Закрой глаза — будет страшно

POV Дима

      Бегство Сони от меня было таким же бессмысленным, как и мои собственные — редкие и кратковременные — попытки уйти от самого себя.       Разница заключалась лишь в том, что у неё всё ещё оставалась иллюзия выбора, тогда как я давно перестал обманываться на этот счёт.       Иногда, лёжа ночью в кровати — в те редкие моменты, когда мне вообще удавалось оказаться у себя в квартире, — я закрывал глаза и думал о другой жизни.       О той, которую принято считать нормальной.       О той, которую я бы не выбрал ни при каких условиях.       Я не хотел для себя ничего другого — это было очевидно, — но в то же время понимал: именно такая версия выглядела бы единственно допустимой формой моего существования. Иначе всё остальное автоматически переходило бы в разряд неправильного — или, точнее, недопустимого.       Когда ты слишком быстро получаешь желаемое, смысл обесценивается почти мгновенно.       Иногда он исчезает полностью.       Я не считал себя преступником. По крайней мере, если сравнивать меня с теми отборными отморозками из моего клуба, я выглядел почти что благоразумным человеком.       К тому же сами по себе деньги не могут быть преступлением. Преступлением бывает только способ, которым их зарабатывают. А способы — это уже вопрос интерпретации.       — В какие моменты вы испытываете чувство радости? — уже около получаса с методичной настойчивостью расспрашивал меня психотерапевт.       Он был одним из немногих, к кому я обратился по собственной инициативе — и, как оказалось, последним. Это было около полугода назад.       Я просто нашёл его в интернете и записался на приём, почти не задумываясь и ничего особенного не ожидая. Разве что цена — четыреста евро за час — выглядела достаточным аргументом в пользу его компетентности.       Сейчас я уже не мог точно вспомнить, что именно подтолкнуло меня к этому решению, но состояние того периода сохранилось куда отчётливее.       Тогда, как и сейчас, мне не хотелось видеть родителей и обсуждать с ними что-либо личное. К тому моменту я уже заработал больше, чем когда-либо собирался, распоряжался своим временем так, как считал нужным, и в целом жил именно так, как принято называть свободой.       Проблема заключалась в том, что никакого ожидаемого эффекта это не давало. Ни облегчения, ни перелома — ничего, что можно было бы назвать результатом.       С каждым днём я чувствовал всё меньше, пока в какой-то момент не обнаружил, что не чувствую вообще ничего.       Кажется, это был четверг — деталь, сама по себе не имеющая значения, но почему-то застрявшая в памяти.       Меня это не испугало. Скорее, выглядело логичным продолжением.       Я и раньше не отличался избыточной реактивностью: люди, их слова и поступки редко вызывали во мне что-то большее, чем поверхностный интерес.       — Давно не испытывал, — спокойно ответил я, сидя в кресле напротив него.       Он был в очках и почти не поднимал глаз, фиксируя мои ответы в блокноте с той внимательной аккуратностью, которая обычно призвана создавать ощущение контроля над ситуацией.       Я не собирался ничего от него скрывать — за исключением, разумеется, своей деятельности. В остальном мне даже было любопытно наблюдать за ним.       — Когда это было в последний раз?       Я сделал вид, что задумался. Отвёл взгляд, медленно провёл рукой по волосам и выдержал паузу чуть дольше, чем требовалось.       Мне было важно не столько ответить, сколько увидеть, как мой ответ отразится на нём.       — Даже не знаю, — произнёс я, переводя взгляд обратно и устраиваясь в кресле ещё свободнее. — Возможно, на прошлой неделе.       — Что вы делали на прошлой неделе?       — Трахался, — сказал я ровно, без паузы и малейшего изменения в голосе.       Опыт у доктора, судя по всему, действительно был — достаточный, чтобы не отреагировать на мою прямоту. Выражение его лица не изменилось ни на секунду.       — Это приносит вам наибольшую радость?       Я сменил положение ног — чуть резче, чем было необходимо.       — Нет. Не всегда.       Он вновь поправил очки, на мгновение задержав на мне взгляд.       — Тогда как вы это можете описать? Что именно было иначе на прошлой неделе?       Я слегка подался вперёд, опираясь локтями на колени, пытаясь зацепиться за ту единственную деталь, которая выбивалась из общей пустоты.       Но ничего внятного не находилось, и через мгновение я снова откинулся на спинку кресла.       — Та девушка из благополучной семьи. Хотя… “благополучие” в её случае было скорее внешней конструкцией. С ней явно что-то не так. Я никогда не вдавался в диагнозы — шизофрения, расстройства, что угодно из этого списка. — Я на секунду задержался, восстанавливая в памяти её образ. — Она прилетела из Лондона на каникулы. Мы встретились.       Её звали Таня. Натуральная блондинка, с тёмными — почти такими же, как у меня — глазами, в которых всегда читалась лёгкая, едва уловимая неустойчивость. Почти безумие.       Мы были знакомы давно, ещё со времён учёбы. Один и тот же факультет — тот самый, куда собирают “будущую элиту”. Отец тогда решил, что это подходящее направление для моей предполагаемой политической карьеры. У неё, впрочем, была та же стартовая позиция: деньги, связи и нужная фамилия.       В отличие от моей семьи, у неё действительно была родословная — длинная, выверенная, почти аристократическая. Таня придавала этому значение. Даже слишком. Отсюда — привычка смотреть на остальных сверху и без лишних колебаний считать себя лучше: исключительность по праву происхождения.       Она считала особенной и себя, и свою кровь.       Меня это скорее развлекало, чем раздражало.       Впервые мы переспали ещё в институте — на каком-то дне рождения, не самом запоминающемся. Потом это повторилось. Несколько раз. Без особых причин, кроме доступности и удобства.       Тогда всё было проще. Удовлетворение не требовало ни усилий, ни изобретательности — хватало самого факта. Мне нравился секс в его самом примитивном виде.       Сейчас это уже почти не воспринимается как нечто реальное — скорее как чужое воспоминание.       После выпуска она уехала продолжать обучение в Англию. Работать ей никогда бы не пришлось, но соответствие статусу “правильной семьи” требовало формального движения вперёд. Учёба была удобной формой этого движения. Бесконечной, по сути. При этом знания в ней почти не задерживались — исчезали из её белокурой головы так же легко, как и появлялись.       У Тани часто случались обострения. Не внезапные — предсказуемые. Просто окружающие предпочитали называть их “эпизодами”, чтобы сохранить привычную картину. После очередного лечения, разумеется, всё должно было “наладиться”. Она “возвращалась в норму”. Ещё немного — и, как ожидалось, обязательно бы “добилась успеха”.       Эта уверенность её родителей была не чем иным, как аккуратно оформленной ложью.       Достаточно жестокой, потому что она отрицала очевидное: их дочь никогда не будет полностью здоровой.       У меня было достаточно женщин, но именно с ней интимность всегда приобретала другой оттенок. Не потому, что она была лучше — а потому что с ней исчезали ограничения. Её ментальная нестабильность делала её уязвимой — и, соответственно, удобной.       И мне нравилось этим пользоваться. Её слабостью, которую она не могла контролировать. Она позволяла мне делать с ней всё, что мне было нужно. И я не видел в этом проблемы.       В конце концов, речь не шла о физической болезни. Всё было “в голове”.       А с этим, при желании, всегда можно договориться.       К тому же у меня самого никогда не было иллюзий насчёт собственной нормальности. В каком-то смысле это даже упрощало взаимодействие.       Мы просто сходились на общей неисправности — каждый в своей форме.       Когда она в очередной раз вернулась в Москву, мы созвонились и встретились. И тогда я впервые увидел её в состоянии, которое уже нельзя было назвать просто “эпизодом”.       Она была в действительно тяжёлом состоянии.       Возможно, в Европе к её проблемам добавилось что-то ещё. Что-то, что ускорило процесс.       Иные препараты, которые легко достать без рецепта.       Это было заметно сразу — её состояние резко ухудшилось. Почти пугающе. Но не для меня.       Паранойя, навязчивые идеи, спутанность. Она говорила, что видит инопланетян. Что кто-то проникает в её квартиру и переставляет вещи. Что во снах к ней приходят предки и требуют, чтобы она продолжила род.       Полный набор. Больной набор.       И при этом — внешне почти безупречная. Красивая, ухоженная, собранная. Никаких очевидных признаков.       На встречу она приехала с личным водителем. В руках — очередная дорогая сумка, подобранная так же безупречно, как и всё остальное.       — Сегодня утром кто-то подмешал мне в сок яд… — наклоняясь ко мне через стол, она шептала это с таким выражением, будто делилась чем-то действительно значительным, а не очередной откровенной ересью. Она и правда верила во весь этот бред.       Любой другой, окажись на моём месте, вероятно, либо испугался бы, либо попытался бы ей помочь — отвезти домой, передать родителям, сделать хоть что-то, чтобы снять с себя ответственность.       Но в тот день у меня было другое настроение.       Я не видел в этом проблемы — я видел возможность.       Решение пришло сразу: позабавиться с ней.       Я отправил её водителя обратно и забрал Таню к себе. Впервые в свою квартиру. Раньше это было бы невозможно — просто некуда, но теперь подобные ограничения для меня отсутствовали.       Дальнейшее развивалось предсказуемо, почти без участия её воли.       И я сделал с ней то, что сделал.       — Где мои серьги?.. — её голос дрожал. — Через неделю я улетаю в Куршевель… их украли… за мной кто-то следит…       Голая, она сидела прямо на полу в углу моей спальни, подтянув колени к груди и беспорядочно скользя взглядом по комнате, будто пыталась обнаружить подтверждение своим страхам.       Я подошёл и опустился перед ней на корточки. Не спеша и не проявляя ни малейшей суеты.       Мне не требовалось ускорять происходящее — оно и так двигалось в нужном направлении.       — Я куплю тебе новые, — произнёс я почти мягко, позволяя голосу звучать успокаивающе. — Хочешь?       Я провёл рукой по её волосам. Задержался на этом жесте дольше, чем было необходимо.       А затем сжал их, резко и без предупреждения.       Её реакция была мгновенной — вскрик, попытка отстраниться, пальцы на моей руке.       Но это уже не имело значения. Её слова, её попытки что-то объяснить — всё это было шумом. Фоном, который не требовал моего внимания.       У меня не было намерения выслушивать её сбивчивую речь. Всё, что меня интересовало, — это то, что я получу от происходящего.       Воспользоваться её слабостью, в которой она не была виновата.       Я притянул её ближе к себе, сокращая расстояние до предела.       — Будешь кричать — и тебя услышат, — тихо сказал я. — Хочешь, чтобы... они пришли?       Она замотала головой почти сразу.       — Нет…       — Тогда молчи, — я выдержал короткую паузу, фиксируя её состояние. — Пока я позволяю.       Она подчинилась бы и без этого, но мне было важно не просто получить реакцию, а задать ей форму.       Я потянул её за волосы, заставляя подняться, и без лишних усилий довёл до кровати. В какой-то момент она окончательно перестала различать границу между своими фантазиями и тем, что происходило на самом деле.       Её внимание полностью сместилось — с реальности на страх, который обрёл для неё вполне конкретное лицо. Моё.       Дальнейшее не требовало описания — для меня оно было лишено какой-либо новизны, за исключением одного нюанса, который и зафиксировался в памяти...       Я вернулся к разговору с доктором так же спокойно, как будто не покидал мысленно кабинет ни на секунду.       — Наверное, дело в том, что беззащитность меня подкупает, — произнёс я, устраиваясь в кресле свободнее. — Особенно ментальная. Это редкое состояние. Почти… исключительное в своей чистоте. — Я сделал намеренную паузу. — Я отымел её, как в самом лучшем БДСМ-клубе. Потому что с ней всё было предельно просто.       Доктор впервые перебил меня, не дожидаясь продолжения:       — И в какой именно момент вы испытали радость?       Наконец-то. Его тон едва заметно изменился. Контроль дал трещину — небольшую, но достаточную. Я отметил это автоматически — что-то из сказанного всё-таки задело его профессиональную дистанцию.       Но, что важнее, я снова почувствовал отклик, возвращаясь к воспоминанию о душевнобольной Тане.       — В тот момент, когда страх перестаёт быть выдуманным, — ответил я, закидывая ногу на ногу. — Когда он становится конкретным. Искренняя беспомощность меня возбуждает.       Я не стал уточнять, хотя сам для себя понимал: именно тогда исчезает всё лишнее. Любые надстройки, любые роли, любые попытки казаться кем-то другим. Остаётся только реакция — прямая, не отфильтрованная.       И в этом был ещё один побочный эффект. В ту ночь после всего её навязчивые страхи действительно отступили. Искусственные конструкции вытеснились одним — реальным. Осязаемым. Тем, который не требует воображения.       Мной.       И в этом, пожалуй, и заключалась основная проблема. Люди почти всегда притворяются.       Даже в своих крайних проявлениях. Даже в том, что называют «пределом».       А меня это перестало устраивать.       Ролевые игры быстро обесцениваются, если однажды сталкиваешься с чем-то подлинным — с реакцией, в которой нет ни подготовки, ни выбора. После этого всё остальное начинает казаться ничтожным, а требования неизбежно растут. До тех пор, пока почти ничто уже не способно вызвать отклик.       И мои стандарты продолжали расти, доходя до границ, которые со стороны могли бы показаться преступными. Просто потому, что больше ничто не будоражило моего сознания.       — Знаете что, Дмитрий? Я могу направить вас к одному очень хорошему специалисту. Он пропишет вам препараты и…       Я уже поднимался с кресла, не дослушав, и спокойно перебил его:       — Спасибо, не нужно. Мне уже лучше. Вы действительно профессионал.       Это прозвучало достаточно убедительно, чтобы закрыть разговор.       Мне хотелось выйти как можно быстрее и больше никогда туда не возвращаться.       В тот день я принял единственное решение, которое имело смысл: больше не подвергать себя сомнениям. Не анализировать, не корректировать, не пытаться вписать собственные предпочтения в чужую систему координат.       Подобные попытки не лечат — они лишь размывают границы.       Скорее всего, именно эти — до определённого момента скрытые — склонности и формируют всё остальное. Моё мышление, мои реакции, мои решения. Убирать их — значит разрушать конструкцию целиком.       В моём случае, это не равнозначно исправлению. Это предательство себя.       А моё существование не является ошибкой.

***

      Когда мы с Соней вернулись в Москву из Петербурга, я не собирался говорить ей о своём дне рождения. В тот день у меня не было ни настроения, ни желания что-либо объяснять.       Раздражение не ушло. Ни на неё, ни на Влада.       Он вернулся в Москву практически сразу — вылетел следующим рейсом после моего, так и не решив вопрос с полицией. И это напрягало. Оставляло за собой хвост незакрытых проблем, которые я терпеть не мог.       Впрочем, решающего значения это не имело.       Я уже был в Москве.       А здесь всё работало иначе.       Здесь я чувствовал не просто комфорт — контроль. Возможность закрыть любой вопрос, устранить любое недоразумение, задействовать нужные ресурсы без лишних усилий. В этом городе почти не существовало ситуаций, которые нельзя было привести к нужному результату.       Я вполне мог ничего не говорить Соне о празднике. Просто уехать и оставить её в квартире, предоставив возможность додумать всё самой.       Но её состояние требовало учёта.       Она выглядела крайне напряжённой, почти сломанной, и тонкий шрам на лице — мой шрам — только усиливал это впечатление.       Я не испытывал неловкости из-за произошедшего. Проблема заключалась в другом: в моей квартире хватало вещей, которые при определённом стечении обстоятельств можно было использовать не по назначению.       И нет, я не верил, что Соня способна причинить себе реальный вред — для этого ей не хватало решимости. Я знал: она трусиха.       Но всё же не видел смысла создавать лишние риски, особенно в момент, когда моё внимание и без того было бы отвлечено.       Дёргаться посреди вечера, проверяя телефон и ожидая очередного сюрприза по возвращении домой, меня не устраивало.       — Влад сказал, после двух поедем праздновать дальше. В клуб, — произнёс один из знакомых, остановившись рядом со мной у бара.       Мой день рождения. Ресторан.       К тому моменту я уже выпил достаточно, чтобы раздражение наконец обрело чёткую форму.       Картинка всплыла почти сразу: Соня, слишком свободно разговаривающая с официантом.       За моей спиной.       Она находилась в отдельной комнате ресторана одна. Там, где ей и следовало находиться.       Почти в заточении. Как ребёнок, которого поставили в угол. И я был тем, кто организовал ей это наказание. А я — формально — праздновал.       — Сегодня без меня, — отрезал я, не вдаваясь в объяснения.       Всё, о чём я думал в тот момент, — как привести Соню в чувство.       То, что произошло, едва ли можно было назвать флиртом. Слишком незначительно, чтобы рассматривать это как проблему само по себе.       Но реакция уже возникла.       Злость.       И она требовала решения.       Я перебирал варианты почти автоматически: как именно вернуть её в нужное состояние. Как скорректировать поведение без лишнего шума. Какое воздействие окажется достаточным — и при этом не станет избыточным.       Причина моего раздражения, если упростить, лежала на поверхности. Рядом с другим мужчиной Соня переставала быть... уникальной.       А это уже было недопустимо.       Я вложил в неё слишком много, чтобы рассчитывать на случайный результат. И сама мысль о том, что всё это может быть сведено к нулю каким-то посторонним человеком, случайным разговором или неосторожно брошенной фразой, вызывала раздражение.       Слишком много усилий — ради слишком нестабильного исхода.       А значит, ситуация требовала корректировки.       Когда я вошёл в комнату, Соня спала на диване — беспокойно, поверхностно, словно даже во сне не позволяла себе расслабиться до конца.       Её лицо не имело ничего общего с тем спокойствием, которое обычно приписывают сну. В нём оставалось напряжение, след недосказанного страха.       Это было заметно.       И, вопреки распространённой привычке умиляться подобным вещам, на этот раз это не вызывало у меня почти никакой реакции. Я лишь отметил это.       На столе рядом с ней стоял стакан воды.       Этого оказалось достаточно.       Я уже знал, что сделаю.       — Доброе утро, Спящая красавица!       Я не торопился. Наклонился чуть ближе и вылил воду на её лицо ровно настолько, чтобы разбудить, но не причинить вреда. Движение было выверенным — не импульс, а решение, принятое за секунду до этого.       Это была самая безобидная форма унижения, которую я смог придумать почти на ходу. Почти нейтральная.       И именно поэтому — показательная.       Я не был уверен, воспримет ли она это вообще как унижение. Скорее наоборот — найдёт этому более простое объяснение. Спишет на алкоголь, на случайность, на что угодно, лишь бы не усложнять картину.       Решит, что я абсолютно пьян.       Что, конечно, было далеко не так.       В этом тоже заключалась её предсказуемость — всегда выбирать самое простое объяснение.       Соня резко проснулась, сбитая с толку, провела рукой по лицу, поспешно вытирая воду, и почти сразу сказала, что я её напугал.       Ничего нового.       Наш короткий диалог не имел никакого значения. Он был лишь формальностью между причиной и следствием. Гораздо интереснее было то, что произошло дальше.       Спустя меньше минуты она уже тянулась ко мне — сама, без давления, без просьбы, без каких-либо условий. Прижалась, поцеловала, словно этим действием можно было зафиксировать происходящее в более понятной для себя форме.       Ошибка.       Я не привык к прикосновениям, которые происходят без моего решения.       Даже заметив выступившие у неё слёзы, даже ощущая её тёплые губы, я без труда вернул контроль туда, где ему и следовало находиться.       Никогда не имело значения само действие.       Значение всегда имело только право его определять.       Если бы от неё требовалось так мало, всё было бы значительно проще.       Возможно, в ту ночь я бы позволил ей больше. Отдал бы инициативу. Подарил бы ей иллюзию влияния. Но это не имело смысла.       Ночь подходила к концу, и я не видел причин замедлять её ради жеста, который для неё значил больше, чем мог значить для меня.       Впереди меня ждало куда больше, чем этот поспешный, почти робкий поцелуй девочки, которая до сих пор всерьёз считала, что имеет дело всего лишь с пьяным мужчиной.