47. Услуга.
26 июля 2023 г., 16:20
Врать легко — до тех пор, пока не начинаешь понимать: если подобная мысль вообще пришла в голову, значит, у неё уже есть причина. Пусть даже надуманная.
Значит, ложь никогда не возникает из пустоты — где-то внутри неё уже существует собственный, пусть и искажённый, сценарий.
И как бы абсурдно я сейчас ни звучала в своих откровениях, Дима вряд ли сочтёт меня сумасшедшей. В конце концов, сам он едва вписывается в представление о нормальности. И уж точно — о человечности.
А если вспомнить всё, что он говорил раньше, моя тема… моя уязвимость, мои родители, это постоянное ощущение нехватки опоры — скорее всего покажется ему не случайной. Почти правильной. Удобной.
Ему это даже может понравиться.
Не как признание — как подтверждение его роли.
Но я понимала и другое: при всей своей настойчивости он вряд ли действительно захочет брать за меня ответственность. Согласиться с моим желанием не возвращаться домой, оставить меня рядом — да, легко.
Но только до тех пор, пока это не потребует реальных последствий.
Дальше неизбежно придётся решать мои проблемы не словами, а действиями.
Дима слишком привык к своему миру — выстроенному, подконтрольному. И вряд ли захочет выходить за его пределы ради меня. Менять в нём что-то существенное.
Или… чего он вообще добивается? Чего хочет?
Мне всё чаще казалось, что его цели не просто туманны — они смещены, будто оторваны от привычной логики. Он действует не из расчёта, а из внутреннего импульса, который давно перестал сверяться с реальностью.
И, если честно, какой смысл удерживать меня здесь так долго?
Это не может продолжаться бесконечно.
Возможно, власть и деньги уже сделали своё — исказили его восприятие. И потому границы, которые он проводит, становятся всё жёстче, а требования — всё более крайними, почти безразличными к последствиям.
И, наверное, он сам этого не замечает.
А если и замечает — рядом просто нет никого, кому бы он мог об этом сказать.
Уязвимость — не его язык.
— В общем… — тихо сказала я, отводя взгляд, — я договорилась с собой и поняла, что не против остаться. Здесь. С тобой. Навсегда. Но… я знаю, как это обычно заканчивается.
— Как? — перебил Дима, не отводя взгляда.
Он смотрел так, будто уже заранее знал мой ответ — и потому позволял мне договорить лишь формально.
Мы встретились глазами.
— Очень просто. И очень плохо, — ответила я. — Я тебе доверюсь. Останусь. А потом… всё закончится.
Собственные слова звучали странно, почти нелепо — особенно здесь, рядом с ним.
Потому что именно он держал меня рядом. И именно от него зависело, когда это «потом» станет реальностью.
Если он захочет — он не просто разрушит мою жизнь. Он оборвёт её.
И от этого становилось ещё страшнее: стоять напротив человека, который может стать твоим концом, и пытаться говорить с ним о морали, о границах, о том, что, возможно, для него вообще не существует.
— Тебя должно беспокоить не это, — отрезал Дима.
Несмотря на свою эгоистичную самоуверенность, он, похоже, всё же не ожидал от меня таких радикальных выводов. Я слишком рано перескочила к финалу. Минуя всё, что ещё должно было произойти между нами, сразу оказалась в конце.
Наверное, в этом и была моя настоящая цель. Конец с Димой — в любой форме.
И как можно скорее.
— А что тогда меня должно беспокоить? — спросила я.
Вообще-то, он был прав.
Наше возможное расставание — если оно вообще когда-нибудь станет возможным — должно было бы стать облегчением. Тем, чего стоит ждать.
Но вместо этого я говорила с ним так, словно передо мной стоял обычный человек. Просто парень.
Я решила идти до конца — говорить прямо, внимательно слушать его и доводить каждую мысль до предела. До той точки, где она перестаёт быть безопасной.
Дима усмехнулся и убрал руки с моих плеч.
— То, что ты можешь передумать. Внезапно, — он сделал короткую паузу. — А обратного пути уже не будет. Я его тебе не оставлю.
Сердце на мгновение сбилось, но я не подала виду.
Хотя почти не сомневалась — он это заметил.
Мне нужно было вернуть разговор в нужное русло.
В удобную для него картину — мою уязвимость, потребность, отсутствие выбора.
— Дима… — я глубже вдохнула и посмотрела на него так же пристально, как он на меня. — Я не хочу жить с разбитым сердцем.
Он рассмеялся.
Коротко. Почти искренне.
Конечно, его это забавляло. Не я — сама идея.
То, что я уже допускаю эту зависимость, эти будущие чувства.
Возможно, он уже представил, как это будет выглядеть.
— Прости, — тут же оборвал он смех, и его ладонь легла мне на щёку. — Просто давно не слышал этой фразы. Кажется, ещё со школы. — Он чуть склонил голову, будто заново меня оценивая. — Не переживай. Мне будет сложно разбить твоё хрупкое сердце, Соня… потому что я не собираюсь брать его в руки.
Я на мгновение растерялась.
Это было ожидаемо — и всё же выбило почву из-под ног.
Если не сердце… тогда что?
— И ты слишком далеко забегаешь, — добавил он уже мягче, почти спокойно, разглядывая мою реакцию. — Для начала научись принимать то, что я даю.
Он сделал паузу, убирая руку.
— Без лишних вопросов. И, желательно, с благодарностью. В удобное для меня время. Это меня устроит.
Дима сделал шаг назад, развернулся к кровати и одним резким движением сдёрнул покрывало, отбрасывая его на кресло.
Я замерла.
Мысль вспыхнула мгновенно — слишком очевидная, слишком ожидаемая.
— Не паникуй, — прозвучал его голос, спокойно, почти равнодушно, словно он и правда видел меня насквозь. — Я не собираюсь с тобой спать. Просто уложу тебя. И всё.
Он повернулся ко мне.
— А о твоём сердце поговорим в другой раз… если тебя это действительно так волнует.
Короткий взгляд. Едва заметная улыбка.
— Пора спать.
***
Вопреки всему происходящему, я не могла поверить своему внезапному, почти нелепому чувству облегчения. Дима — как он уже не раз давал понять — не собирался со мной спать. И, как ни странно, он сдержал слово. И я была до смешного благодарна именно за это. Потому что знала: такого насильственного пересечения границ я бы просто не пережила. Не выдержала бы. Ни при каких условиях. Ни при каком исходе. Наверное, у него действительно был какой-то свой… принцип. Свой извращённый предел в вопросе близости. Непохожий ни на что, что я могла бы представить. Что-то совсем другое. Я не знала, что именно им движет — и не хотела знать. Как он это для себя объясняет. Планирует ли вообще когда-нибудь перейти эту грань. Мне было проще не думать об этом. Потому что стоило представить всё чуть яснее — и я бы погибла. Дима не вызывал во мне отвращения — не полностью. Но сама мысль о физической близости с ним — да и, если быть честной, с кем-либо — вызывала почти животный страх. Меня начинало мутить. Становилось по-настоящему страшно. Он был взрослым мужчиной — и от одного этого факта внутри всё сжималось. От невозможности это принять. И от того, во что это могло бы превратиться. Тем более что я уже догадывалась: в случае с Димой всё было бы иначе. Жёстче. Хуже. С какими-то своими правилами, о которых не говорят вслух. Постепенно я начала понимать: его не интересует близость в привычном смысле. Это было несложно заметить. Его интересовало иное. Контроль. Полное, бесспорное подчинение. Не тело — поведение. Реакции. Зависимость. Что-то тревожно-спокойное было в этом. Как будто он не спешил брать, потому что куда важнее было сначала… приручить. Уложить. Оставить на месте. И убедиться, что я останусь там сама. Перед тем как выйти, Дима молча проследил, чтобы я легла и укрылась — не как просьба, а как часть установленного им порядка. Он выключил свет не сразу: сначала оглядел комнату, будто проверяя, не осталось ли в ней чего-то лишнего. Только потом щёлкнул выключателем. Без слов. Без прощания. И в этом было что-то неправильное — но странным образом… не унизительное. Я чувствовала себя не столько жертвой, сколько чем-то другим. Игрушкой. Может быть, домашним существом, за которым следят — не из заботы, а из желания обладать. И, возможно, это было хуже. Но в тот момент мне казалось иначе. Если ему действительно не нужно ни моё тело, ни мои чувства — значит, я почти в безопасности. Разве этого мало? Пусть играет в кого угодно. В хозяина. В спасителя. В того, кто решает. Пусть. Если это всё, чего он хочет — я переживу. Научусь с этим жить. Я закрыла глаза почти сразу. Сон пришёл неожиданно быстро — без привычного напряжения, без страха. С чем-то, похожим на утешение. И прежде чем окончательно провалиться в темноту, я успела подумать только одно: я почти спасена.***
Утро снова оказалось дождливым. Я проснулась от резкого раската грома — он прозвучал совсем близко, будто прямо за окном. На электронных часах было шесть утра. Слишком рано, но уснуть уже не получилось — мысли о моей новой реальности вернулись мгновенно. Хотелось поскорее встать, принять оставшиеся лекарства, сделать чай… и поговорить с Димой. Я всё ещё помнила о его обещании дать мне возможность позвонить папе. И хотя не знала, связывался ли он с ним вообще и что именно сказал, всё равно ждала этого момента с почти болезненным нетерпением. Вместе с голосом папы я могла получить хоть какое-то подтверждение: всё не так безнадёжно, как кажется. Что Дима, вопреки своим угрозам — и даже моим собственным словам о готовности остаться, — всё-таки отвезёт меня домой. Потому что это… разумно. Всё остальное — нет. Любой другой вариант — безумие. Проходя мимо его спальни, я заметила, что дверь по-прежнему закрыта. Значит, он спит. Эта мысль показалась почти невероятной. Я никогда раньше не видела Диму в таком состоянии — обычном, почти уязвимом. Спящим. Как все. Выходит, он всё-таки человек. А не нечто «сверх», кем так настойчиво пытается казаться. На кухне было темно — слишком рано и пасмурно, — пришлось включить свет, чтобы найти чай и поставить воду. Простые, знакомые действия неожиданно успокаивали, упорядочивали мысли. И если не смотреть по сторонам, можно было почти представить, что я дома. — Доброе утро, мисс! — раздалось вдруг за спиной. Я вздрогнула и выронила пачку с чаем. Обернувшись, увидела Костю — он стоял в проёме. Я быстро собралась, заставила лицо оставаться спокойным. Почти равнодушным. Кем он меня считал — я не знала. Как и то, что ему вообще известно. Но точно не хотелось выглядеть в его глазах запуганной девочкой. Пусть думает что угодно — что я одна из «своих», что я просто очередная девушка Димы. Даже если на одну ночь. Мне было всё равно. Лишь бы он меня не трогал. — А вы тоже здесь завтракаете? — спросила я, быстро собирая рассыпавшиеся пакетики обратно в коробку. — Нет, — коротко ответил он, не сводя с меня взгляда. — Мне не положено. Я принёс доставку для Димы. Только теперь я заметила в его руках небольшую плоскую коробку — слишком аккуратную, больше похожую на футляр или кейс, чем на что-то бытовое. Сердце неприятно сжалось. Посылка. Для него. Я, конечно, не стала бы открывать её при Косте. И уж точно — без разрешения Димы. Это было слишком явно за пределами дозволенного. Но сама мысль уже появилась — быстрая, неотступная. Открыть. Посмотреть. Узнать хоть что-то. — Оставьте на столе, — сказала я, делая вид, что занята кружками. — Дима сейчас в душе. Он скоро спустится. Ложь прозвучала слишком легко. — Как скажешь. Он поставил коробку на стол и, не задавая лишних вопросов, вышел — так же тихо, как появился. Я осталась одна. И коробка — тоже. Подождав ещё немного, я почти бегом направилась к столу. Меня тянуло к этой посылке — не столько любопытство, сколько навязчивая потребность понять хоть что-то о Диме. В руках коробка оказалась неожиданно лёгкой. Внутри явно было что-то небольшое — скорее бумаги, чем какая-то вещь. Я на секунду замерла, прокручивая в голове возможные последствия своего следующего шага. Что, если Дима застанет меня за этим? Фактически — это его вещи, его доставка, и я не имела никакого права их трогать. Даже если он сам создавал иллюзию, будто всё вокруг — для меня, это не давало мне ни свободы в действиях, ни допуска к его личным делам. Это была бы не просто оплошность или дурной тон, а вторжение в его территорию — за которое он вполне мог меня наказать. Но тут же я нашла для себя оправдание — почти готовую версию, которую можно будет произнести вслух. Я могла сказать, что решила: это очередная покупка для меня. В конце концов, Дима уже завалил меня подарками — нужными и не очень. Логично было бы предположить, что он просто что-то упустил и решил докупить. Доставка из магазина. Ничего особенного. Почти убедительно. Эта мысль и стала моей опорой. Этого объяснения хватило, чтобы продолжить. Словно заключив с собой тихую, но окончательную сделку, я ещё раз покрутила коробку в руках — и, не выдержав, начала срывать скотч. Пальцы дрожали, движения были резкими, нетерпеливыми. Я не до конца понимала, зачем это делаю. Просто знала: другого шанса может не быть. Если внутри что-то важное — я должна увидеть это сейчас. Картон поддался быстро. Внутри лежал плотный конверт — слишком официальный, чтобы быть чем-то случайным. Документы. Сердце неприятно сжалось. Я уже зашла слишком далеко. Вернуть коробку в прежний вид было невозможно — следы останутся. Но пугало не это. Пугало то, что я могу сейчас увидеть. Я осторожно достала бумагу и, почти не давая себе времени подумать, начала просматривать текст. Глаза скользили по строкам быстро, цепляясь за сухие юридические формулировки. Несколько листов составляли один документ. Договор дарения. С нотариальным удостоверением. С подписью. С его именем. Я наткнулась на ключевые строки почти сразу. Квартира — с точным адресом. Банковский счёт — с номером. Автомобиль — с указанием марки и регистрационных данных. Дальше шёл стандартный текст: порядок передачи, подтверждение безвозмездности, согласие сторон… И затем — моё имя. Полностью. Чётко. Как у того, кому это всё предназначалось. Сердце резко ускорилось, отдавая в висках. Я перевернула страницу. «Переход права собственности осуществляется с момента государственной регистрации. Даритель вправе отменить дарение до указанного момента в случаях, предусмотренных законом.» Я читала уже медленнее, цепляясь за каждое слово. Чувствуя, как смысл начинает складываться во что-то тревожное. «В случае невозможности принятия дара одаряемым (в том числе при утрате с ним связи, отсутствии сведений о его местонахождении, смерти либо признании безвестно отсутствующим) настоящий договор считается неисполненным.» Фраза была, наверное, стандартной. Из тех, что просто пишут в подобных бумагах. Я не до конца понимала, что именно она означает — только улавливала общий смысл: если со мной что-то случится, если я… исчезну или не смогу принять это всё — тогда ничего не будет. Никакого перехода, никакого “подарка”. Наверное, это можно было бы как-то объяснить. Спокойно. Логично. Но здесь… это звучало иначе. Как условие. Как... угроза. Я не дочитала. Листы выскользнули из пальцев и упали на пол. На секунду стало трудно дышать. Я машинально ухватилась за спинку стула, чтобы не потерять равновесие. Что это вообще значит…? Дарственная. На меня. С таким внушительным перечнем. И с настолько серьёзными формулировками. Словно всё, чем владел Дима, он заранее собирался отдать мне. Словно, пока я боялась своей возможной гибели… он уже предусмотрел её. И свою — тоже, если понадобится. Это и напугало меня сильнее всего — те строки, где я могла… исчезнуть. Стать безвестно отсутствующей. Или не дожить до момента, когда всё это вообще вступит в силу. И от этой мысли, почти детской, нелепой — но слишком навязчивой — внутри похолодело: неужели это и есть то, что он предусмотрел с самого начала… чтобы я просто исчезла? Чтобы он мог к этому привести. Если решит. До этого момента я всё ещё пыталась верить, что понимаю масштаб происходящего. Что это — просто странная, жестокая игра Димы, у которой есть границы. Но сейчас… Я впервые ясно почувствовала: я не понимаю ничего. И, возможно, мне никогда не стоило пытаться это сделать. Я ещё не успела поднять с кафельного пола рассыпавшиеся листы бумаги — только присела, как в комнате снова раздался голос за спиной. Но на этот раз — не охранник. Дима. — Привет, — коротко произнёс он. Я мельком обернулась: он стоял в дверях. Его взгляд был взвешенным, внимательным, почти оценивающим — он скользнул по мне, по бумагам на полу, по моим рукам. — Вижу, тебе уже лучше. Рад. Я не могла обернуться полностью и встретиться с ним взглядом. Перед глазами всё ещё стояли строки из документа — они не давали нормально дышать. Я лишь услышала, как он двинулся ко мне. Спокойно. Без спешки. Уверенные шаги — всё ближе. Он подошёл и одним движением поднял с пола документы. Несколько секунд молча просматривал их — сначала внимательно, потом с равнодушной, почти отсутствующей улыбкой. — Прости… я подумала, это для меня, — выдавила я почти беззвучно, не поднимая глаз. Всё, что я видела — его ботинки. Чёрные, массивные, слишком тяжёлые для этого дома в целом. И мои слова должны были прозвучать наивно. Почти глупо. Как оправдание, которое уже ничего не меняло. Но голос предал — дрогнул. Слёзы уже текли по щекам. «…утрате связи… отсутствии сведений о местонахождении…» Угрожающий смысл прочитанного бился внутри, не отпуская. Дима, будто происходящее его не касалось, лишь пожал плечами: — Ты права. Это для тебя. Он отложил бумаги на стол и оказался совсем рядом. Сел на корточки — слишком близко. Его руки коснулись моего лица почти ласково. Он провёл большим пальцем по щеке, стирая слёзы так, будто не имели значения ни они, ни мой страх. — Просто ты слишком рано это увидела. Беда, — он сделал паузу, наблюдая за мной. — И что мы теперь будем с этим делать? Последняя фраза прозвучала тише. И от этого — опаснее. Улыбка с его лица исчезла. Я резко вдохнула, пытаясь собраться: — Я правда ничего не поняла, Дима… я не успела… — слова путались. — Я почти не читала. Честно. Но он уже не слушал. Его рука скользнула к моим волосам и сжалась, заставляя поднять голову. Я дёрнулась, инстинктивно пытаясь отстраниться, но хватка только усилилась. Он притянул меня ближе — и мы оказались лицом к лицу, расстояние исчезло полностью. — Всё ещё хочешь узнать, как я разобью тебе сердце? — тихо произнёс он, глядя прямо в глаза. — Очень просто. Я его остановлю. Если ты продолжишь лезть туда, куда я не просил. Он отпустил меня резко. Я не удержалась и болезненно опустилась на пол у его ног. Воздух будто выбило из груди. Ни крика, ни звука — даже страх не успел оформиться до конца. Я просто застыла, не понимая, что именно сейчас произошло. Медленно подняв взгляд, я увидела его сверху. Он смотрел. И в его глазах не было ни злости, ни жалости — только холодная, выверенная пустота. — Не знаю, как ты вела себя дома, — произнёс он ровно, — но здесь решения принимаю только я. Пауза. — Перед тем как открыть что-либо — ты спрашиваешь у меня разрешение. Хочешь выйти, поесть, лечь спать или просто встать с места — тоже. Сначала спрашиваешь. Он чуть наклонился, удерживая мой взгляд. — Даже если тебе кажется, что это не нужно — ты всё равно спрашиваешь. А потом я решаю, нужно ли это было. Пауза снова. — Тебе ясно? Последнее слово прозвучало резко, как приказ, почти на грани крика. Я невольно вздрогнула. — И чем быстрее ты это усвоишь, тем проще нам будет сосуществовать. Он выпрямился, будто разговор был завершён. Достал сигареты и закурил. Его взгляд скользнул по столешнице, остановившись на чае, который я так и не успела заварить. — Я предпочитаю кофе. Сделай, — сказал он ровно. — И запомни, Соня: теперь нет такой услуги, которую ты не сможешь мне оказать.
