужно снять симптомы.       Может быть, в тот момент у меня был шанс позвонить родителям.       Но я об этом даже не думала.       Я была благодарна Диме, что он не оставил меня без помощи.       Хотя… этого всего не произошло бы, если бы я не была его заложницей.       В прямом смысле этого слова.       Медбрат уже готовил систему. Мне поставили катетер в вену.       Холод раствора почти сразу растёкся по руке.       Капельница. Потом — укол от тошноты. И… постепенно стало легче.       Боль начала отпускать первой. Затем — тошнота.       Тело всё ещё было слабым, тяжёлым, но уже не казалось чужим.       Я лежала на кушетке, глядя в окно. Снаружи уже рассветало.       Свет медленно заполнял комнату, вытесняя остатки ночи.       И несмотря на это — несмотря на свет, на людей вокруг, на безопасность, которая, казалось бы, должна была прийти — я уснула.

***

      Я открыла глаза, когда почувствовала, как кто-то осторожно двигает мою руку.       Медбрат.       Он старался действовать максимально аккуратно — почти незаметно — снимая катетер и убирая капельницу, которая только что вытянула меня из тяжёлого состояния.       — Где Дима? — спросила я прежде, чем успела подумать.       Я уставилась на него.       Парень в белом халате на секунду замер, потом улыбнулся.       — Смотря какой. У нас их тут несколько. Я, например, Паша. Приятно познакомиться.       — Мой Дима, — машинально ответила я.       И тут же… поняла, что сказала.       Слово отозвалось внутри чем-то неправильным. Почти непростительным.       С каких пор я вообще беспокоюсь о том, где он?       И с какой секунды он вдруг стал «моим»?       Похоже, лекарства добрались не только до тела, но и до сознания, как-то исказив моё восприятие реальности.       — Я здесь, детка, — раздался знакомый голос. — Можешь не искать.       Дима.       — И не привыкай радоваться, — добавил он чуть тише. — Я всегда рядом.       Я ещё не могла поднять голову, но была уверена — он стоит у двери. Смотрит.       Ждёт, пока я окончательно приду в себя.       — Можете собираться, — сказал медбрат, уже убирая систему. — Врач оформил рекомендации. Там диета, препараты, режим. Постарайтесь соблюдать — отравление было сильное, может накрыть снова.       Он бросил быстрый взгляд в сторону Димы.       — Лекарства можно взять у нас на выходе.       Я медленно приподнялась, принимая сидячее положение.       Голова всё ещё кружилась, но боль отступила.       Осталась только слабость. И странное ощущение пустоты.       Теперь я увидела Диму.       Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.       Спокойный. Собранный. Слишком внимательный.       Смотрел на меня.       Мне стало неловко.       Особенно из-за этого «мой».       — Что? — выдохнула я, опуская ноги на пол. — Я больше никогда не буду есть торт. И… не приду на твой день рождения. Никогда.       Глупо. Слишком быстро.       Я тут же пошатнулась.       — Нет, — спокойно ответил он. — Это я больше не буду останавливаться с тобой в ночных забегаловках. Ради твоих «срочных потребностей в сахаре».       Пауза.       — Лично я могу прожить и без сладкого. Мне не двенадцать.       Его голос был ровным, без раздражения.       Но мне всё равно стало обидно.       Он инфантилизировал меня. Высмеивал.       — Тогда не уговаривай меня в следующий раз ехать куда-то с тобой ночью, — пробормотала я.       — В следующий раз ты просто будешь делать так, как я сказал, — так же спокойно отрезал он.       Коротко. Без нажима.       Как факт.       — Так что насчёт препаратов? — снова вмешался медбрат, будто стараясь разрядить воздух. — Мы можем собрать всё по назначению врача. В аптеке будет дороже, предупреждаю. А у нас — лучшие цены в Москве. Нет, в мире.       — Да, — сразу ответил Дима. — Всё, что есть. Упакуйте вместе с медсестрой, если можно.       И, почти не глядя на меня, добавил:       — У Сони часто случаются непредвиденные… травмы. Лучше, если под рукой будет полный набор.       Фраза прозвучала почти нейтрально. Почти.       Может быть, он шутил. Только никто не понял.       Медбрат кивнул и быстро вышел.       В кабинете стало тише.       Я опустила взгляд в пол.       Потому что знала: все мои «травмы» — это он. Его руки.       Каждая царапина на моём теле — принадлежала только ему.

***

      Мы снова вернулись в квартиру Димы.       Я уже не понимала, сколько времени прошло. И сколько раз я вообще заходила в его квартиру.       Самые тяжёлые симптомы отступили.       И всё же по инерции я время от времени касалась живота — проверяя, не вернулась ли боль.       Пока что — нет.       — Наверное, я сегодня просто просплю весь день, — сказала я, остановившись в коридоре. — Не знаю, что мне вкололи… но я даже сосредоточиться не могу. Разуться — и то тяжело.       Я слабо улыбнулась, скорее из вежливости.       — Спасибо, что помог.       Слова прозвучали тихо, но искренне.       Это было… правдой.       Да, он не заслуживал благодарности.       Но он отвёз меня в больницу. Купил лекарства. Не оставил — хотя мог.       Дима даже не отреагировал. Словно я ничего не сказала.       Он лишь коротко посмотрел на меня — оценивающе — и сразу переключился.       — Тебе и не нужно разуваться, — сказал он. Пауза. — Мы уезжаем. Сейчас. Возьми свои вещи.       Сердце будто пропустило удар.       Я не сразу поняла его требование — просто потому, что не ожидала.       Ещё минуту назад всё было иначе. Лучше.       Я расслабилась и позволила себе забыть, кто он. И этого оказалось достаточно.       Потому что стоило мне на секунду перестать держать это в голове — как он снова вернулся в своё привычное состояние: беспощадное, холодное и, вероятно, куда менее милосердное, чем поездка в больницу.       — Мне может снова стать плохо, — быстро заговорила я, путаясь в словах. — Врач сказал…       — Я сказал — собирайся, — перебил он. — Или поедешь без вещей.       Вот и всё.       Никаких объяснений. Никаких обсуждений.       Только выбор, которого на самом деле нет.       Каждый раз, когда мне казалось, что Дима не может быть настолько жестоким, — он доказывал обратное.       Глаза внезапно защипало от слёз.       Сил спорить дальше не было.       Желания снова проходить через эти бессмысленные пререкания — тоже.       И всё же внутри что-то сжалось.       Болезненно.       Когда я наконец перестану надеяться?       Когда пойму, что он не станет другим?       Его «помощь» — не благородный жест. Это просто… расчёт.       Ему не нужна слабая версия меня.       Только удобная. Управляемая.       И, может быть, он действительно считает, что я не имею права страдать — если это не он решает, когда и как.       — Соня, — произнёс он ровно. — Если ты не прекратишь ныть, ты больше не увидишь моего хорошего к тебе отношения.       Я подняла на него взгляд.       Хорошего?       Что это вообще значит в его исполнении? На что он способен?       Беспочвенные угрозы Димы только сильнее вгоняли меня в оцепенение.       Почти парализовали.       Неужели в нём не найдётся ни капли жалости?       Хотя бы на день.       Хотя бы на несколько часов — чтобы я смогла прийти в себя.       К чему эта спешка? Это упрямство, почти злое.       — Если твоё «хорошее отношение» — это что-то вроде твоего вчерашнего поцелуя… — голос дрогнул, но я не остановилась, — то мне оно не нужно. Относись ко мне тогда плохо.       Слова вырвались быстрее, чем я успела испугаться.       И только потом стало тихо.       Дима замер. Не сразу — но замер.       Он смотрел на меня, будто что-то пересчитывал в голове.       Я знала, что задела его. И сделала это специально.       — Поверь, — сказал он наконец, чуть склонив голову, — ты не хочешь проверять, что это значит.       Лёгкая улыбка. Почти незаметная.       Больше похожая на оскал.       — Что-то хуже? — выдохнула я, сама не понимая, зачем продолжаю. — Вряд ли. Хуже того поцелуя было только одно: то, что это был именно ты.       Я хотела добавить ещё кое-что.       Например, что до сих пор не могу смотреть на себя в зеркало.       О шраме на лице. О том, что он сделал со мной.       Но не успела.       Дима сделал всего один шаг ко мне.       И… ударил.       Глухо. Резко.       Ладонь обожгла щёку. Звук отозвался где-то внутри головы.       Меня повело в сторону.       Я едва удержалась на ногах. Всё вокруг на секунду поплыло.       Словно кто-то резко убрал звук. Свет. Воздух.       И… стало тихо.       Замолчала и я.       Но не потому, что решила — а потому, что больше не могла.       Как будто вместе с этим ударом во мне что-то мгновенно — и навсегда — погибло.       — Я не собираюсь с тобой разговаривать, — сказал он.       Спокойно.       Слишком спокойно для человека, который только что ударил плачущую из-за него девушку.       Или, как он сам говорит, — девочку.       — Бери вещи. Я не буду тебя уговаривать.