Закрой глаза — будет страшно

      Я никогда не думала о важности возраста, и если этот факт вообще на что-то влияет — просто не было повода. Но сейчас впервые остро почувствовала, как мало я успела прожить.       По крайней мере, недостаточно, чтобы понимать, что делать в таких ситуациях, как моя.       Как вообще реагировать — плакать, смеяться или просто сдаться?       Я была… потеряна.       Не в переносном смысле — буквально. Как будто меня вырвали из привычной реальности и оставили в месте, где правила мне никто не объяснил, но отвечать за любые последствия всё равно заставили.       Я могла только догадываться, какую жизнь уже успел прожить Дима. И что именно сделало его таким.       Холодным. Жестким. Закрытым.       Человеком, который смотрит на тебя — и ты сразу понимаешь: он знает больше, чем говорит. И скажет ровно столько, сколько сочтёт нужным. Не больше.       Но разве ему так сложно было просто… поговорить? Со мной.       Всё объяснить.       Сказать, чего он хочет. Даже если это что-то неправильное.       Это было бы проще. Логичнее. Безопаснее — для меня, да и для него тоже.       Потому что сейчас я оставалась в глухом неведении, слепо нащупывая любой возможный выход, даже если он мог всё только ухудшить.       Рано или поздно я всё равно вернусь домой.       И какими бы ни были мои родители — особенно мама, у которой и без меня всегда едва хватает времени на себя, — они не станут долго ждать. Очень скоро начнут искать меня, поднимут тревогу.       И тогда первым, к кому придут с вопросами, будет именно он. Дима.       Если он действительно разговаривал с моим отцом.       И если в том разговоре хотя бы раз прозвучало моё имя.       Но в эти мысли я не углублялась. Я больше не думала о том, что он должен понести наказание. Эта идея как будто потеряла всякий смысл.       Мне стало почти всё равно. Я просто хотела домой.       И, возможно, чтобы не спровоцировать что-то ещё, стоило просто ему не перечить — и сделать то, чего он от меня требует.       Люди в моём возрасте иногда идут и не на такое — ради выгоды, ради удобства, ради иллюзии безопасности.       У меня, по крайней мере, есть хоть какие-то условия: своя комната, относительное уединение — достаточно, чтобы подумать и попытаться подстроиться под его жёсткие, не самые справедливые правила.       Хотя бы внешне. Хотя бы сделать вид, что я их понимаю и принимаю.       Тем более если вспомнить тот документ…       Из него следовало одно: Дима — по какой-то своей личной причине и почти демонстративно — был готов платить.       За то, что уже со мной сделал.       Или за то, что ещё только собирается сделать.       И если это всё равно неизбежно…       Наверное, стоит принять его жестокие, теперь уже почти меркантильные требования.       Может, его конечной целью и правда было просто купить меня?       Звучало отвратительно. Почти смешно.       Но почему-то это ранило меньше, чем его руки.       Дима вышел из кухни, не сказав ни слова. Судя по хлопнувшей двери — на улицу, курить.       Я осталась одна и вернулась к плите, заканчивать завтрак.       Ожидаемо, всё валилось из рук. Пальцы не слушались: я едва не уронила чашки, задела тарелку, пролила кофе. Приходилось заставлять себя двигаться медленнее, осторожнее — будто это могло хоть как-то удержать меня в равновесии.       Но в итоге я всё же справилась — из того, что было, накрыла на стол.       Странно, но та истеричная жалость к себе, которая накатывала раньше, теперь почти исчезла. Дима… выбил её из меня. В прямом смысле. Оставив после — не пустоту даже, а какое-то глухое, неприятное чувство, больше похожее на вину.       Моё поспешное решение открыть посылку было ошибкой.       Как и многие другие решения до этого.       И именно эти мысли — одно и то же, по кругу — снова возвращали меня к простому и почти детскому желанию: быть старше. Опытнее. Понимать, что делать.       Потому что сейчас… я не понимала ничего.       И хуже всего было то, что от меня всё равно ждали какого-то правильного поведения.

***

      Несмотря на все мои старания, Дима так и не вернулся на кухню.       Он не стал завтракать со мной.       Я не знала точной причины, но вывод напрашивался сам собой — он просто не хотел меня видеть.       И всё же я упрямо цеплялась за мысль, что, выйдя на улицу, он хотя бы немного остыл.       Что холодный воздух способен хоть как-то отрезвить его и заставить понять: то, что он делает со мной, — это уже слишком. За гранью.       Но эта надежда рассыпалась почти сразу. Слишком удобная, слишком… утешающая.       Правда, скорее всего, была куда проще и неприятнее: я для него не имела значения. Закончив с сигаретой, он вернулся в дом — и, не заглянув на кухню, ушёл к себе в спальню.       Я осталась одна.       — Мы теперь в одной «команде»? — раздался знакомый голос в тот момент, когда я уже поднялась из-за стола, чтобы вылить остывший кофе в раковину.       Я вздрогнула.       В дверях стоял Влад.       На секунду я растерялась. Не потому что не ожидала его увидеть — это было бы наивно. Просто я больше не понимала, как с ним себя вести. Где теперь проходит граница между допустимым и опасным. В прошлый раз всё закончилось… смертельно резко.       — Привет, — я всё же заставила себя улыбнуться, обернувшись к нему. — Будешь кофе?       В руке у меня всё ещё был наполовину полный стеклянный чайник.       Влад вошёл уверенно, но оглядел кухню так, будто видел её впервые.       Кончик носа и щёки у него покраснели от холода, от одежды тянуло улицей и сигаретным дымом.       Похоже, он уже давно был снаружи. Ждал.       — Нет. Я его не пью… Есть что покрепче? — коротко бросил он и тут же, без паузы, добавил: — Шучу. Дима где?       Конечно. Другого вопроса и быть не могло.       — У себя. Наверное, ждёт тебя, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Хотелось закончить этот разговор как можно быстрее. Я слишком хорошо помнила, к чему может привести лишнее слово.       И сегодня мне точно не хотелось снова провоцировать Диму — если то, что он делал со мной, вообще можно было назвать «реакцией на провокацию».       На секунду во мне мелькнуло желание спросить Влада о Миле. О Марго. Узнать, что он чувствует теперь. Но оно почти сразу же погасло.       Я всё ещё считала себя виноватой в том, что произошло.       И понимала: у него есть полное право меня ненавидеть.       Да и вряд ли стоило забывать другое.       Если после всего случившегося Влад по-прежнему рядом с Димой — значит, он ничем не лучше.       — А ты чего такая грустная? — улыбнулся врач, но его глаза в этой улыбке не участвовали. Они, наоборот, цепко скользили по мне, с каким-то неприятным, почти враждебным блеском. — Снова горячую воду отключили? Тут такое часто бывает. Зато это дом. Хорошо здесь. — он улыбнулся шире. — В Москве уже дышать нечем.       Я невольно скрестила руки на груди, будто от холода.       От его взгляда становилось не по себе. И от слов — тоже.       Он что, правда делал вид, будто я просто гостья, которая неудачно выбралась за город?       Как будто я могла вот так сидеть здесь… спокойно. Может, ещё и в обнимку с Димой.       Нет. Скорее всего, он просто издевался.       Влад знал слишком многое, чтобы сейчас играть в эту странную вежливость. И уж точно помнил, как сам почти прямо подталкивал меня к Диме в кровать — как к единственному «правильному» решению. Как будто это вообще можно было назвать выбором.       Глупо.       Насколько же глупо я тогда выглядела, соглашаясь.       Разговор, и без того никуда не ведущий, оборвался сам собой — на кухню вернулся Дима.       Снова.       Он уже был полностью одет, в верхней одежде, как будто собирался уходить. Или уже уходил.       На меня он даже не посмотрел.       Ни взгляда. Ни намёка на то, что я вообще здесь есть.       — Не мог подождать на улице? — спокойно, без интонации, бросил он Владу.       — Я и так там час стою, — отозвался тот, усмехнувшись. — Как собака у будки. Уже всё себе отморозил.       В его голосе не было обиды — скорее привычка подстраиваться.       Я перевела взгляд с одного на другого, пытаясь понять, что именно сейчас происходит. Что в этом такого, что Дима вообще это озвучил.       Он не хотел, чтобы Влад заходил в дом? Или… не хотел, чтобы он разговаривал со мной?              Ответа у меня не было.       Было только ощущение: всё здесь подчиняется Диме. Его правилам. Его настроению.       И если он решит, что тебя внутри быть не должно — значит, тебя там и не будет.       А если вдруг он посчитает, что тебя нет, — значит, тебя действительно нет.       Растерянно застыв, я слушала их разговор, остро ощущая себя лишней.       Мысль о том, что мне снова придётся провести здесь весь день — одной, в этом доме — вызывала почти физическую тошноту.       Но что я могла сделать? Попроситься с Димой в город?       Он едва ли собирался сдержать даже своё обещание дать мне поговорить с папой. На что-то большее рассчитывать было просто глупо.       Я и не рассчитывала.       Молча стоя в стороне, я уже почти привыкла к его холодному игнорированию — почти как к наказанию, — когда оно внезапно оборвалось. Дима повернулся ко мне.       — У тебя есть две минуты, чтобы переодеться.       Я даже не сразу поняла, что он обращается ко мне.       — Куда?.. — осторожно спросила я.       После того, что произошло утром, я не могла предугадать, чего от него ждать.       Его злость не исчезала — она просто меняла форму. И в любой момент могла обернуться чем угодно.       Я всё ещё старалась держаться от него подальше. Насколько это вообще было возможно.       Чтобы вместо дома в лесу не оказаться, например, уже в самом лесу.       Дима тем временем достал из кармана куртки… мой телефон.       — Староста твоей группы пишет. У тебя сегодня экзамен. Поедешь?       На секунду я замерла. Сердце резко ускорилось, мысли заметались в разные стороны.       Слишком неожиданно. Даже… нормально.       Почему он вообще даёт мне такую возможность?       Стало тревожно почти так же, как и раньше.       Но мысль о том, что я могу выбраться отсюда хотя бы на время, перевесила тревогу.       — Да, я сейчас, — быстро ответила я, опасаясь, что он передумает.       Влад вышел первым — видимо, чтобы завести машину.       Я почти сразу двинулась за ним, стараясь не замедляться.       Но у самого выхода Дима остановил меня, перехватив за локоть.       Легко. Без усилия.       — Только давай сегодня без фокусов, — произнёс он спокойно, без явной угрозы. — Договорились?       Я кивнула, не до конца понимая, что именно он имеет в виду.       Каких «фокусов»?       Неужели он правда считал, что у меня есть силы вести себя как-то иначе, кроме как… молча принимать всё, что происходит?       Нет, мне совсем не хотелось проверять его границы заново.       Никогда больше.

***

      Пусть я выглядела не лучшим образом и на сборы у меня было всего несколько минут, я всё равно была рада этой внезапной, почти нереальной возможности — хотя бы на пару часов вернуться в свою прежнюю жизнь.       Побыть среди людей, не окончательно выпасть из учёбы, не оставаться наедине с собой — напуганной, в этом доме, который уже начал казаться клеткой.       Влад ехал на своей машине, а я — с Димой.       Я даже не думала спрашивать, какие у них сегодня планы. Вряд ли это было что-то, что я хотела бы знать.       Да и что бы это изменило? Его жизнь существовала отдельно — без меня и, по сути, без всякой необходимости что-либо мне объяснять.       Долгое время в машине играло только радио.       Мы почти въехали в город, когда Дима впервые заговорил:       — Я заеду за тобой к пяти. Не раньше. Посидишь где-нибудь? В столовой меня подождёшь, или что там у вас.       — Посижу, — тихо ответила я.       Странно, но мне даже не пришло в голову, что после занятий я могу просто… уйти. Домой.       Словно такого варианта для меня больше не существовало.       Он закурил.       Снова замолчал, но теперь это молчание было другим — напряжённым.       Я чувствовала его раздражение почти физически. Что-то его явно беспокоило: может, предстоящие дела с Владом, а может — всё сразу, не складывающееся так, как он рассчитывал.       И всё же на секунду мелькнула мысль, что дело может быть во мне.       Я сразу её отогнала. Дима не про сентиментальность. Скорее — про контроль: я уже однажды поступила не так, как он ожидал, и теперь для него важнее не причина, а риск, что это повторится.       Дима резко выбросил почти целую сигарету в окно и перевёл на меня взгляд.       Холодный.       — Можешь мне ответить? — сказал он, и я невольно замерла. — Чего ты сидишь и смотришь в окно так, будто я какой-то… нравственный урод?       Он чуть скривился.       — Я ведь именно таким для тебя теперь и стал, да? Удобно.       Вопрос прозвучал резко, без всякого перехода, и я не сразу сообразила, чего он от меня ждёт. Что именно его задело.       Но прежде чем я успела ответить, он уже отвернулся к дороге.       — Если ты думаешь, что мне всё это легко даётся, — продолжил он, и голос стал жёстче, — ты ошибаешься. Могла бы хотя бы сказать «спасибо». Если бы не я, тебя бы сегодня отчислили. Хотя… — он едва заметно усмехнулся, — твой диплом в итоге всё равно ничего не будет стоить. Такая уж жизнь. Особенно для таких, как ты.       Он говорил так, будто не столько со мной, сколько сам с собой — отрывисто, с нарастающим раздражением, словно продолжая внутренний спор.       Я не до конца понимала, в чём именно меня обвиняют, но чувствовала другое: он как будто выравнивает положение. Напоминает, кто здесь сильнее.       На секунду его взгляд скользнул в мою сторону — быстрый, цепкий, как будто он проверял мою реакцию. Задержался на мгновение — и исчез, вернувшись к дороге.       Его настроение менялось слишком быстро, почти без причины, и от этого становилось только тревожнее. Я чувствовала себя уязвимой, сжатой изнутри — и совершенно беспомощной.       — Нет… я… я так не думаю. Я вообще не обращаю внимания на всё это, — тихо ответила я, поправляя ремень безопасности. — Каждому своё. Ты сам вроде так говорил.       Слова вышли сбивчиво, но почти искренне. Только я всё равно не знала, куда себя деть.       Спокойствия едва хватало, чтобы просто не расплакаться — не то что думать об экзамене.       Я и правда никогда не смотрела на вещи так, как Дима. Не делила людей на тех, кому «можно всё», и тех, кто должен молча с этим соглашаться.       Его фразу про «нравственного урода» я решила пропустить — хотя бы потому, что сама ни разу не пыталась оценивать Диму через такие категории, как мораль или нравственность.       С ним это просто не складывалось, не имело опоры.       Казалось… бессмысленным.       Дима ничего не ответил. Задумался.       И в этой короткой паузе до меня вдруг дошло простое: дело не во мне. Его агрессия, резкость, эта странная переменчивость — всё это возникло не из-за моих слов и не из-за меня самой.       Это было что-то его собственное и… злое.       Что-то, что происходило у него внутри. Задолго до меня.       От этой мысли внутри мелькнуло тихое, почти виноватое облегчение.       Значит, не я.       Значит, есть что-то ещё.       Пользуясь паузой, я осторожно добавила:       — Может, останемся сегодня в городе? Поужинаем где-нибудь… Я, если честно, совсем не умею готовить.       Мы уже свернули на знакомую улицу. Ещё немного — и покажется здание колледжа.       — Возможно, нам придётся остаться здесь и на ночь, — спокойно сказал Дима, будто продолжая свои мысли, а не отвечая мне.       Я на секунду замерла.       Он держал руки на руле, но выглядел так, словно мысленно был уже где-то далеко. И от его слов внутри что-то беспокойно сдвинулось: выходит, это не было спонтанным решением — уехать утром из дома вместе.       Он взял меня с собой не просто из-за экзамена. И уж точно не из-за внезапной «доброты».       Дима знал это заранее. Что есть вероятность… не вернуться.       Мы уже остановились у колледжа. Я потянулась к ремню безопасности — почти автоматически, мыслями уже вне машины, — и в этот момент он перехватил мои руки.       Не резко. Но достаточно уверенно, чтобы движение сразу оборвалось, а попытка высвободиться даже не успела возникнуть.       Я застыла, не сразу понимая, что именно произошло. Пальцы оказались в его ладонях слишком неожиданно.       Подняла растеряно взгляд. Его уже был на мне.       Сосредоточенный, но и… отсутствующий. Словно всё, что происходило сейчас, имело для него куда более точный смысл, чем тот, который он позволял мне увидеть.       — Потерпи ещё немного, — сказал он тихо, не отводя глаз. — Просто… выдержи.       Его пальцы сжались сильнее.       — Меня.       В этом тихом, почти ласковом уговоре он выглядел ещё более пугающе, чем в те моменты, когда не скрывал своей беспощадности и не оставлял сомнений в том, кто он есть.       И от этого не становилось легче — наоборот, только хуже.       От этой странной, мягкой интонации.       В такие моменты он казался опаснее, чем когда открыто проявлял жестокость.       Я кивнула — просто потому, что не знала, что ещё можно сделать.       Но по коже побежали мурашки.       «Выдержать» ещё немного его бездушие?       «Потерпеть» физическую или моральную боль?       Или хотя бы это право — выбирать степень — он оставит за мной?       Складывалось ощущение, будто у его безжалостности есть предел — хрупкий, почти условный. Будто всё, что происходит между нами, не более чем временная необходимость. Которую он способен оборвать в любой момент — вместе со своими переменчивыми настроениями, резкими, необъяснимыми поступками.       Или это был намёк на то, что самое тяжёлое ещё только впереди?       Угроза, спрятанная в утешение.       Его ладонь легла мне на щёку.       — Я стараюсь. И вижу, что ты тоже, — тихо сказал он. — Не бойся. Я знаю твой предел. И не стану заходить дальше него. Слышишь?       Его слова уже не доходили до меня полностью.       Я будто проваливалась внутрь себя, отсекая всё лишнее, чтобы просто пережить этот момент.       Потому что то, о чём он просил, было невозможным.       Поверить ему казалось равносильным тому, как если бы я, перестав бороться за жизнь, сама приняла решение погибнуть.