Закрой глаза — будет страшно

      Я ещё не знала, каким именно образом останусь.       Дома. С родителями. В своём безопасном пространстве.       В своём мире, больше никогда не возвращаясь в ту страшную сказку, которую придумал Дима. Специально для меня.       Затащив туда против воли и заставив играть по правилам своего беспощадного сюжета.       Мысль остаться появилась почти сразу. В тот самый момент, когда Дима сообщил о своём внезапном и неожиданно великодушном решении разрешить мне увидеться с родителями.       Да, глупо было на это рассчитывать. Верить в настолько простое спасение.       Особенно после всего, что я уже пыталась сделать, лишь бы держаться от него подальше.       После всех разумных решений.       После всех неразумных.       После откровенно бестолковых и опасных.       Но если ни одно из них не помогло, может быть, стоило проверить что-нибудь совсем невозможное?       Не побег.       Не очередную попытку обмануть Диму.       Не хитрость, обречённую провалиться ещё до того, как я начну её воплощать.       А что-то настолько простое, что он даже не станет этого ожидать.       Например, просто остаться дома.       Что, если, когда придёт время уходить, я просто не встану со стула?       Подниму на него глаза и совершенно серьёзно скажу:       — Дима, я хочу остаться. Можно я останусь?       И что тогда? Самой смешно.       Наверное, глупее плана придумать невозможно.       Но, возможно, я уже окончательно сошла с ума, если всерьёз его рассматриваю.       А может быть, именно такая просьба и застанет Диму врасплох.       Потому что к побегу он готов. К уловкам — тоже. К истерикам тем более.       Но что делать с человеком, который просто просит... оставить его дома?       Когда мы подъехали, я не стала брать букет с собой, объяснив Диме, что мама может неправильно всё понять.       Хотя что тут вообще понимать?       Для родителей я была дочерью, которая почти неделю назад исчезла неизвестно куда и теперь внезапно стояла на пороге дома. На этом фоне букет от взрослого мужчины должен был волновать их меньше всего.       — Просто она ещё и обидеться может. Что для неё букета не нашлось, — добавила я, когда мы с Димой уже стояли перед входной дверью.       — Не самый очевидный повод для обиды, — спокойно произнёс Дима.       Без раздражения. Без осуждения.       Просто констатировал факт.       Хорошо, что Дима не был знаком с моей мамой ближе.       Иначе очень скоро понял бы, что подобные поводы для неё как раз были вполне очевидными.       Не сумев справиться с волнением — сердце буквально рвалось из груди, — я дрожащим пальцем нажала кнопку звонка.       Откроет папа? Или мама?       Что я им скажу?       И что скажет им Дима?       Прежде чем кто-либо успел открыть нам дверь, Дима взял меня за руку, переплетая свои пальцы с моими.       — Ты чего так дрожишь, детка? — Он едва заметно улыбнулся. — Это твой дом. Бояться здесь стоит только одного — что ты снова впускаешь в него меня.       Машинально я отдёрнула руку. Даже не подумав.       Всё произошло настолько быстро, что я сама не успела этого осознать.       Точно так же человек инстинктивно отшатывается от слишком горячей поверхности, прежде чем понимает, что уже обжёгся.       Каждое прикосновение Димы было подобно удару током.       Болезненному, резкому, заставляющему всё внутри сжиматься.       Лишь спустя секунду я сообразила, что сделала, и испуганно посмотрела на него.       Сразу же жалея о своей несдержанности. О расшатанных нервах. О том, что собственный страх уже давно начал жить отдельной жизнью, диктуя мне почти неосознанные реакции.       Я не хотела так поступать.       Всё произошло автоматически.       Но я прекрасно знала, что подобный жест вполне может не понравиться Диме.       Однако, к моему удивлению, он лишь тихо рассмеялся.       — Хочешь скрыть наши отношения от родителей? Как это мило.       Я быстро покачала головой.       — Ты... ты это и хочешь им сегодня рассказать?       Вопрос прозвучал едва слышно.       Я даже не стала возражать, что никаких отношений между нами нет. Сейчас это казалось совершенно бессмысленным.       Если Дима решит назвать происходящее именно так, ему ведь наверняка поверят.       Кто из нас двоих будет выглядеть убедительнее?       Я почувствовала, как кровь медленно отливает от лица.       Дима провёл ладонью по моей макушке, словно успокаивал после дурного сна.       Только главным чудовищем в нём был он сам.       — Не переживай, всё под контролем. — Он подмигнул мне с улыбкой. — Я обязательно уверю их в том, какая ты хорошая девочка.       От этих слов мне почему-то стало только тревожнее.       К счастью или к сожалению, наш разговор оборвался сам собой.       Дверь, в которую я позвонила всего несколько секунд назад, наконец открылась.       На пороге стояла тётя Олеся.       На какую-то секунду мне даже показалось, что я ошиблась адресом.       Настолько неожиданным было её появление.       Всё, что я успела представить за эти несколько минут — маму, папу, их вопросы, их лица, — рассыпалось в одно мгновение.       Почему она здесь?       Мои глаза сами собой округлились, а сердце на миг пропустило удар.       Я невольно сделала шаг назад, но далеко уйти не получилось — спиной тут же наткнулась на Диму.       Он стоял прямо за мной. Слишком близко.       Я была в нескольких метрах от родителей. Стояла на пороге собственного дома. И всё равно каким-то образом чувствовала себя загнанной в угол.       Словно Дима по-прежнему перекрывал все возможные пути к отступлению.       Как и всегда.       — Да вы только посмотрите, кто к нам в гости явился, — театрально воскликнула она. — Какая честь. Сама Соня!       Почти сразу мой взгляд зацепился за её серьги.       Мои серьги.       Ничего особенного в них не было — самая обычная бижутерия. Летом я часто их носила: маленькие красные вишенки на тонких золотистых крючках.       Я нахмурилась.       Тётя Олеся что, поселилась в моей комнате? Или рылась в моих вещах во время моего отсутствия?       Я даже не знала, какой из вариантов хуже.       Наверное, второй.       Потому что тогда получалось, что стоило мне исчезнуть всего на несколько дней, как мои вещи перестали быть моими.       Руки Димы легли мне на плечи. Его длинные пальцы слегка сжали их, будто напоминая о своём присутствии. Он, как и я, смотрел сейчас на тётю Олесю.       — Сделаете нам чай? Мы ненадолго, — произнёс он, даже не утруждая себя приветствием.       Слова Димы мне совершенно не понравились.       Как это — ненадолго?       Я вообще-то собиралась остаться примерно навсегда.       — А ты ещё кто такой? Рыцарь в сияющих доспехах? — немедленно пошла в атаку тётя Олеся. Её взгляд скользнул по Диме с головы до ног. — Соня нагло ушла из дома, наплевала на своих пожилых и смертельно больных родителей. У них чуть инфаркт не случился! Вот пусть и идёт гулять дальше. Нечего маме с папой нервы мотать. Поганка!       Тётя Олеся всегда умела говорить так, будто уже давно назначила себя главным экспертом по чужим жизням.       Кажется, она всерьёз не собиралась нас впускать.       Это было одновременно смешно и немного тревожно.       Все мои планы прямо сейчас стремительно разваливались на глазах.       Мне нужно поговорить с мамой. Нужно растянуть наш визит как можно дольше. Нужно сделать всё возможное, чтобы остаться дома.       Но для начала хотя бы попасть внутрь.       — Простите, а вы кто? — невозмутимо поинтересовался Дима. — И какое отношение имеете к этому дому?       Он даже не пытался звучать грубо или агрессивно. Просто задал вопрос.       Слишком спокойно.       Я уже неплохо знала Диму, чтобы понимать: ему было совершенно безразлично мнение тёти Олеси, её возмущение и её бесконечные громкие заявления.       — Каков наглец! — повысила голос она, стремительно краснея от возмущения.       Стала такого же цвета, как вишенки на моих серёжках, которые она без спроса присвоила себе.       — Олесь, кто там? — донёсся из глубины дома голос мамы.       Её появление должно было всё исправить.       Сейчас она выйдет, уберёт с порога свою дорогую сестру, и наконец-то я смогу с ней поговорить.       Я никогда бы не подумала, что от одного только маминого голоса на глаза навернутся слёзы. Но именно это и произошло.       Не в силах больше сдерживаться, я вырвалась из рук Димы.       Его пальцы всё ещё лежали на моих плечах тяжёлым, почти предупреждающим жестом.       Не обращая внимания на возмущённую тётю Олесю, я оттолкнула её в сторону и вбежала в дом.       — Мамочка!..       Голос сорвался ещё до того, как я договорила.       Увидев её на лестнице, я бросилась вперёд и уже через секунду обнимала её.       Крепко. Отчаянно. Так, словно боялась, что она тоже исчезнет.       — Прости, мамочка. Прости меня. Я не хотела уходить...       На этом всё окончательно рассыпалось. Слёзы, которые я столько времени удерживала, наконец прорвались наружу.       Я не смогла выполнить обещание, данное Диме.       Не смогла отключить эмоции.       Не смогла молчать и позволить ему говорить за меня.       Сейчас я делала только то, что велело сердце.       А сердце по-прежнему отказывалось ему подчиняться.       Потому что, несмотря ни на что, Дима по-прежнему им не владел.       — Соня... — произнесла мама.       В отличие от меня, она явно не испытывала такого же эмоционального потрясения. В её голосе слышалось скорее удивление.       И что-то ещё.       Что-то холодное.       Её объятие получилось коротким и осторожным. Она словно не знала, что делать со мной.       Или не особенно хотела.       Я вдруг поняла, что обнимаю маму гораздо крепче, чем она меня.       — Вы только посмотрите... возвращение блудного сына! — раздался за моей спиной голос тёти Олеси. — Нашлась. А мы уж и не надеялись!       Кажется, она сама осталась довольна собственной шуткой.       Я не знала, где именно сейчас находится Дима. Но хлопок закрывшейся двери и голос тёти совсем рядом подсказали мне, что он тоже вошёл в дом.       — Дима? — удивлённо произнесла мама.       На этот раз обращаясь уже не ко мне.       Стоило ей заметить его, как всё её внимание мгновенно переключилось. Настолько быстро, словно моё появление уже перестало быть главным событием этого вечера.       Она мягко убрала мои руки со своих плеч и посмотрела куда-то поверх моего плеча.       — Здравствуйте, — спокойно поздоровался Дима.       Я быстро вытерла слёзы рукавом свитера и обернулась.       Тётя Олеся стояла возле двери с таким видом, будто лично поймала опасную преступницу. Дима находился чуть позади неё — невозмутимый, собранный, словно происходящее его совершенно не касалось.       Я так и осталась рядом с мамой, на третьей ступеньке лестницы, ведущей наверх.       Между мной и Димой было всего несколько шагов.       Совсем немного.       Но впервые за долгое время эти несколько шагов принадлежали мне. Никто не заставлял меня их сокращать.       — Спасибо, что позаботился о Соне, — с облегчением выдохнула мама, тут же зашагав к нему. — Если бы ты с ней не дружил, она бы так и не вышла с нами на связь.       — Мы не дружим, — отрезал Дима, скрещивая руки на груди.       У меня внутри всё похолодело от этих слов.       Он сказал это резко.       Беспощадно честно.       Я прекрасно видела, что происходящее сейчас не доставляет Диме особого удовольствия: слишком много людей вокруг, слишком много бессмысленных разговоров, слишком много эмоций.       Моих эмоций.       За последнее время я поневоле научилась замечать подобные перемены в нём.       Внешне он выглядел абсолютно спокойным, но за этим спокойствием медленно накапливалось раздражение.       Оно читалось в его неподвижном взгляде, в чуть более жёсткой линии плеч, в том, как он смотрел на всех присутствующих так, словно вынужден был терпеть их общество исключительно по необходимости.       В прихожей повисла ожидаемая пауза.       Тётя Олеся внимательно рассматривала Диму. Поняв, что мама с ним знакома, она быстро потеряла ко мне интерес и теперь изучала его самого. Её взгляд скользил по дорогим часам на его запястье, по одежде, по машине, которую наверняка было видно из окна.       Мама же предпочла просто проигнорировать его неоднозначное уточнение.       — Мы как раз ужинать собирались. Вы вовремя, — улыбнулась она.       От услышанного я оцепенела.       Меня не было дома почти неделю.       Почти неделю.       И первое, о чём сейчас говорит мама, — это ужин с Димой.       — Где папа? — бесцеремонно вмешалась я в их обмен любезностями.       — На работе. В отличие от некоторых, — немедленно отозвалась тётя Олеся. — Вернётся, куда денется. Ты же тоже вернулась.       Я пропустила её замечание мимо ушей, продолжая смотреть только на маму.       Ну же. Посмотри на меня. Поговори со мной.       Пожалуйста.       Неужели ты и правда поступишь так со мной?       — Нет, мы ненадолго, — ответил Дима.       А потом перевёл взгляд на меня.       — Или... Соня, ты голодная?       — Да! — слишком быстро и даже слишком громко выпалила я. — Очень голодная. И пить тоже хочу!       Дима едва приподнял бровь. Кажется, даже с некоторым удивлением.       Ещё бы... вряд ли он замечал за мной когда-либо настолько отчаянный аппетит.       — Тогда останемся, — спокойно сказал он и только после этого снова вернул взгляд на маму.       Наконец она повернулась и ко мне.       — Сонечка, а ты теперь дома не живёшь?       Кажется, она правильно поняла смысл его слов.       Что мы здесь ненадолго. То есть уедем.       Вместе.       Как будто это уже давно решённый вопрос. А мой дом больше не был моим домом.       И это считалось автоматически нормальным.       — Живу, — коротко ответила я, почему-то опуская взгляд.       Я вдруг обнаружила, что не могу смотреть никому в глаза.       Нет, мне бы не было стыдно просто повзрослеть. Однажды.       Но сейчас всё звучало так, будто меня в чём-то обвиняли.       В чём-то унизительном. А может, и вовсе неприличном.       Взглянуть на Диму после своей едва слышной реплики было до холода жутко.       Ожидал ли он чего-то подобного, когда вёз меня сюда?       Скорее всего, да. Конечно ожидал.       Он наверняка заранее просчитал все возможные варианты развития событий.       И если одним из них был этот — где я не стану делать вид, что всё в порядке перед родителями, не поеду с ним обратно и откажусь возвращаться в его дом, — значит, он действительно уже знал меня пугающе хорошо.       Да, мне было страшно.       Но почему-то сейчас этот страх казался легче.       Потому что впервые за долгое время я боялась не завтрашнего дня рядом с Димой. Я боялась только ближайших нескольких минут.       Только той его реакции, которую мне предстояло пережить.       А что будет потом — я старалась не думать.       — Соня, — произнёс Дима ровно. — Я что-то не пойму...       Я перебила его раньше, чем он успел сказать что-нибудь очень, очень злое.       — Дима, спасибо, что поставил мне мозги на место и уговорил вернуться домой. Я никогда этого не забуду. Ты можешь ехать.       Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать.       Но стоило мне замолчать, как в прихожей воцарилась такая тишина, что я сразу поняла: сказала что-то ужасное.       Я заправила волосы за ухо, лишь бы не смотреть на Диму. Лишь бы не показывать, насколько мне страшно.       Страшно разговаривать с ним так.       Страшно брать на себя роль, которая никогда не была моей.       Я не герой.       Но спасало хотя бы то, что Дима тоже никогда им не был.       Не выдержав напряжения, я всё же заставила себя поднять на него глаза. Лишь на мгновение.       Этого оказалось достаточно.       Я первой опустила голову. Первой сдалась.       Потому что от его тяжёлого взгляда, направленного прямо на меня, сейчас хотелось как минимум исчезнуть.       Навсегда.       Для окружающих его лицо не выражало ровным счётом ничего. Наверное, он выглядел совершенно обычным.       Бесстрастным. Почти равнодушным.       Но я уже успела познакомиться с этой версией Димы. И потому хорошо запомнила, каким бывает его тихий гнев и что обычно следует за ним.       Именно его сдержанность пугала меня куда сильнее любых криков.       Любых угроз. Любых обидных фраз.       Я словно слышала его мысли.       Каждое слово. Каждую паузу между ними.       Всё то, что немо повисло на его губах в мой адрес:       Ты. Об этом. Будешь. Очень громко. Жалеть.       С замиранием сердца я ждала, что Дима сделает дальше.       Я уже не сомневалась, на что он способен. И насколько опасным он может стать, если что-то идёт не по его правилам.       Как и всегда, при нём наверняка был пистолет. Где-то совсем рядом.       Но я знала и другое: устраивать сцену здесь, у меня дома, при моей семье, вряд ли входило в его планы. По крайней мере, ещё несколько минут назад.       Или теперь он был готов пересмотреть их прямо на ходу?       — Да идите уже на кухню! — звонко объявила тётя Олеся, словно сама того не понимая, прерывая надвигающуюся катастрофу. — Я из Латвии сахар привезла. После ужина чай попьём.       Она довольно рассмеялась, поправляя свой пёстрый халат.       — Конфеты в Европе дорогие, а сахар нынче вообще на вес золота. Отличный подарок, между прочим. Да, Сонечка? Ты у нас сладкое любишь. И как только до сих пор не стала размером с луну? Наверное, гены хорошие. Вся в меня.       Мама первой скрылась на кухне. Следом, продолжая что-то весело рассказывать самой себе, ушла и тётя Олеся.       Мы с Димой остались одни.       Впервые с того момента, как переступили порог моего дома.       Я продолжала стоять на лестнице. Он — внизу.       Нас разделяло всего несколько ступенек.       И я была готова подняться ещё выше, если Дима вдруг решит сократить это расстояние.       Но он не двигался. Только не сводил с меня холодных глаз.       Именно поэтому я никак не могла заставить себя сделать хотя бы шаг.       Ни вперёд, ни назад.       Меня словно пригвоздило к месту.       Из кухни уже доносились голоса, звон посуды и скрип отодвигаемых стульев — обычные домашние звуки, которых мне так не хватало всю последнюю неделю. Но почему-то даже они не могли заглушить тяжёлую тишину между нами.       — Ты ведь сейчас пошутила? — наконец произнёс Дима.       Он сделал короткую паузу.       — Советую очень хорошо подумать, прежде чем ответить.       — Нет, — тихо сказала я, слегка пожав плечами.       Его челюсть едва заметно напряглась.       — Тогда что это было, Соня? Только что. Твои выходки — уровень начальной школы. Ты это понимаешь?       Я осторожно спустилась на одну ступеньку ниже.       — Я хотела попросить тебя об этом нормально. Правда хотела. Но получилось... вот так.       Голос предательски дрогнул.       Я ненадолго замолчала, пытаясь справиться с подступившими эмоциями, а потом всё-таки договорила:       — Можно я останусь дома? Хотя бы сегодня? Пожалуйста, Дима.       Он тяжело вдохнул.       Так же медленно выдохнул.       Словно удерживал внутри что-то куда более опасное, чем обычное раздражение.       Я не решалась долго смотреть ему в глаза, но почему-то была уверена: он начинает терять терпение. Не самообладание — до этого было ещё далеко, — а именно терпение.       И почему-то это казалось почти несправедливым.       В конце концов, именно он сам привёз меня сюда. Неужели он действительно рассчитывал, что, оказавшись дома, рядом с родителями, я безропотно соглашусь снова сесть в его машину?       Или он настолько привык, что я всегда уступаю?       Дима едва сдвинулся с места, и я непроизвольно вздрогнула, уже решив, что он сейчас поднимется ко мне.       Однако вместо этого он, не спрашивая разрешения и совершенно не заботясь о том, что в доме никто не курит, лишь достал пачку сигарет.       Щёлкнула зажигалка.       От резкого звука я невольно прищурилась.       На короткое мгновение в голове промелькнула совершенно нелепая мысль, что он сейчас собирается сжечь мой дом дотла.       Настолько свирепым он уже успел стать в моём воображении.       Настолько чужеродно выглядела сигарета в его руках посреди маминой прихожей.       Но нет.       Он просто молча затянулся, продолжая смотреть на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором всё отчётливее проступало плохо скрываемое раздражение.       — Почему каждый раз, когда я даю тебе шанс поступить как взрослый человек, ты ведёшь себя как малолетка? — спросил Дима, стряхивая пепел прямо на мамин любимый ковёр.       У меня неприятно сжалось сердце. И не только из-за ковра.       Подобные слова я слышала от него впервые.       Я смотрела на него, искренне не понимая, чем заслужила такое сравнение.       Неужели моё желание остаться дома действительно казалось ему настолько нелепым?              Разве страх — это детское чувство?       Разве желание оказаться рядом с родителями делает человека маленьким?       — Пожалуйста, Дима... — тихо произнесла я. — Я хочу остаться. Хотя бы на ночь.       Я не собиралась сдаваться.       Хотя пальцы уже заметно дрожали, а к горлу снова подступали слёзы.       Этот разговор отнимал последние силы. Мне казалось, что сейчас я сражаюсь не столько с Димой, сколько с собственным страхом, который уговаривал меня замолчать, извиниться и снова сделать так, как удобно ему.       Наверное, сильнее всего меня всё-таки подкосила реакция мамы.       Она даже не попыталась поговорить со мной наедине.       Не спросила, как я. Не спросила, что произошло.       Просто ушла на кухню.       — Валяй, — неожиданно ответил Дима.       На мгновение я даже растерялась.       Что значит — «валяй»? Он действительно разрешает?       Или это очередная ловушка, смысла которой я пока не понимаю?       В следующую секунду он уже оказался совсем рядом.       Расстояние между нами исчезло буквально за пару широких шагов.       Подняв руку, он указал на меня пальцем, словно отчитывал провинившегося ребёнка.       Я невольно зажмурилась.       — Только в следующий раз будь добра посвящать меня в свои планы заранее, — произнёс он на удивление спокойно. — Мне начинают надоедать твои сюрпризы.       Он сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым мне прямо в лицо.       Я сразу закашлялась.       — Здесь не курят, — тихо сказала я, когда наконец смогла сделать нормальный вдох.