Закрой глаза — будет страшно

      Как быстро осчастливить человека?       Отнять у него привычное — а спустя время вернуть обратно. Как будто ничего не было.       Перебирая пакеты с покупками, которые Дима привёз для меня, я ловила себя на странной, почти болезненной мысли: как же сильно я недолюбливала свою прежнюю жизнь — дом, учёбу, эту вязкую, предсказуемую рутину.       А теперь… отдала бы всё, чтобы вернуться туда. Хотя бы на один день.       В давящей, пугающей тишине я изо всех сил старалась сохранять видимое спокойствие.       Цеплялась за любые мелочи, лишь бы не думать. Не вспоминать.       Особенно — о нём.       Что, конечно, было невозможно.       Я находилась в его доме.       Пытаясь отвлечься, я рассуждала: внизу наверняка есть кухня. И Дима — при всей своей жестокости — вряд ли оставил бы меня с пустым холодильником.       Но, хотя время уже приближалось к обеду, есть не хотелось совсем. Наоборот — подташнивало. От напряжения. От страха. И, возможно, от того самого торта, отравление которым до конца так и не отпустило.       Позже, не выдержав бездействия, я всё же решила осмотреть дом.       На свой страх и риск.       Страх — потому что мне совсем не хотелось наткнуться на что-то… по-настоящему ужасное.       Риск — потому что я не сомневалась: тот жуткий охранник, Костя, наверняка получил приказ следить за мной.       А значит, он мог появиться в любой момент.       И застать меня врасплох.       За чем угодно.       И я не считала Диму глупым.       Без всяких сомнений, он запер именно те двери, которые не должны открываться — ни мной, ни кем-либо ещё.       Так и оказалось: на третий этаж пройти было невозможно. На втором — почти половина комнат закрыта. Я без особой надежды дёргала ручки одну за другой, но ни одна не поддалась.              Когда я уже почти смирилась с провалом своей тихой «экскурсии» по зловещему дому, одна из дверей вдруг уступила.       Слишком легко. Словно… не должна была.       Я замерла на пороге, не сразу решившись войти.       Ошибка? Промах Димы? Или… ловушка?       Может, не стоит — заходить, узнавать, видеть?       Но я уже сделала шаг внутрь.       Это была спальня. И почти сразу стало ясно — его.       Пространство безоговорочно принадлежало Диме: ни пылинки, ни лишней детали, ни намёка на случайность.       Аккуратно заправленная кровать, на ней — спортивный костюм. Чёрный.       Я узнала его мгновенно. Слишком хорошо помнила — видела на нём не раз.       Невольно задержав дыхание, я сглотнула.       Казалось, само пространство помнило его движения — то, как он здесь останавливался, садился, смотрел. И теперь — смотрит.       Я резко отвела взгляд.       Нет, дело было не в неловкости и не в стыде.       Мне не было стыдно за своё непрошеное любопытство.       Я просто пыталась занять себя и не упустить шанс узнать о Диме чуть больше, чем он сам позволяет.       Потому что чем больше я понимаю, тем выше шанс не ошибиться — не сказать лишнего, не сделать того, за что придётся расплачиваться.       В этом доме ошибки могут стоить слишком дорого. Смертельно дорого.       И я не рассчитывала на побег. Не надеялась, что меня отпустят. Не верила, что Кристина так быстро начнёт искать меня или свяжется с родителями.       Сейчас уже никто не знал, где я. Даже я сама — не до конца.       Но даже если бы у меня вдруг оказались точные координаты этого места, это бы ничего не изменило. Я всё равно не смогла бы себе помочь.       Потому что, находясь здесь, я уже была внутри его мира.       А из него, кажется, не выходят.       В комнате Димы пахло чистотой. Не свежестью — именно чистотой.       Как будто здесь частенько стирали не только пыль, но и… сам факт его возможного присутствия.       Я почти сразу поняла: он бывает здесь нечасто. А может, и вовсе не остаётся на ночь.              Это предположение странно успокоило.       Если ему здесь неуютно — значит, это не его настоящее место.       И тогда я тоже здесь не задержусь. Возможно.       Я слабо верила, что от меня что-то зависит, но всё же попыталась ухватиться за рациональность, за любые осмысленные рассуждения.       Сделать хоть что-то вместо того, чтобы снова сорваться в бесполезные, унизительные слёзы.       Подойдя к кровати, я взяла его спортивную кофту и, не раздумывая, надела на себя.       Так было спокойнее. Теплее. Менее тревожно.       И, почему-то… это немного умиротворяло.       И дело было не в том, что Дима мог стать защитой — наоборот, защита мне была нужна от него самого. Просто, находясь в его вещи, я яснее ощущала границу: сейчас его здесь нет.              Значит, его власть — не абсолютна. Хотя бы на время.       Слабое утешение, почти жалкое, но другого у меня не было.       Наверное, какая-то спасительная логика сломленной жертвы.       Оглядываясь по сторонам, я подошла к прикроватному столику.       Сигареты, жвачка, какие-то таблетки без упаковки — ничего, что выбивалось бы из образа.       И если бы я не знала Диму, я бы, наверное, решила, что он самый обычный человек.       Эта мысль едва успела оформиться, как тут же рассыпалась — стоило мне выдвинуть ящик.       Пистолет.       Чёрный, тяжёлый даже на вид. Слишком реальный, чтобы сомневаться в этом.       Я резко захлопнула ящик, будто он мог отреагировать.       Сердце болезненно ударило в груди.       С детства я помнила слова отца: раз в год и палка стреляет.       А Дима ждал опасности всегда, со всех сторон, и готовился к ней так, будто она уже случилась.       Нет, оружие здесь было не на всякий случай и уж точно не для вида — оно всегда было наготове. Как и всё у него: продуманно, заранее, без права на ошибку.       Я на секунду задержалась, глядя на ящик, понимая, что внутри — шанс.       И тут же отступила.       Зачем мне пистолет?       Даже после всего — страха, угроз, этого удушающего ощущения заточения — я не смогла бы. Не сумела бы направить оружие на Диму. Пусть даже это был бы единственный выход.              Эта мысль почему-то показалась мне неприятной.       Может, потому что, получив возможность, я всё равно отказалась бы ею воспользоваться.       Отказалась бы от насилия.       Внезапно в коридоре раздались шаги — громкие, уверенные, совсем близко.       Моя хрупкая решимость продолжать обследовать спальню рассыпалась мгновенно, будто её никогда и не существовало.       Я замерла, вслушиваясь.       Кто бы это ни был — это точно не Дима.       Я сама слышала, как он уехал. Как звук его машины растворился за воротами.       Он не мог вернуться так тихо.       Да и с момента его отъезда прошло уже достаточно времени — он должен был быть далеко.       Дверь в комнату оставалась открытой, и я, с застывшим сердцем, смотрела в коридор.       Через несколько секунд в проёме появился Костя.       Я медленно выдохнула.        — О, ты здесь! — выдал он так, будто это было совершенно нормально — застать меня в спальне своего «хозяина».       В отличие от меня, его это, кажется, совсем не смущало.       Значит, мне можно здесь находиться.       Или ему просто всё равно.       Костя не внушал доверия: почти лысый, несмотря на молодой возраст. С лицом, на котором не задерживалась ни одна ясная эмоция.       Только что-то размытое, неприятное. Не злоба даже, скорее опасная пустота.       Или глупость — та самая, за которой иногда прячется готовность сделать что угодно без лишних вопросов.       Его взгляд почти сразу скользнул по мне и остановился выше, чем следовало.       Он заметил кофту.       Конечно, заметил. Вещь Димы.       — Здравствуйте, — холодно сказала я, не переходя на «ты», и скрестила руки на груди, будто это могло хоть как-то меня прикрыть.       У меня не было ни малейшего желания сближаться с ним.       Если он работает на Диму — пусть держится в рамках.       Даже здесь. Даже со мной.       И всё же… я его побаивалась.       Поэтому сделала единственное, что могла — изобразила обратное.       Будто я здесь не гость и не жертва, а кто-то, с кем стоит считаться.       Он остался стоять в дверях, не заходя внутрь.       И это не успокаивало — наоборот, создавалось ощущение, что он удерживает границу.       Точно знает, где заканчивается его территория и начинается моя.       Если она вообще у меня была.       — Дима звонил. Спрашивал, не забыла ли ты выпить свои лекарства.       Мой взгляд машинально скользнул вниз.       В одной руке у него был телефон — простой, кнопочный, старый, почти неуместный.       На поясе — пистолет.       Кажется, он был готов ко всему.       Всегда.       — Да, — коротко ответила я, а потом, будто спохватившись, добавила, стараясь, чтобы голос звучал слабее: — Но мне очень плохо. Меня тошнит… Пять минут назад даже вырвало. Можете передать ему об этом?       Костя не изменился в лице.       Шагнул внутрь, приблизился ровно настолько, насколько считал допустимым, и протянул руку вперёд.       — Он ещё на связи. Держи.       Телефон оказался слишком близко и слишком быстро.       Я невольно замялась — сердце на мгновение сбилось.       Дима… слушал?       Всё это время?       Мысль об этом прошла холодом по спине.       Его власть больше не казалась просто привычкой — она выстраивалась в систему, замкнутую, почти герметичную.       И я не была готова с ним говорить. Не сейчас.       Тем более — продолжать эту ложь о плохом самочувствии.       Но выбора не оставалось.       — Алло… — протянула я, разворачиваясь спиной к Косте.       Мне не хотелось, чтобы он видел моё лицо. Слишком рано для разоблачений.       Я и так готовилась играть во второй раз за день — почти искренний театр.       И чем дальше, тем рискованнее становилось любое неточное движение, любое слово.       К тому же сама эта навязчивая, почти педантичная “забота” Димы казалась мне неестественной. Я не верила, что он действительно переживает.       Следит — да. Проверяет — безусловно.       Скорее всего, ему было важно лишь одно: не вышло ли что-то из-под его полного контроля в его отсутствие.       — Тебе снова плохо? — спросил он сразу, без приветствий, будто уже знал ответ.       — Ага. Я даже не обедала… — тихо ответила я и тут же добавила, чуть быстрее: — Костя может подтвердить.       Возможно, это отравление было единственным, что сейчас играло мне на руку.       Если я выгляжу слабой, он, может быть, оставит меня в покое. Хотя бы ненадолго.       Но рассчитывать на это всерьёз было наивно.       — Хочешь, я верну тебя в больницу? — спокойно предложил Дима. — В нормальную. Закрытую. Без лишних людей. Там за тобой присмотрят как следует.       Он говорил ровно, почти буднично.       И именно это выдавало: такая возможность его совершенно устраивает.       Для меня же — это был худший вариант.       Потому что слово “закрытую” Дима произнёс так, будто речь шла не о безопасности, а об изоляции — полной, выверенной, окончательной.       Ещё одной форме его власти.       — Нет-нет, — быстро ответила я. — Я просто… немного пройдусь. Потом лягу спать пораньше. И всё.       Его настойчивая вовлечённость в моё “выздоровление” начинала пугать.       Как и сама перспектива оказаться в месте, откуда меня уже точно никто не вытащит.       — Можешь включить телевизор, если тебе скучно, — после короткой паузы добавил он. — Он есть в моей комнате.       Я замерла.       На долю секунды — слишком заметно для самой себя.       Он знал? Или просто предположил?       Или… здесь есть камеры?       На мгновение я всерьёз решила, что Дима видит, где я сейчас нахожусь.       В его спальне. Без разрешения.       — Ага, — коротко отрезала я, не желая развивать эту тему.       — Я поговорил с твоим отцом, — неожиданно сказал Дима тем же ровным тоном. — Если тебе станет лучше, завтра сможешь позвонить ему сама.       У меня внутри всё сжалось.       Мне отчаянно хотелось узнать, что именно он сказал моим родителям, как объяснил моё исчезновение, во что превратил правду. Но я сдержалась.       Пока — не время.       Сейчас безопаснее выражать благодарность и ровно ту степень заинтересованности, которая будет ему приятна.       — Спасибо… я очень переживала, — тихо сказала я. — Они всё ещё злятся, что я ушла из дома?       — Уже нет, — безэмоционально ответил он. — Я же сказал, что всё улажу.       Пользуясь тем, что разговор пока держался в относительно спокойном, почти дружелюбном тоне, я осторожно добавила:       — Приезжай пораньше, ладно? Я хотела с тобой поговорить… — я невольно обернулась к двери. Костя всё ещё стоял там. — Это важно.       Он понял.       Через пару секунд отступил и исчез из проёма, оставляя меня одну.       — О чём? — спросил Дима, и в его голосе впервые мелькнуло внимание.       Не мягкость. Заинтересованность.       Сосредоточенная, холодная — как к чему-то, что может оказаться полезным.       Возможно, он всё ещё делал мне поблажки, списывая происходящее на моё состояние.       Хорошо бы он вспомнил об этом прежде, чем ударил меня сегодня утром.       — Я не хочу возвращаться домой, — сказала я, срываясь чуть сильнее, чем планировала, и сделала паузу.       Он не перебивал. Ждал.       — Папа… как-нибудь переживёт. А мама… — я запнулась, — она всё равно не хочет обо мне заботиться. Не так, как… ты.       Слова звучали неправильно. Почти дико. Даже для меня самой.       Но Дима молчал.       А это значило, что он слушает.       — У тебя снова температура поднялась, детка? — наконец произнёс он.       Сухо. Почти равнодушно.       Как будто не поверил. Но отметил.       — Нет, — упрямо ответила я. — Просто такие разговоры… не для телефона. Когда ты приедешь, я скажу нормально. Сформулирую лучше.       Короткая пауза.       — Хорошо, — перебил он. — Тогда увидимся.       Он не попрощался — просто сбросил вызов. Слишком быстро.       Я осталась стоять с телефоном в руке, чувствуя, как внутри поднимается холодное, неприятное ощущение.       Либо я его разозлила — потому что мои слова, какими бы они ни были, не были правдой, и он это почувствовал.       Либо… ему не понравилось, что он не может сейчас быть здесь. Не может приехать и оказаться рядом со мной как можно быстрее.

***

      На электронных часах, стоявших на тумбочке у кровати, уже было одиннадцать вечера.       За весь день я не сделала ровным счётом ничего — если не считать ужин.       Хотя омлет вряд ли можно было так назвать.       На всякий случай я приготовила порцию и для Димы.       Скорее всего, он поел где-то в городе, без меня.       Но мне хотелось, чтобы он заметил: я стараюсь хоть немного ему угодить — это казалось… безопаснее.       Костя больше не появлялся, Дима тоже не звонил.       И я, проигнорировав его совет, оставалась в своей новой комнате с открытой дверью — лежала на кровати, бездумно глядя в потолок.       Взгляд цеплялся за лепнину: вычурную, тяжёлую, неуместную.       Как будто кто-то очень хотел выглядеть богаче, чем был на самом деле, и перестарался.       Хотел жить почти во дворце — а получилось что-то карикатурное, нарочито показное.       Интересно, это выбор Димы или дом достался ему уже таким — с чужими попытками казаться лучше?       Тишину резко прорезал звук шин у ворот. Кто-то заехал на территорию.       Нет. Не кто-то — Дима.       Я мгновенно поднялась с кровати.       Как его встретить?       Я начала ходить по комнате, не находя себе места.       Лежать — нельзя, это слишком расслабленно, почти демонстративно уязвимо.       Сесть за стол с журналом — наигранно.       Я остановилась, растерянно огляделась и в итоге выбрала окно.       Да, так лучше: стоять, чуть отвернувшись, выглядеть задумчивой, немного усталой — но не испуганной.       Хотя внутри уже поднимался знакомый, парализующий страх.       Нет, я была в ужасе.       И скрыть это до конца вряд ли получилось бы.       Но я должна была выглядеть иначе.       Для него.       Я сама не до конца понимала, на что рассчитываю, но время уже пошло.       Сначала Дима задержался у ворот с Костей.       Потом на этаже раздались шаги, затем его голос — он говорил по телефону спокойно, даже немного громче, чем следовало, и, судя по звуку, уже в своей спальне.       Я замерла, вслушиваясь, и только острее ощущала тревожную нестыковку происходящего: он вовсе не спешил ко мне.       На мгновение внутри даже мелькнуло что-то похожее на разочарование — глупое, неправильное, от которого стало только неприятнее.       Значит, я снова придумала себе лишнее. Снова решила, что он может торопиться… из-за меня. Что он вообще способен на что-то вроде тревоги или участия.       Когда я уже начала уставать стоять у окна, Дима наконец вошёл в комнату.       — Почему ты не спишь? — спросил он с порога. Я всё ещё стояла к нему спиной. — И почему дверь нараспашку? — добавил он следом, сразу отмечая деталь, которая ему не понравилась.       — Я хотела с тобой поговорить. Я бы не смогла уснуть… — тихо ответила я, почти намеренно заставляя его прислушаться.       Я развернулась.       Дима стоял, облокотившись о стену, и смотрел на меня с тем особым вниманием, в котором не было ни спешки, ни раздражения — только холодный интерес.       Даже некоторая расслабленность, непривычная для него.       Руки в карманах спортивных штанов, бежевый костюм Nike, лёгкая щетина — и что-то в нём было иным, не выстроенным, не подчёркнуто выверенным.       Словно он больше не пытался играть передо мной свою зловещую роль.       Или просто не считал нужным.       — Говори, — коротко сказал он. — Я слушаю.       Он смотрел слишком пристально. Настолько, что любое неосторожное слово могло выдать меня сразу.       И всё же я начала говорить, заранее понимая, что это прозвучит как нечто вымышленное, во что нужно заставить поверить хотя бы его.       Мне даже стало немного не по себе.       Потому что в каждой выдумке всегда есть то, что делает её опасной — правда, спрятанная слишком близко к поверхности.       — Может быть, я плохо перенесла твою жестокость… но она заставила меня кое-что понять, — сказала я, опуская взгляд в пол и делая паузу.       — Продолжай, — спокойно отозвался он.       Его взгляд ощущался почти физически.       Но я уже привыкла к этому чувству — или убедила себя, что привыкла, — поэтому снова подняла глаза. Возможно, лишь слегка смутилась.       — Мне не стоило так резко отталкивать тебя. Отказываться от нашего общения. Я просто… бежала от себя. Вот и всё. Потому что чувствую себя недостаточной. Ненужной. Совсем никому.       Я сделала короткую паузу, намеренно ослабляя голос.       — И мне не хватает внимания родителей. Никогда не хватало.       Я не рассчитывала, что это действительно сработает… но что-то внутри всё же дрогнуло, откликнулось.       Словно я сама начинала верить в то, что произносила. Словно впервые принимала какую-то свою неочевидную уязвимость — и обнажала её перед ним.       Повисла тяжёлая пауза.       Даже Дима отвёл взгляд — на мгновение, почти незаметно.       Не отреагировал, скорее анализировал, взвешивал каждое моё слово.       И только потом уголок его губ чуть дрогнул в улыбке.       — Ты нашла в этом доме книгу по психологии? — произнёс он с лёгкой издёвкой.       Я сделала шаг от окна, медленно двинувшись вглубь комнаты, и остановилась ближе к центру.       — Нет, — ответила я максимально ровно. — Ты дал мне это внимание, Дима. То, в котором я нуждалась всё это время. Пусть и в таком… беспощадном виде.       Я выдержала паузу, заставляя слова звучать устойчивее.       — Поэтому я не хочу возвращаться домой. Теперь я знаю, как бывает. Знаю, что может быть иначе. Лучше.       Дима заметил это почти сразу — что я больше не сокращаю дистанцию. И вместо того чтобы ждать, сам двинулся ко мне.       Спокойно. Уверенно.       Несколько шагов — и он уже рядом.       — Какой небывалый трагизм… Мамочка и папочка так и не полюбили бедную Соню? — тихо сказал он, склоняясь к моему уху. — Я сейчас расплачусь.       Он выпрямился и посмотрел мне в глаза.       Я едва заметно вздрогнула — но не отступила.       Заставила себя остаться на месте.       — Я знаю, что ты никогда не станешь моей семьёй, — сказала я тише, чем планировала, — но… можно я останусь с тобой? Навсегда. Правда. Пожалуйста.       На секунду в его лице мелькнуло что-то нечитаемое.       Потом он спокойно ответил:       — А разве у тебя есть выбор?       Его ладонь легла мне на щёку — почти небрежно, как жест, отработанный до автоматизма.       Он поправил кофту на моих плечах — слишком большую, чужую, его — и только потом, с едва заметной усмешкой, добавил:       — Ты всё-таки смотрела телевизор в моей комнате? Ай-я-яй…       Я не ответила.       И не сняла его кофту — намеренно. Он это заметил.       — Ну… так что? — продолжила я, игнорируя его вопрос. — Я… я пришла к верному решению? Я могу… принадлежать тебе?       Он коротко усмехнулся.       Но в этой реакции не было одной лишь насмешки — в ней проскользнуло что-то другое, более настороженное.       Он глубже вдохнул — я это услышала. Почувствовала.       Как будто мои слова задели не только его разум, но и что-то глубже.       И куда более опасное.       Дима снова положил ладонь мне на щёку — уже иначе, увереннее.       Не касаясь, а удерживая.       — Я дам тебе всё, что ты захочешь, — сказал он наконец ровно, слишком серьёзно.       По моей коже сразу побежали мурашки.       Так я понимала — он сейчас не шутит.       — Но и взамен потребую того же, — добавил он уже жёстче, почти обрывая. — Дисциплины.       Я сразу поняла, что он имел в виду не это слово.       И он знал, что я поняла.       Это означало подчинение. Полное. Безусловное.       Возможно, Дима просто не счёл нужным пугать меня напрямую. Или не видел в этом необходимости. Если ему вообще было дело до того, как он звучит.       Но в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто, что невозможно было перепутать — тёмное, сдержанное удовлетворение.       Как будто он уже получил то, к чему стремился.       Моё согласие.