Закрой глаза — будет страшно

POV Дима

      Я никогда не умел извиняться. И ни в теории, ни на практике учиться этому не собирался.       Просто не хотел.       Не хочу. И не захочу.       Тратить время на раскаяние — значит попросту его терять. Почти по-идиотски. Это занятие по определению бессмысленно.       Возможно, именно поэтому я не умел и прощать: шансы — да, но не более.       Это рационально. Прощение же всегда избыточно.       И всё же даже этот принцип в какой-то степени изменила Соня.       Разумеется, сама того не осознавая.       Даже не догадываясь. Не предполагая ни на секунду своего возможного влияния на меня.       Иногда мне казалось, что эта девчонка вообще-то не слишком сообразительна — по крайней мере, такое впечатление сложилось сначала.       Но в этом и заключалось её преимущество: качество, которое удивительно точно сочеталось с моими недостатками.       Я до сих пор не просчитал, к чему именно это приведёт, но в ту ночь, остановившись в отеле в Санкт-Петербурге, я впервые почти нарушил собственный план. Поддался тому, что обычно держу под контролем — тому, что живёт во мне как беспринципный импульс.       Впрочем, по порядку.       Несмотря на своё чёткое мнение о том, что должна претерпеть от меня несчастная Соня и какую бы роль я ей ни отвёл, я не собирался обращаться с ней так, как обращался бы с кем-то другим — без колебаний, без пауз, не раздумывая.       В каком-то смысле я был готов дать ей выбор.       Не самый справедливый, разумеется — скорее иллюзию контроля.       Наша связь остаётся неизбежной — это не обсуждается. Но теперь она перестанет быть для неё полностью односторонней. У Сони появится стойкое понимание, что её усилия в мою сторону имеют значение.       Точнее, после моего предложения она хотя бы перестанет чувствовать себя окончательно сломанной: униженной, раздавленной — хотя именно к этому состоянию я её и подводил.       Последовательно и намеренно, и продолжаю это делать.       Почему же я решил изменить это положение? Ведь её уязвимая позиция была мне удобна.       Всё достаточно просто: Соня постоянно и излишне хаотично двигалась в пространстве — без цели, без понимания, к чему всё идёт. А человек, у которого нет даже ощущения вероятности что-то получить, рано или поздно перестаёт двигаться вовсе.       Я это учитывал.       Поэтому был уверен: она оценит моё решение. Мою, если угодно, щедрость.       Хотя на самом деле это не было предложением — я просто изменил правила.              Если бы моим желанием был всего лишь секс, я бы уже давно его осуществил.       И это гарантированно, без всяких сомнений.       Поэтому, находясь ночью в номере отеля наедине с ней, я не до конца понимал, почему мой взгляд — внимательный, цепкий — раз за разом возвращается к Соне. Почему руки с таким упрямством тянутся к её коже. И что именно во мне требует заставить её произнести определённые, нужные мне слова — те, которые я так хотел услышать.       Разобраться в этом до конца я не пытался.       Получить от уже донельзя напуганной мною девчонки что-то, кроме эмоций, было сложно.       Она была слишком зажата, слишком подавлена мной, чтобы давать что-то осмысленное. Тем более — физическое.       Впрочем, этого было достаточно. Мне и так подходило.       Особенно в сочетании с холодным виски, который я медленно пил, устроившись в кресле и наблюдая за ней.       Всё, что она чувствовала, находясь со мной в одном пространстве, читалось безошибочно.       В каждом движении, в каждом взгляде, в том, как она дышала.       Она даже не пыталась это скрыть — да и не смогла бы. Это было написано на её коже.       А на следующий день я лишь добавил к этому несколько необходимых штрихов. Словно художник — на её лице. И без того измождённом.       Но я действовал точно. Аккуратно. Почти выверенно.       Нельзя сказать, что Соня вынудила меня к этому. Я хотел сделать это давно.       Просто выбрал подходящий момент.       Лезвие ножа, предназначенного для бумаги, оставило на её щеке тонкий след.       А мои руки не дрогнули.       Я не испытал ни сомнений, ни сожаления. Наоборот — в тот момент стало окончательно ясно: я могу поступать с ней так, как сочту нужным.       И буду. Впредь.       Невольно я вспомнил слова Влада. Наш разговор за обедом — в каком-то чрезмерно вычурном кафе, которое раздражало одним своим видом.       Это было до того, как я поехал за Соней в коттедж.       — Я не собираюсь давать оценку твоим действиям, но… — протянул он, заканчивая сэндвич. — Если твои угрозы ничем не подкреплены, она так и будет бегать.       После этих слов он отвёл взгляд. Слишком быстро. Слишком заметно.       Ему было непросто это сказать. Он прекрасно знал, что я не терплю советов. И уж тем более — разговоров о Соне.       Сам факт подобных обсуждений казался мне жалким.       Обсуждать с кем-то свои… личные вопросы — значит автоматически ставить себя в позицию слабого. Неудачника, который не контролирует ситуацию.       Даже сама мысль об этом раздражала.       Но, похоже, Влад успел заметить моё особенное отношение к Соне. И именно это его удивляло.       Он привык к другому: я не даю поблажек. Не затягиваю.       Особенно с женщинами.       Долгие разговоры, тем более какие-то «романтические» игры, никогда не представляли для меня интереса. В этом не было ни смысла, ни необходимости.       — С чего ты вообще взял, что я ей угрожаю? — спокойно ответил я, поправляя очки.       Стрелки часов продолжали двигаться, и я уже собирался закрыть счёт, чтобы не тратить время.       Впереди у меня было свидание с Соней — о котором, впрочем, знал только я.       Влад не стал отвечать на вопрос, очевидно решив не втягиваться в бесполезный спор.       — Знаю, что ты не хочешь приставлять нож к её горлу. Но есть и другие способы убеждать.       Он продолжал говорить, но я уже не слушал.       Мысль зацепилась.       Слова теряли значение, растворялись где-то на периферии, уступая место тому, что я не привык озвучивать.       Не хочу приставлять нож?       Я откинулся назад, позволяя этой фразе осесть.       Я бы хотел с ним согласиться. Принять эту версию. Было бы удобно.       Но она не имела ничего общего с реальностью. Не соответствовала ей.       Замечание Влада сработало иначе — не как предостережение, а как точка, за которую зацепилось что-то внутри. Оно обозначило грань, которую я до этого предпочитал не формулировать. Импульс, направленный исключительно на Соню, не требующий объяснений.       Я лишь едва заметно усмехнулся, услышав его наивные рассуждения о моих возможных и невозможных действиях. О моих возможностях в принципе.       Значит, я отреагировал. Испытал эмоцию. Неважно, какую.       Главное — мне не всё равно.       Вопрос был в другом: почему сама мысль об этом — достаточно жестокая, даже зверская, — о контроле, о боли, о возможности причинить эту боль, не отталкивает, а, напротив, удерживает моё внимание?       Почему это не вызывает отторжения, а… интерес?       У себя в голове я почти сразу выстроил немую сцену: Соня лежит в кровати — у себя. Или, возможно, у меня. Нет, лучше у себя. Там сохраняется иллюзия безопасности, а она только усиливает ощущения — для неё.       Она спит.       Или только проваливается в сон — глубокий, но беспокойный. Потому что думает обо мне.       Эти мысли не дают ей отдыха, превращая его в изматывающее ожидание.       Жуткий и страшный я не отпускаю её даже там, где она пытается спрятаться — под одеялом, в темноте, наедине с собой.       Но я уже в её комнате. Тихо подхожу к кровати.       Она этого ещё не знает. Прячется. Будто это может её спасти.       Я стою рядом и смотрю, как медленно поднимается и опускается одеяло — вверх-вниз.       Она тихо дышит. Пока.       Её дыхание ровное, почти мирное. И именно это спокойствие в любой момент можно разрушить. Одним движением.       Я не спешу, но и не жду слишком долго. Сначала касаюсь края одеяла — почти аккуратно. Затем резко откидываю его к её ногам.       Она проснётся не сразу. Понадобится несколько секунд, чтобы понять. И именно это сделает момент ещё более… чистым.       Мне это понравится.       Я уже знаю, в чём она «виновата». Этого достаточно: причина, придуманная мной.       Я сажусь рядом — слишком близко.       Она не закричит. Во-первых, все спят — она не из тех, кто поднимет шум. Слишком правильная дочь. Во-вторых, где-то внутри она уже допустила, что я появлюсь. Рано или поздно.       Сегодня — просто слишком поздно.       К её беде.       — Что ты здесь делаешь? Дима…       Это всё, что Соня успеет сказать.       Я наклоняюсь к ней. Волосы падают на лицо, закрывая глаза.       Это не имеет значения — ей не нужно видеть мой взгляд, чтобы понять: он не выражает ничего хорошего.       Я достаю складной нож из куртки и одним движением раскрываю его. Щелчок — короткий, сухой. Она его слышит.       Теперь понимает больше. Но всё ещё молчит. Будет молчать и дальше.       Она лежит подо мной, затаив дыхание, и дышит уже иначе — сбито, неровно. Думает, что я способен на всё. Вероятно, уже допускает самый очевидный вариант: что я пришёл за этим — и исход может быть только один.       Я едва улыбаюсь — не от её страха, а от ясности происходящего — и подношу холодное лезвие к её горлу. К этой тонкой шее, почти нетронутой. Никогда не целованной. Как и она вся.       И в этом есть странная, почти искажённая закономерность.       Несправедливость.       Столкнуться с такой жесткостью раньше, чем с чем-то иным.       — …поэтому я и советую тебе подумать, — закончил Влад, возвращая меня в реальность.       — Нам пора. Плохо заставлять девушек ждать, — коротко сказал я, уже выискивая глазами официанта с чеком.

***

      Соня осталась позади — в номере. Закрытая. Под контролем.       Я спустился к ресепшену не только ради оплаты.       Возникли… обстоятельства.       Слово «проблемы» было бы слишком громким — скорее, недоработка.       Влад не уладил вопрос с полицией. У кого-то в участке появился избыточный интерес: почему служебная машина прошлой ночью использовалась не по назначению.       — Почему ты вспоминаешь о собственной ограниченности исключительно в самый неподходящий момент? — произнёс я в трубку, не повышая голоса.       Ситуация раздражала.       Вылет в Москву уже близко, время было расписано, а Соня оставалась одна — а значит, думала.       А её мысли, как правило, приводили к действиям. Ошибочным.       Глупость опасна именно тем, что не осознаёт себя.       — Это не мелочь, Дима. Здесь не Москва, у нас нет нужных людей. Если они начнут разбираться, ты окажешься в центре. И я вместе с тобой, — ответил Влад, и в его голосе прозвучало то, что я не переносил — неуверенность.       Он слишком быстро возвращался к своему исходному состоянию.       Стоило выйти за пределы привычного сценария — и вся его собранность рассыпалась.       — Ты правда допускаешь, что вопрос сведётся к формулировке «взятка должностному лицу»? — тихо уточнил я, отчётливо выговаривая каждое слово. — Тогда у тебя серьёзные проблемы с оценкой рисков. Исправь это. И не возвращайся в Москву, пока не закроешь вопрос.       — Я чувствую, что это плохо закончится. Они начнут копать, поднимут детали, и тогда...       — Тот, кто решит копать, должен быть готов к тому, что окажется глубже, чем рассчитывал, — перебил я. — Не усложняй. Это технический вопрос, не более. Я свяжусь позже.       Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Администратор уже протягивал счёт на оплату.       Я бегло скользнул по нему взглядом, расписался и только после этого поднял глаза.       — Картой? Наличными? — вежливо уточнил он.       Я посмотрел на него чуть дольше, чем требовалось. Реакции не последовало.       Либо он действительно не понимает очевидного, либо просто пытается обозначить себя — самый примитивный способ напомнить о собственном присутствии.       Сам вопрос уже звучал нелепо.       Кто вообще носит с собой такие суммы наличными — и уж тем более в его представлении?       Разве что он сам. Поэтому и стоит здесь — по другую сторону стойки.       Я протянул карту, не удостоив его словами.       Петербург действовал на меня утомляюще. Всё здесь шло с отклонениями — мелкими, но системными. Неправильная среда.       В Москве таких сбоев не возникало. Там вопросы решались до того, как успевали сформулироваться. Там были нужные имена — и люди, которые понимали, когда лучше не задавать лишних вопросов.       Закончив с оплатой, я неспешно направился к лифту, пытаясь выровнять поток мыслей, который мне откровенно не нравился.       Слишком много незакрытых вопросов. Клиенты клуба, которых я оставил, сорвавшись в Петербург. Соня, которую теперь предстояло перевезти в дом. И вдобавок — эта нелепая история с полицией.       Для кого-то другого это выглядело бы как перегруз. Для меня — просто набор задач.       Слабость в таких вещах стоит дорого. Один неверный шаг — и начинаешь напоминать Влада или любого другого, кто теряет контроль и потом прячется за обстоятельствами.       Я дошёл до номера, но прежде чем открыть дверь, остановился.       Изнутри доносился звук пылесоса. Я точно помнил, что запирал её.       На секунду мелькнула почти насмешливая мысль — Соня решила поиграть в примерную хозяйку.       Но эта версия быстро исчезла.       Рука автоматически скользнула назад, проверяя оружие, и только после этого я вошёл.       В номере был парень в форме отеля.       Спокойно убирался, как будто так и должно быть.       Сони не было.       Он заметил меня, выключил пылесос и улыбнулся — той самой дежурной, пустой улыбкой.       — Я уже почти закончил. Пять минут.       — Где девчонка? — спросил я без интонации, уже прикидывая, с чего начать, если его ответ мне не понравится.       Он замер. Секунда — и вся его уверенность рассыпалась.       — Она… попросила открыть. Сказала, что ключ… что её парень ушёл, дверь закрылась, и я…       — Парень? — я едва заметно усмехнулся, медленно выдохнув.       Это уже переставало быть забавным.       — Как давно ты здесь?       — Минут пять… а что? Она… что-то украла?       — Нет, — спокойно ответил я, доставая телефон. — Всё в порядке. Пока.       Я уже искал нужный номер, параллельно оценивая ситуацию.       Паника Сони была почти осязаемой. Она не могла уйти далеко.       Такие, как она, не исчезают — они прячутся. И делают это предсказуемо плохо.       Я почти чувствовал её присутствие — как след в воздухе, который ещё не успел выветриться. Слишком характерный, чтобы его спутать. Страх всегда оставляет запах. В её случае — сладкий, почти детский.       Достаточно заметный, чтобы по нему можно было идти.       И достаточно редкий, чтобы им не пренебрегать.       — Ресепшен. Соедините меня с охраной и главным менеджером. Срочно, — я сделал короткую паузу, подбирая формулировку. — У моей девушки нервный эпизод. Недавно умерла собака, она в нестабильном состоянии. Ситуация может быстро выйти из-под контроля. Я бы не хотел, чтобы это происходило у вас в отеле — с последующими вопросами, полицией и лишним вниманием. Думаю, вы понимаете, о чём я.       Короткая пауза.       — Да. Отлично. Я спускаюсь.       Я убрал телефон и только тогда перевёл взгляд на парня.       Он смотрел на меня, уже не моргая, без прежней улыбки.       — Что? — спокойно спросил я. — Хочешь помочь в поисках?       А дальше было то, что было. Соня сама загнала себя в угол — всё оказалось гораздо проще, чем могло показаться сначала.       Узнав, что запасной выход из отеля расположен через кухню ресторана, я спокойно направился туда, на ходу разговаривая по телефону и уже слыша, что моя «потерянная вещь» найдена.       Влад оказался прав в одном — мои слова больше не должны оставаться для Сони пустым звуком. Мне действительно стоило их подкрепить, что я и сделал.       И, как всегда бывает, именно в такие моменты всё складывается слишком вовремя: в небольшой служебной комнате, где мы в итоге остались наедине, нашёлся канцелярский нож.       Не тот инструмент, который я предпочёл бы использовать в подобных ситуациях — Соня слишком капризна — но и разочарования он у меня не вызвал.       — Ты ведёшь себя крайне неблагодарно.       — Хорошо. Я тебя нашёл… и что дальше?       Мои фразы действовали на неё лучше любого давления — точнее, чем любое физическое усилие. Или насилие.       Сам факт присутствия лезвия лишь усиливал эффект, делая её реакцию более честной.       И в тот момент я окончательно понял: это была наша последняя игра в прятки.       После того как Соня проживёт последствия своей излюбленной забавы, у неё не останется к ней ни привычки, ни желания.       Но у меня оставались другие варианты совместных игр — более интересные и, возможно, более опасные.       Правила устанавливаю я.       А степень возможных страданий выбирает лишь она.