Медиатор

я искуситель: если что — искусаю тебя насквозь я такой: сею ужас и весь лес погружаю во мрак планами делиться с оппонентом не принято вроде особенно когда встречаются разные виды особенно когда участники будут убиты а я наивно перемены не видел в упор я разоблачён, унижен и под угрозой моё сытое благополучие зато я честен, и совесть меня не мучает удар исподтишка — позор и безобразие теперь любые травмы — с обоюдного согласия (дайте танк — ария змея)

***

За последний месяц что-то поменялось: стало стабильнее, проще, понятнее. Никто больше не сходил с ума из-за сделок, никто не вспоминал ситуацию с «Рецептером», и никто больше не поднимал эту тему. Тот мелкий конфликт был похоронен в том же дне. Вечером двое мужчин выпили вина, поговорили о чем-то отвлеченном, и Арсений уехал домой. Недосказанность продолжала летать в воздухе, но все стало просто нормальным? Наверное, нормальным. Сложно понять, что для этих двоих было «нормальностью», но жизнь стала идти своим чередом: один продолжал упахиваться в баре, второй продолжал в этот бар приезжать, делая вид, что за вкусным виски, а не за конкретным молодым человеком. Переговоры велись, сделки закрывались, новые заказчики находились. А старые дела отдавались на исполнение и больше не волновали. Главное — получить сообщение, что все сделано. Пока «Медиатор» их получал, а «Комиссар» напоминал, что лучше его наемников нет никого, сохранялась стабильность. Специфическая, конечно, но в этом мире другой быть и не могло. Такая странная стабильность теперь была во всем: в заключении договоров без нервов, в чистой работе ребят «Комиссара», после которой органы снова вставали на уши, не понимая, кого и где искать, в тихих вечерах на Крестовском, когда Арсений засыпал на диване от усталости. Раньше много чего происходило: срывались переговоры, заказчики требовали невозможного, исполнители портачили и оставляли следы, деньги переводились не полностью, полиция подбиралась слишком близко. А теперь все как-то успокоилось, превратилось в штиль после бурного волнения. Теперь один парень, измотанный после смены, стабильно зарывался в чужие объятия во время просмотра очередной серии «Друзей». И для Антона это было даже более, чем странно. Такая стабильность ему нравилась: нравилось курить не в одиночку на террасе, зная, что ладони обязательно соприкоснутся, когда упадут на перегородку, нравилось хранить халат для конкретного гостя, и его отдельная полка нравилась, вещи на которой всегда пахли горьковатыми духами. Получилось это все как-то внезапно и за последний месяц только набрало обороты. Мужчина не совсем понял, в какой момент его запрет на близкие отношения, потому что «работа, нельзя позволять лишние слабости», рухнул, а легкая симпатия к красивой мордашке за баром переросла в то, что он теперь имел. Красивая мордашка уже не просто нравилась, и Дмитрий был прав в своих догадках. Но была проблема: никто никому не был обязан, и вот здесь начинался ряд нескончаемых нюансов. Обговаривать что-то казалось дурацкой затеей, потому что Антон ожидал услышать только одно: — Ты помнишь, что ты мне сказал в самом начале? — и здесь должна была повиснуть драматическая пауза. — Что я ничего не должен тебе за ужин. И по сей день ничего не поменялось. Это был твой выбор затеряться во мне, наплевав на все запреты, твой выбор — интуитивно сделать меня исключением, ради которого захочется под пули, и только твой выбор — позволить себе чувства, помня условия. Это игра в одни ворота, дорогой, и ты это прекрасно понимаешь. Арсений бы так не сказал. Но внутренний голос говорил эти фразы голосом молодого человека. — Но ты продолжаешь в это играть, потому что не видишь другого варианта: твой страх потерять меня диктует правила. А сам ведь знаешь, что он ослабляет тебя с каждым днем. Но ты готов и на это, потому что моя мордашка тебе чертовски нравится. Иногда становилось очень страшно, что бармен когда-то произнесет эти слова по-настоящему. Дмитрий, смотря на происходящее, многозначительно молчал, потому что все видел и все понимал. И его заботило, в какую пучину его шеф себя толкал. В ту, где тот утром заваривает кофе на двоих, где гувернантка приходит всего на пару часов, уже забывая, что когда-то дневала и ночевала на Крестовском, в ту, где перед сном, когда Арсений остается, мужчина вдыхает знакомый аромат, ставший родным: хлопок, гель для душа с каким-то шоколадным запахом и горьковатый одеколон. Антон мог получить все, что хотел, и всех, кого хотел, но всегда сторонился любых случайных связей. Ему было не до этого, а без эмоциональной привязки обычный секс ему не особо был нужен. Тот максимум закрыл бы базовую потребность, но и с этим случалась промашка. «Что поесть» и «с кем переспать» были последними вопросами в списке «Медиатора». Первыми шли вопросы «как угодить заказчику, который хочет пристрелить собственную жену: окей гугл, насколько этично на это соглашаться». Криминальный мир был одним большим стрессом, который не прекращался никогда, и все знали, что в нем человек либо одинок и тонет в грязной в работе, либо не одинок и из этого мира уходит. А Антон сорвал куш. В первых рядах шла жесткая эмоциональная привязка, которая появилась как-то случайно и осозналась только в момент, когда парень однажды поцеловал мужчину в щеку и побежал в бар на смену, а чужое острое лицо чуть не треснуло. Еще хотелось следом крикнуть: «напиши, как смена пройдет, целую». Но это было бы совсем сахарно. Во вторых рядах сияла возможность спать с человеком, который просто сносил голову, и так же обалденно вместе работать. Первое время хотелось это как-то разграничить, но не получилось. Поэтому эти своеобразные отношения теперь связывали две части жизни «Медиатора»: и личную, и рабочую. А в третьих бонусом в лице любовника был и замечательный друг. Такие люди друзей никогда не заводят, но и тут случилось исключение. Арсений стал одним большим чертовым исключением для «Медиатора». О чувствах они не говорили, никогда не поднимали эту тему и продолжали делать вид, что ничего такого не происходит — «просто тянет, ну мы и тянемся друг к другу». Антон одинокими вечерами за бокалом паршивого виски иногда думал о том, что, даже если бы все пошло как-то по-другому, по-человечески, у них бы вряд ли что-то вышло. Потому что в его жизни не было угла для слова «вместе». Ему просто не суждено было быть с кем-то вместе. Было просто нельзя. Иначе сердце не выдержало бы, если бы с ее половиной что-то случилось. Мужчина, кажется, чувствовал что-то вроде любви, но «Медиатор» любить не мог: ему запретил мир, в котором он работал. И он знал, что так правильно. Пускай для всех, кроме него, но правильно. В этот вечер он тоже думал об этом, и мысли сжирали так стремительно, что хотелось зарыться в бумажках и отключить голову. Она шла кругом. Последнее время в нее слишком часто попадали странные мысли. Из ниоткуда появлялась потребность в проявлении нежности, когда после рабочего дня хочется прижаться губами к чужому виску и целовать, целовать, целовать. Появилось желание обнимать, которого никогда не было раньше. Раньше объятия ассоциировались с чем-то искалеченным, когда к горлу подставляют ножик и сжимают в тисках крепко-крепко. Вот к таким объятиям привык «Медиатор». Еще появилась странная любовь к тому, чтобы радовать другого человека, а это был сигнал посерьезней. Потому что ничего так не крыло, как улыбка Арсения. От этих мыслей хотелось кричать в пустоту. Очки вжимались в глаза, нога тряслась не по-хорошему — стресс давал о себе знать. Антон даже не заметил, как скрипнула дверь. Он прикрыл веки, упер голову в локоть и долго-долго так просидел, пытаясь привести себя в порядок и разобраться с этими договорами. За окном лил дождь, холодный, северный, и ветер пронизывал комнаты так, что температура в них начинала напоминать температуру в морозилке. В кабинете была открыта дверь на балкон, и по ногам несло сквозняком так, что любой нормальный человек бы уже околел. — Работаешь? — донеслось в дверях. — Не отвлекаю? Арсений облокотился о дверной косяк спиной и коротко улыбнулся. В этом полумраке он выглядел, как богема, сошедшая с обложки последнего журнала «Vogue». Мужчина поднял голову, поправил очки и вгляделся в чужой силуэт. Эта одна лампа на столе разрезала общую темноту, освещая только малую часть кабинета, но даже в темноте была видна знакомая ухмылка. Яркая и манящая, притягивающая так, что хотелось в эту же секунду забыть о всех проблемах. Кажется, просто стоял, в своих кожаных брюках, облегающих бедра, в легкой рубашке, такой расслабленный, усталый, но отчего-то совершенно спокойный. От него веяло странной безмятежностью. — Неожиданно. Арсений только ехидно обвел мужчину взглядом и сделал шаг вперед, как бы спрашивая «я зайду?», а ему не могли не кивнуть. Он знал, что такие приезды всегда удивляли, что мужчина его никогда особо не ждал вечерами перед понедельниками и что Дмитрий далеко не всегда соглашался ехать в центр города, чтобы докинуть бармена до Крестовского. А сегодня все сошлось. И вот молодой человек вечером своего выходного дня оставлял барменский фартук дома и мчался в охраняемый жилой комплекс, чтобы просто побыть с тем, кто по-настоящему был рад его видеть. С тем, с кем ужасы отступают, даже если все вокруг — один большой мрак. Даже если это был тот, кто воплощал понятие «ужас». — Надеюсь, что, может, и неожиданно получилось, но хотя бы приятно, — парень прикрыл дверь в кабинет и подошел к мужчине ближе. Антон даже несколько оторопел, наблюдая, как его обошли со спины и мягко протянули руки в замок на груди. Так трогательно и нежно, как бывает в самых сопливых ромкомах. Ведь забавно, что у взрослого мужика, владеющего огнестрелом как своими пятью пальцами, отключался дар речи и любая координация действий, когда его целовали в щеку просто, чтобы сказать «привет». — Даже более чем, — он повернул голову, встречаясь с родным лисьим взглядом. Казалось, что стук сердца сейчас был громче, чем гудение компьютера. Нужно было сосредоточиться и доделать последние договоры. Но возникала проблема в виде теплого дыхания прямо у шеи. — Это радует, — легкое касание прохладными губами местечка у контура подбородка заставило встрепенуться в попытке все-таки переключить внимание на работу. Одна только чужая ухмылка давала понять: не просто радовало, Арсений хотел, чтобы его были счастливы видеть. Ему хотелось быть сегодня тут, и он шел на поводу у своих желаний. — Смены не было сегодня? — нужно было срочно найти спасательный круг в виде отвлеченной темы. Мужчина продолжал залипать в бумаги, уже не понимая, что там написано, потому что пальцы, разглаживающие ему складки футболки на груди, совершенно беспардонно отвлекали. Он все еще смотрел в одну точку, делая вид, что очень сосредоточен. — Не было, — раздалось шепотом. — Поэтому ты тут? — а голос неосознанно стал тише. — Нет, — сердце пропустило удар, — точнее, не только из-за выходного я приехал, — и второй удар следом. Никакой сквозняк уже не создавал холодрыгу в кабинете. Как-то стремительно здесь поднималась температура. — Хотел позлить Дмитрия, который выскажет потом мне все, что думает о том, что возит моих… — и запнулся, не зная, как сформулировать вопрос. — Ты понял. — Это тоже, — парень ласково ухмыльнулся и прижался ближе, упираясь подбородком в чужое костлявое плечо. — Но… — концентрация внимания с бумажек медленно перемещалась на голос справа, — думаю, что все-таки я ему нравлюсь побольше, чем все твои мужчины, поэтому не сильно-то он и злится. Дубликат от квартиры он отдавал без боя. Робкий поцелуй остался прямо у кромки футболки. Теплая кофта медленно сползла на предплечье. — У него выбор был небольшой, если честно. Антон снял очки, отложил их, понимая, что сегодня он уже ни черта не сделает. Дьявол на его плече распоряжался планами на вечер сам. — Я подозреваю, учитывая твой график, — Арсений все-таки чуть-чуть отошел, чтобы в какой-то момент одним действием просто убить мужчину: он принялся мягко разминать ему шею и зону у лопаток, зная, что там болит от напряжения. — У меня до сих пор вопросы, как я в него вписываюсь. Не злись, но я бы удивился, если бы у тебя сейчас был кто-то еще в списке «мои мужчины». Значит, вот так. Странная улыбка растеклась по лицу этого сурового дядьки. А всего-то ему коротко дали понять: «да, я разрешаю говорить «мой», и я хочу, чтобы я был твоим». И этого хватало, чтобы сойти с ума. — Все верно, список «мои мужчины» сейчас состоит только из одного человека, — Антон впервые обнаруживал, что спустя столько лет ему было все еще свойственно смущение — приходилось уводить глаза. — Ты так и не сказал, чего приехал, — переводить тему сейчас было просто самым глупым способом избегания. Парень на это тихо посмеивался, продолжая массировать чужие больные места. Как-то смешно получалось. Шея — место страшное, очень трудное для доверия рукам другого человека, потому что в том мире, где жил и работал «Медиатор», шея защищалась сильнее всего. По ней могли полоснуть ножичком, могли сломать ее аккуратно, травмировав так, что человек будет мучиться всю жизнь, могли душить долго и мерзко, пока свет не начнет гаснуть. А здесь вот, массировали спокойно, аккуратно, боясь передавить. Этот контраст просто убивал все живое. — Знаешь, а я ведь даже причину не придумал… — такая откровенность обезоруживала. — Можешь придумать сейчас, я все равно уже никуда не тороплюсь — с договорами я разберусь завтра, — Антон повернулся, мягко выпутываясь из теплых рук, и это стало фатальной ошибкой. Его встретил взгляд, полный какой-то невыразимой нежности. Такое с этим парнем бывало редко: обычно сдержанность бежала впереди планеты всей, а защитный механизм в виде стервозности и сарказма ее еще и крышевал. Сейчас в голубых глазах плескалось что-то совсем другое. Веяло теплом и той самой безмятежностью. — И правильно, хватит работать, — он протягивал мужчине руку, а тот охотно соглашался. Кто знал, что его сегодня вытащит из кресла не звенящая кофемашина, а одно касание. Касание того, ради кого хотелось и с работой закончить, и с делами, и вообще забыть, что есть какой-то внешний мир. — А тебе хватит поддакивать моим нецелесообразным решениям. Так и встали друг напротив друга и, как в плохих мелодрамах, просто зависли, смотря в глаза. Зеленые отдавали искорками, голубые — теплом. Если бы время шло к Новому году, они бы оба сияли похлеще любой новогодней елки. Кто первый притянул ближе и ткнулся губами в местечко около носа, было не разобрать. Просто было что-то другое в этом поцелуе: трепетное, бурлящее, что возникало очень редко, только в моменты, когда эти двое, оголенные и внутри, и снаружи, забирались в постель, предчувствуя, что вечер закончится по-настоящему хорошо. Но сейчас не было той отъявленной страсти. Только изощренная нежность. Такая странная для них двоих: один привык всю жизнь убивать, пусть не своими руками, второй привык с убийствами разбираться. Кажется, убийства были повсюду всю жизнь, но кто же знал, что они станут убийцами друг для друга. Поцелуй получился тягучий, долгий, когда и руки уже ползут под рубашку, и теплая кофта летит на стул, и все получается как-то неожиданно близко. Бывает, что засохший мед греют на плите, чтобы тот снова стал вязким. Здесь получалось как-то так же. — Я приехал просто потому, что мне сюда хочется, — Арсений знал, что говорил, и знал, какая на это предполагалась реакция. — Вот чтобы к тебе, и больше… — нельзя затыкать людей касанием губ. Но, когда говорят такое — можно. Потому что это полное беззаконие, которое не поддается ни одному правилу хорошего тона. Нельзя сообщать подобное, когда чужие руки курсируют по твоей же талии, а дыхание странно учащается. В кабинете повисла долгая молчаливая тишина, когда двое мужчин оторвались друг от друга и на пару минут просто замолчали, будто бы ведя беззвучный диалог. Все было понятно по глазам. Антон Арсения обнимал. Он очень давно хотел это сделать. В жизни они слишком редко выражали то, что хотели: редко целовались, брались за руки только в нервных ситуациях, касались просто так и того реже. Все тепло разгоралось в огонь в момент, когда оба падали в кровать, с ужасом понимая, что они друг для друга — ахиллесова пята. Но этот вечер что-то переменил. Просто обниматься и чувствовать дыхание другого — это про новый уровень близости. Когда отрываться не хочется, а оторвешь — и кажется, потерял кусок себя. — Хочешь немного просекко, какой-нибудь сыр, покурим и, может… — от «Медиатора» не осталось и следа, — останешься? Парень положил голову на чужое плечо, чувствуя, как руки с талии поползли верх, на спину, притягивая к себе. — Хочу, — и снова неожиданная откровенность прорезала раскаленный воздух. — Я вру каждый раз, когда говорю, что мне не стоит оставаться. И уезжаю. — Я заметил, — робкий поцелуй в висок — «никакого осуждения». — Поужинаем сначала? — Помню я, как ты готовишь, — он улыбнулся так ласково, что оба моментально смутились: почему-то выражать чувства казалось страшнее, чем прикладывать к чужому лбу дуло пистолета. — Опять объедимся и больше ничего не захотим. Антон только заинтересованно выгнул бровь. — А у тебя, стесняюсь спросить, прямо планы на нас сегодня? — и сам аж закашлялся, натыкаясь на этот лисий взгляд с хитрецой. — У меня и завтра выходной, — тот только ухмыльнулся. Мужчине долго объяснять не надо было. Он выключил компьютер и потянул молодого человека из кабинета прямо в кухню. Этот жест — касание губами тыльной стороны ладони, рядом с костяшками, — был первой причиной, которая просто убивала бармена раз за разом. Кажется, просто легкий поцелуй, но сколько в нем было нежности. Пока «Медиатору» падали в колени и рвались целовать ботинки, прося снисхождения, Антон целовал костяшки тому, ради которого он был готов сделать все, что попросят. А просили сейчас только не готовить плотный ужин. — Значит, ужин, просекко, сыр, и ты раздеваешься, — Антон смеялся, смотря на родное довольное лицо. — План надежный, как мои швейцарские часы. — Учти, я пролью на тебя бокал сразу, чтобы футболку пришлось срочно бросать в стирку, пока там не осталось пятна, — и ведь жук, смеялся в ответ. — Ты ставишь свою очаровательную задницу на то, что я не пойду искать другую футболку в гардероб? Еще бы пару минут этого разговора, и ужин бы уже никого не интересовал. Но мужчина вовремя открыл холодильник и принялся искать листья салата. — Я забаррикадирую дверь. — Иди сюда выбирать, чем будешь ужинать, баррикадчик, — и теплая рука притянула к себе молодого человека. Этот вечер определенно ломал ход всей истории.

***

испытывал терпенье, томил прогибал и лез всюду я еще не виноват, но виноват буду оправданий нет мы были трезвыми безбашенными, резвыми, взрослыми доброе утро, мой выбор статный. рослый. не отвертеться. (алоевера — оправданий нет)

Вечер получился таким, каких, наверное, никогда и не было. Когда ни о чем не думаешь и даже не собираешься возвращаться к своему круговороту мыслей. Антон не пытался уже ничего анализировать, хотя прекрасно понимал, что это не лучшая тактика, чтобы рационально мыслить. Но у него срывало все защитные системы, когда молодой человек делал последний глоток просекко, хитренько улыбался и провокационно закидывал ногу на ногу. Не хотелось думать о том, что все складывалось как-то до одури рафинированно, как в дурацкой утопии, где есть только двое любовников, сходящих с ума друг по другу, и мир сахарной ваты, в котором они купаются. Арсений был слишком открытым и неожиданно искренним, будто с него стянули все маски, и теперь ему оставалось только поддаться, выпуская себя настоящего. Кажется, обычный вечер, но он был не похож ни на один из предыдущих. Вот один готовит салат, а второй подрезает туда овощи. Вот они заливисто смеются, пытаясь открыть бутылку просекко, которую слишком плотно закрыли на производстве. Вот стулья пододвигаются друг другу, и больше никто не сидит по разным краям стола. И почему-то хочется говорить, не замолкая, потому что отчаянно нужно урвать тот момент, где есть только тихая откровенность, которую легко спугнуть. Так и происходит: даже когда салат доеден, фрукты нарезаны и подточены в процессе разговора, из кухни уходить желания все также нет. Появляется странная умиротворенность. Такая бывает за пару минут до того, как ступить с края крыши. В этой умиротворенности на несколько секунд приходится замолчать, чтобы просто поймать ощущение покоя. Вот они моют вместе посуду, соприкасаясь пальцами, будто бы совсем забыв про существование посудомоечной машинки, молчат, и только шум воды мешается с тишиной. В кухне становится душно, приходится расстегнуть одну пуговицу на рубашке. Чужой взгляд мутнеет. С этой точки вечер становится совсем не похож на те, что были ранее. Сложно было понять, что именно за перемена произошла, но Антон чувствовал — все какое-то другое: и Арсений, улыбающийся так тепло и нежно, как не улыбался никогда, и его робкие касания, и взгляд бесконечно долгий, когда он кивает в сторону холла, одним только своим видом напоминая — «я не хочу уезжать», и его подрагивающие пальцы, тянущие мужчину за собой. Не было ни той страсти, которая странным образом разгорелась, стоило только однажды поцеловать молодого человека, и так и не угасла. Не было искр, которые летели с момента, как на чужом голом теле осталась только барменская бабочка. Не было даже того сумасшедшего рвения оказаться ближе, которое возникло с первого дня, когда за ними закрылась дверь спальни. Теперь было только тихое умиротворение, больше похожее на вакуум, в который этих двоих запихнули. Их сейчас не волновало, что будет завтра, сколько «Медиатор» еще выполнит заказов и когда совершится очередная сделка. По сути, было плевать, сколько будет смен в баре после выходных, поставят ли снова работать в закрытый зал и будут ли какие-то аренды. Все равно было на поломанный бак в коммуналке, мало интересовало, что подумает Дмитрий о том, что ему не придется ехать с Крестовского обратно в центр. Сейчас интересовало только одно: как красиво, черт возьми, светили бра над кроватью. Они отдавали теплым желтым светом, рассеивающимся по всей комнате. Антону никогда не нравилась темнота. То ли потому, что он сам ею являлся, то ли потому, что в темноте есть страх потеряться и потерять того, кто рядом. Но сейчас он видел Арсения, видел эти бесстыжие глаза, которые смотрели так, что маска «Медиатора» лопалась на маленькие осколки. Прямо как граненный бокал для просекко. А еще чувствовал, как его аккуратно толкали в подушки, без лишней экспрессии и как бы напоминали: «у меня завтра еще один выходной». Мужчина сдавался. В этом полумраке ему все казалось каким-то иллюзорным, ненастоящим, словно никогда в его жизни не было молодого человека, который расстегивал верхние пуговицы рубашки, останавливался и лишь хитро улыбался. Знал бы тот, что Антону было достаточно одного взгляда кристально голубых глаз, и можно было бы не играть в эти игры «я расстегну две пуговицы, а потом угадай, что сделаю дальше». А, может, это все так и было задумано: чтобы слышать, как учащается чужое дыхание, чтобы томить, не подходя ближе к кровати, зная, что там уже раз двадцать возненавидели эту рубашку, чтобы легонько издеваться, интригуя. Эта была игра не по правилам, ведь «лежачего не бьют», а лежачего в подушках на хлопковой постели сейчас просто избивали одним своим видом. Арсений выглядел чарующе: он медленно подбирался ближе, почти как кошка, прекрасно слыша, как ему шептали «иди сюда», но «сюда» он не спешил, продолжая ухмыляться и выдерживать расстояние. То самое, которое изводило. И это ему, черт возьми, нравилось. Он опускался коленом на постель, слегка ее проминая, и так и оставался с краю. А на него смотрели. Так смотрят на тех, кого обожают: долго и пронзительно, когда хочется не тут же раздеть, а медленно расстёгивать каждую пуговицу, чтобы изучить каждый участок груди, найти каждую родинку и провести губами свой незамысловатый рисунок. Так смотрят, когда внутри все кипит, но шагу сделать нельзя — приходится лишь закусывать губу и делать вид, что провокация не удалась. Но проблема в том, что она всегда удается. И молодой человек это знал, поэтому приближаться не спешил. Видимо, чего-то ждал. Возможно, этой паузы, когда приходится вглядеться друг другу в глаза, когда еще полностью одеты, но уже точно обнажены, и принять решение: «сегодня что-то изменится, и я даю на это согласие». Одна пауза, но такая нужная, которая возникает в тот момент, когда заканчивается уровень «нам классно вместе, как в песне: «секс, наркотики и рок-н-ролл» Иэна Дьюри» и начинается уровень «нам друг без друга пиздец, как в песне Kasabian». И Антон соглашался. Они ничего друг другу не озвучили, но все в этот момент поняли. Потому что один протягивал руку другому и тянул на себя. Арсений улыбался лишь уголком губ, хватал теплую ладонь и забирался на чужие бедра, наплевав на то, что сам был совсем не пушинкой. Но его подхватывали так, словно они оба сейчас витали в невесомости. Наверное, где-то на Невском в эти минуты шумели машины, пустели улицы и разгоралась ночная жизнь. Кто-то спал в кровати, зная, что завтра на работу, а кто-то сидел на кухне с друзьями, допивая еще одну бутылку пива. И мир совсем не менялся. Но в их маленьком мире что-то менялось. Сложно было определить, что именно, и сложно было сказать, что оно не вызывало тревогу, но сейчас так было правильно, а с остальным эти двое обещали разобраться потом. Мужчина стягивал свою футболку, отбрасывая ее в сторону, и снова проделывал свой любимый приемчик: обнимал молодого человека со спины, притягивая его ближе и утыкаясь носом прямо в выемку у ключицы. Чопорная ткань рубашки мешалась, и даже эти две расстёгнутые пуговицы не пускали ближе. А ближе хотелось. «Медиатор» терпеть не мог, когда над ним имели какую-то власть, поэтому всегда сосредотачивал ее в своих руках, но Арсению было позволено все. Даже томить и издеваться. Когда он расплывался в улыбке, закидывая голову назад, отклонялся всем корпусом и тяжело вздыхал, зная, что его все равно удержат со спины — «Медиатор» плавился, как восковая свечка. Всем было все равно на то, как неудобно было сидеть в такой позе: у одного сто процентов затекали колени, у другого — корпус уставал держаться только на одном прессе. Но молодой человек ехидно посмеивался, продолжая играть в свою игру и не пускать ближе. Атлантида окончательно уходила на дно. Антон слегка сжимал зубы, зная, что по нему видно — злится. То ли от нетерпения, то ли оттого, что приходилось выжидать. И ведь в нем говорило не сумасшедшее желание, а простое внутреннее требование близости, чтобы кожа к коже, чтобы можно было разглядеть и мурашки, и венки, которые вздулись от напряжения, и вставшие волосы на теле. Просто ужасно хотелось ощущать человека, живого, настоящего, который рядом, который чувствует и отвечает откликом на каждое действие. Если Арсений раньше поддавался, разрешал мужчине все и даже больше, стоило тому только спросить, разматывался, как желе, балдея от каждого трепетного прикосновения, от этого контраста силы и абсолютной нежности, то теперь он вел свою игру. Ту самую, которая начиналась так умиротворенно, а теперь подводила их к краю. Антону не хотелось думать, какова была причина того, что теперь происходило. — Сними рубашку, дорогой, — проговаривал он вместо своих тысячи фраз. «Дорогой». Наверное, парень думал, что это просто трогательное обращение, которое его мужчина так любил использовать, когда хотел показать свое отношение. Но он не догадывался, что тот его использовал и в прямом значении. Для «Медиатора» решение разрешить одному бармену все то, что теперь происходило, стоило очень дорого. Ведь все могло в секунду полететь в тартарары. Стоило только оступиться. Беспечно, но ни виллы, ни резиденции и квартиры, ни деньги, ни влияние не стоили столько, сколько стоила нежность и открытость этого молодого человека. Потому что тому не нужны были никакие деньги. Такие чувства были бесценны. — Снять рубашку? Арсений с ним играл. Умело, изысканно. Может быть, поэтому он так отличился в криминалистике: всегда знал, как найти преступника, потому что все они играли одними и теми же приемчиками. Забавно, а ведь и тут получалось, что он своего преступника поймал. Прижал к кровати всем своим весом, коротко улыбнулся и не оставил ни одного шанса спастись. Только нюанс был в том, что и у него самого участилось дыхание, но это теперь называлось «нюансы в делопроизводстве». — Сними чёртову рубашку, — мужчина прошептал яростно, с долей какого-то нетрезвого желания закончить эту провокацию. — Ну не заставляй ждать, это невыносимо. Он пытался последней фразой как-то смягчить свой властный тон, но уже было поздно. У Арсения перехватило дыхание. Голубые глаза окрасились в синий. Парень добился своего — все-таки довел до точки, в которой воздух раскалился до немыслимой температуры. — Повтори, — он дернул Антона на себя, заставляя того взглянуть ему в глаза. Мужчина стушевался, сначала не совсем понимая, что происходит. Между их лицами стремительно сокращалось расстояние. — Что? — шепот разрезал тишину, в которой ускоренно стучали сердца. Антон мягко провел пальцем по чужой покрасневшей щеке и чуть наклонился, разглядывая помутневший взгляд голубых глаз. У Арсения срывало крышу, судя по тому, как он прикрывал веки и закусывал губу. Слишком много касаний. Слишком разряженный воздух. — Повтори таким тоном. Ему на это только цинично усмехнулись. «Медиатор» власть любил, но он никогда не приносил себя на порог квартиры, оставляя маску на работе. Что уж тут говорить про постель, в которой от маски не оставалось и следа. Но, когда этот молодой человек даже не просил, а приказывал — ослушаться было невозможно. Поэтому в игру вступал «Медиатор». — Снимай рубашку, — всего одной фразой можно было заставить Арсения стремительно начать расстёгивать пуговицы. — Скорее, — мужчина тянул пальцы к чужим красивым плечам, помогая выпутываться из рукавов. Зеленые глаза наполнялись молниями. Антона стремительно вело. Они не первый раз оказывались в состоянии, когда оба разгорались за пару минут, и дальше поезд несся уже без тормозов, но здесь под колесами теперь еще летели искры. Потому что это было слишком обжигающе даже спустя кучу ночей, проведенных вместе. — Чего ты хочешь ещё? — конечная точка ставилась тут — «Медиатор» откидывал рубашку в сторону и наконец прижимался губами к ямочке между ключиц, чувствуя, как ему в грудь упираются ладонями, пытаясь противостоять. — Скажи. Озвучь, — у Арсения начинало прерываться дыхание: поцелуй за поцелуем, вдох за вдохом, и его шею уже изучали мягкие губы. — Мне нужно слышать. «Это пиздец», — думал мужчина. «Это пиздец», — подтверждал его внутренний голос. Он мог ожидать всего от этого вечера, но подобного — вряд ли. Даже в тройку самых ожидаемых развязок вечера не входил Арсений, сидящий у него на бедрах, подставляющийся под поцелуи и просящий, чтобы ему озвучили все свои потаенные желания. Ни в одной, даже самой блядской вселенной происходящее не должно было произойти. Но оно происходило, и это сводило с ума. — Боже, — Антон лишь на секунду поднял глаза, чтобы понять: да, все так, как ему кажется, — тебя же это заводит… Он обожал оставлять лёгкие укусы, зная, что будет саднить, и что парень будет от этого кайфовать, поэтому первый пришелся прямо в мягкое местечко у ключицы. Молодой человек закусил губу, уже не стараясь остановить то, что сам начал. Они встретились взглядами всего лишь на пару секунд. И по глазам читалось одно: «господи, какой же ты сейчас красивый». Каждый хотел это сказать другому. — Заткнись, — и оба тут же столкнулись губами. Антон прижимал все ближе, впечатывая в себя. Спина затекала, ноги уставали, но было плевать. Потому что Арсений беспардонно целовал, да так, что от невинных поцелуев не оставалось и следа. Если бы они были на десяток лет моложе, то точно бы пошутили о том, что они похожи на подростков, готовых сожрать друг друга. Проблема была только в том, что они были мужиками среднего возраста, готовыми сожрать друг друга. — Я хочу… — Антон целенаправленно молчал, наигранно задумываясь, чтобы помучить, и заставляя парня всего сгорать в эти секунды, — даже не знаю… Зато Арсений знал. Он проезжался по чужим брюкам, видя, как наливается кровью лицо мужчины. — Не издевайся, — и тот отвечал моментально, подмахивая бедрами, весь сдерживаясь, чтобы не закинуть голову и скрыть свой тяжелый выдох. — Говори. Воздух раскалился до предела. «Медиатору» доверяли поводья игры, но он до последнего обходил их стороной. И теперь, видимо, было уже не отвертеться. Ему снова посмотрели в глаза, как бы без слов говоря — «действуй». Молодой человек приглашал в их постель «Медиатора». И Антон уступал ему место. Теперь было не до шуток: спичка разжигала костер, вздохи становились громче, сознание медленно покидало обоих. «Медиатор» только гадко ухмылялся: «раз нравятся игры, так мы поиграем, птичка». — Хочу, чтобы ты полностью расслабился, — Арсений и правда тут же весь обмякал, позволяя Антону вести губами от плеча к шее, — хочу, чтобы доверился, — он запрокидывал голову, подставляясь под лихорадочные поцелуи и поддаваясь вперёд, теперь наперебой нашептывая «Антон, Антон, Антон». — А, вообще, знаешь, мне очень нравится, когда ты зовешь меня по имени каждый раз, когда заведен и ни хрена не можешь в какие-то предложения. Поэтому да, я хочу, чтобы ты не сдерживал себя, выстанывая мое имя, — мужчина словно заново изучал давно изученное тело молодого человека, касаясь везде, где мог дотронуться. — Да твою мать, просто тебя чертовски хочу. Никакого антоновского «ты как, все хорошо?», никакого «так продолжить, тебе нравится?» и никакого «если я сделаю вот так, будет нормально?». Только властное «хочу», и Арсения уже нет. Его всего потряхивало от сумасшедшей концентрации эмоций. Тьма играла с ним, заставляя его метаться в ее объятиях. — Какого? — он больше не мог сдерживаться и, кажется, не собирался, теперь отвратительно облизывая губы и протягивая руки к чужому ремню на джинсах: их давно пора было снять. — Скажи, какого меня ты хочешь? Расстёгивать ремень кому-то другому — это ужасно, особенно в таком замутненном состоянии, когда координация движений уже не работает. Молодому человеку пришлось мягко выпутаться из объятий, чтобы позволить Антону самому разобраться с ремнем, стянуть с себя дурацкие джинсы и упасть в подушки, притягивая к себе этого дьявола в облегающих брюках. Блядство. Еще никогда экокожа как материал не выглядела так хорошо. Возможно, дело было в том, что на парне больше не было ничего, и эти обтягивающие брюки на контрасте с разгоряченным оголённым телом выглядели как причина, по которой стоило перевести охрану на третий уровень. — Всего, солнце мое, всего, — и дышать становилось все сложнее. Ситуация становилась совсем патовая. Потому что одна большая кошка в чертовых кожаных брюках теперь прижимала плечи мужчины к постели, сама подползая ближе и перекидывая ногу через чужое бедро, и наклонялась так близко, что ее дыхание уже чувствовалось прямо у контура губ. — Конкретнее. В эту секунду хотелось уточнить, а кто на самом деле руководил ситуацией. Потому что приказы отдавал Арсений. Антон только обалдевал от происходящего. — Конкретнее? — но в своем состоянии обалдея он не переставал ехидно ухмыляться, зная, что, если ему позволили выпустить «Медиатора», он его уже не загонит обратно. Иногда тьма должна была показываться. Такая у нее особенность. — Как можно конкретнее, — парень прошипел это мужчине в ухо и тут же ойкнул, чувствуя, как его талию крепко сжали. Антон притягивал его к себе ближе, заставляя зажмуриваться от количества ощущений, и тут же скользил руками под резинку чужих боксеров. А просто не нужно провоцировать больших кошек. Вполне может оказаться, что они на самом деле пумы. — Это ты зря попросил. — Я все еще ношу в кобуре Макарова, и я тебя сейчас застрелю, если ты… — ему только гадко на это улыбнулись. «Медиатор» перевел на него ровно такой взгляд, каким смотрел в одну из встреч в баре, — властолюбивый, циничный. Это его руки бродили по чужому подкаченному телу, которое все изнывало от недостатка касаний. Это он контролировал, насколько сейчас Арсений выгнется и сдавленно простонет его имя — стоило только неожиданно качнуть бедрами. Мужчина улыбался нахально, потому что знал: он может свести с ума только одним прикосновением. И сейчас проделывал именно это: вел языком по чужой груди и до шеи, легонько прикусывая нежную кожу. Странно получалось: вроде Антон просто валялся в подушках, а над ним возвышалась очаровательная фигура в кожаных брюках, которая делала, что хотела, но всем управлял «Медиатор». Потому что Арсению это нравилось. — Если я что? — Антон проделал ужасный жест: в очередной раз огладил чужую поясницу, оттягивая резинку боксеров и продолжая провоцировать. — Не дам тебе конкретики? — парень в его руках сейчас терял рассудок. — Не скажу, что хочу тебя и выгибающегося подо мной, и распаленного, когда ты резко осознаешь, зачем я медленно спускаюсь губами к твоим шикарным бедрам, — он ухмыльнулся, — что хочу тебя зацелованного, — и тут же коротко поцеловал его в висок, — и еле соображающего, когда довожу тебя до пика? Если я все это не скажу, пристрелишь меня? Нельзя было провоцировать этого человека. Потому что теперь он принимался поддавать всем туловищем вверх, а молодой человек закидывал голову, зажмуриваясь и думая о том, что он ввязался в сумасшедшую игру. Чем сильнее его к себе прижимали, тем яростнее возбуждение ударяло в голову. А теплые руки, проходящие по кромке боксеров и сжимающие ягодицы время от времени, вообще не делали ситуацию легче. — Пристрелю, — властно не получилось, получилось что-то похожее на смесь шепота и стона. — Пристрелю, если все это не скажешь. — И не скажу, что хочу тебя, когда ты меня застаешь врасплох, спускаясь на колени? — Арсений был готов взорваться от эмоций прямо здесь и сейчас, и у него появлялось предчувствие, что ему хватит всего парочки слов, и брюки ему снимать уже не потребуется. — Я много чего еще могу не сказать. — Только попробуй, — и сам же выгибался, чувствуя, как Антон отвратительно проводил своей ступней по его ноге. Сигнал красный. Слишком близко. — Попробую не сказать, что хочу тебя каждый раз, когда ты строишь из себя стерву и вызываешь желание прикончить тебя на месте, — «Медиатор» поднял на него глаза, и это пересечение взглядов стало похоже на дуэль, — когда заставляешь меня сходить с ума только от одного твоего касания… Арсений больше играть не мог. Это все не было в его планах, а теперь он весь не находил себе места: слишком много ощущений, слишком много прикосновений, слишком неожиданная близость. Такая, какой еще никогда не было. Он тут же принялся стягивать свои брюки, зная, что его не хотели отпускать ни на секунду — мужчина в нем прожигал дыру и весь искрил. Тот смотрел на него не только с искренним желанием, но и с таким обожанием, которое невозможно было подделать. Антон подползал ближе, помогая выпутаться из брюк, и больше ждать не мог. Ронять в простыни высокого молодого человека не так просто, но, когда желание слишком огромно, и такая задача оказывается посильной: и пальцы принимаются скользить по потной пояснице, сжимая кожу и стопроцентно оставляя следы, и тело сходит с ума от правильности чужих изгибов. Эту поясницу ему сейчас чертовски хотелось покрыть поцелуями, заставляя молодого человека выгибаться, впиваясь руками в подушки. — Кто кого ещё сводит с ума, — у Антона уже совсем сбилось дыхание. Он наконец-то занимал свою заслуженную позицию власти в этом вечере, темной и тяжелой, какой и был «Медиатор». Его крепко обхватывали ногами, прося ближе и скользя к бёдрам рукой. Каждое прикосновение к паху тела телом отдавало током, и «Медиатор» тут же прижимался к голой груди Арсения, который моментально отвечал россыпью поцелуев. — Ты — чертов змей-искуситель, — мужчина поглаживал крохотный участок возле кадыка, оставляя лёгкие укусы в области ключиц и переходя все ниже, пока поцелуи не сменились влажными прикосновениями языком. В этот момент возбуждение заставило крепко сжать чужую шею и тут же нервно ослабить давление. Антон моментально распахнул глаза, почувствовав на себе слегка удивленный взгляд. Оно получилось случайно, но этот страх сделать Арсению больно сейчас сковывал все движения. Пришлось застыть на пару секунд, чтобы считать чужую эмоцию и определить, не переборщил ли с нажимом. Он одернул руку, смотря на то, как парень и сам весь напрягся, зависая взглядом на лице мужчины. Сложно было понять, что именно за чувство тот сейчас испытывал. Повисла странная пауза. — Верни. Молодой человек прошептал это как-то неуверенно, будто сомневаясь. — Вернуть? И ему сомневались в ответ. — Да, — но это «да» получилось уверенным, а далее последовал кивок. — И повтори. Вот так же. Значит, был уверен. И поэтому рука боязливо поползла на шею. — Ты раньше не говорил, что любишь, когда я… — его тут же перебили. Пальцы начинали снова сжимать мышцы, легонько — загривок, чуть сильнее — зону, переходящую в плечевой отдел, но теперь четко контролируя нажим. Значит, нравилось. Значит, стоило установить верную границу между удушением, которое никому из этих двоих не нравилось, и нежным давлением, которое только обостряло ощущения. Вот так незамысловато выражалось доверие. — Я люблю, когда ты сильнее, — Арсений закусил губу, чувствуя приятное давление и нажим, похожий на поглаживание, — там четко видели грань, знали, как ее удерживать, и теперь проверяли, как ему больше нравится. Все-таки «Медиатора» и тут побеждала его человеческая версия. — А в жизни не скажешь, — поцелуй получился резким, когда губы в губы и захватывает дыхание. — Это так-то вообще мало кому нравится. Молодой человек улыбнулся и внимательно взглянул на Антона. — Не сомневаюсь, что власть мало кому нравится, — он улыбнулся. — Ее боятся. — Но не ты. А тот весь стушевался. Весь такой грозный, нависающий над простым барменом, мужчина сейчас казался предательски уязвимым. Ему неожиданно прилетело в больное место. — Никогда не боялся, — Арсений знал, как важно что-то подобное было услышать этому человеку, потому совсем не удивлялся, что его принимались целовать с еще пущей нежностью. — Ни тебя, ни «Медиатора». — Почему? Это же безрассудство. — Потому что доверяю, — он обещал пристрелить и пристреливал — контрольным выстрелом в сердце, — и знаю, что ты никогда не сделаешь мне больно. Ни физически, ни морально. — Просто не осмелюсь. Дальше не говорили. Простыни мялись, стоны становились все громче, и Антон уже ничего не слышал и ни о чем не думал, он только видел голубые глаза и эти изящные губы, которые произнесли кое-что, что было гораздо больше любого признания. Арсений сказал: «я тебе доверяю». Этот парень доверял не абы кому, а полному воплощению тьмы, которое никого не щадило и не знало жалости. Но этой ночью разметанные по постели двое мужчин просто были друг у друга. А тьма? Тьма отступает, когда встречается с солнцем.

***

Умиротворенность — это то, что чувствует человек перед тем, как ступить с крыши вниз. Это то, что ощущает в последние минуты жизни тот, кто к смерти готов. Это странное чувство, которое наступает в минуты безысходности, когда устаешь биться и остается только принять реальность. Умиротворенность — странная вещь, она чем-то похожа на покой. А иногда говорят, что покой страшен. Он про бездействие, про «застой», эдакая маленькая смерть в череде бесконечных изменений, в буйстве жизни с ее преобразованиями. Может, Антон с самого начала знал, что такое — не про них, что покой для них — это смерть, и в их мире никакого покоя быть не может. Наверное, знал и просто закрыл глаза и на странную откровенность, и на внезапную искренность, которая родилась будто из ниоткуда, и на отчаянную нежность, которую они изваляли в простынях той ночи. Было странно, было непонятно, и внутри зрела легкая тревога еще с того момента, как Арсений появился в дверях кабинета. Он нагрянул, как буря, затопив собой весь тот вечер. И мужчина выбрал не думать, не анализировать, провести полтора дня вместе с тем, кто наполнил эти тридцать шесть часов смыслом. Не думать показалось проще, чем лишний раз идти на поводу у тревоги. А может быть, стоило подумать. Чтобы потом не подрываться от ужаса, сидя в кресле после встречи с «Комиссаром». Чтобы не садиться на переднее сидение в свой роллс-ройс и не глушить коньяк по дороге домой. Чтобы не слышать от Дмитрия сухое: — Это не могло подождать, Антон Андреевич. Не спрашивайте, просто поедем. Всего три чертовых дня. Три дня тишины, работы, рутины, переговоров и сделок. Три дня работы бармена у себя за стойкой в закрытом зале. И обещания той ночью встретиться в середине недели. Вот такие три дня, итог которых — буря волнений, поднимающаяся из ниоткуда, заставляющая понять, что что-то не так. Поэтому оставалось мчаться по адресу в центр города, надеясь, что волнение окажется ложным. Но почему-то казалось, что вряд ли все будет так просто. Арсений никогда не тревожил Антона в течение дня, если тот работал. Он даже не просил Дмитрия отвозить его на Крестовский, если знал, что водитель катается с шефом по делам. А еще он никогда не срывал чужие встречи. Поэтому волнение было вполне оправдано. И, когда мужчина останавливался на канале Грибоедова, судорожно искал номер дома, пробирался на четвертый этаж по темной лестнице и заходил в старую коммунальную квартиру, по спине пробегал холод. С ним поздоровались быстро, холодно, пропуская скорее в свою комнату, чтоб не наткнуться на кого-нибудь из жильцов. За столько времени они впервые оказывались в этой комнатушке. Вся эта картинка напоминала сцену из фильма Балабанова: Арсений нервно потирал ладони, думая, как сформулироваться, и облокачивался о подоконник высокого окна, выдерживая расстояние. Антон в своем строгом костюме тяжело дышал, прижимаясь затылком к стене и пытаясь перевести дух. Они оставались по разные стороны комнаты. Ничего хорошего эта ситуация не предвещала. Не только в криминальном мире, да и в жизни тоже есть одно правило, которому многие следуют: чтобы чувствовать себя в безопасности, серьезные разговоры лучше вести на своей территории. И мужчина это правило знал, как никто другой. — Арсений? — он не собирался медлить, понимая, что скоро взорвется от количества вопросов. — К чему такая срочность, что произошло? — а сам не мог найти себе места, судорожно скользя взглядом по молодому человеку, будто пытаясь понять, что изменилось. — Ты меня выдернул со встречи важной, там с заказчиком новым проблема… — а изменилось, по ощущениям, все. Парень закусил губу и отвернулся к окну. Он раньше никогда не уводил взгляд. Весь язык тела показывал: что-то не просто не так, а очень плохо. — Прости, — и все, сухое «прости». — Ничего, — никто не говорит «ничего» на «прости», только если не хочет сказать «я просто не хочу ссориться», — не суть, — Антон сделал шаг вперед, но на него так и не перевели взгляд. — Что-то срочное стряслось, что ты меня аж сюда попросил приехать? Арсений стоял в своей помятой футболке и домашних штанах. Глаза выдавали: не спал. И сам он выглядел не лучшим образом: такой же помятый, как и футболка, взгляд запавший куда-то глубоко, а кисти подрагивали. Тремор был следствием работы в органах, навсегда так и не ушел, а во время стрессов он обострялся, и это могло означать одно: нервы сдавали совсем. Было невозможно поверить, что три дня назад все было совсем иначе. — Все-таки извини, что выдернул, — тон этого разговора вообще не вел ни к чему хорошему. — Просто… — он запнулся, пытаясь подобрать слова, а мужчина весь напрягся, — пока ничего не произошло, но у меня есть ощущение, — во дворе засигналила машина, — что может произойти. Я знаю, как это звучит, но… — его перебили. Антон сделал еще один шаг вперед. На него не реагировали. — Не пугай меня, ладно? — поведение Арсения теперь казалось странным. — Потому что сейчас ты меня пиздец, как пугаешь, — тот продолжал смотреть в окно, хотя прекрасно чувствовал, как его испепеляют взглядом. — Все нормально? Повисла тяжёлая пауза. Такая липкая и вязкая, в которой можно потонуть, как в болоте, если ее вовремя не разорвать. Странное предчувствие снова поднималось из глубин. «Зря ты проигнорировал то, на что должен был обратить внимание», — шипел внутренний голос. — Не молчи, — Антон сделал третий шаг, продолжая сокращать расстояние. — Я вижу, что-то не так. Просто скажи, что происходит, — а голос как-то сломался. Он понял по лицу молодого человека, что худшие догадки сейчас оправдаются. Мужчину всего начинало внутри трясти. Никогда он еще не казался себе таким маленьким, почти крохотным. Ему что-то недоговаривали, с ним сейчас держали дистанцию, его не пускали ближе. И пускай это был бы кто-то далекий, но перед ним стоял человек, для которого «Медиатор» сломал все дистанции. — Уезжай, дорогой, — парень отвернулся от окна и тяжело вздохнул. — Сегодня. Пока еще есть возможность. И сердце в осколки. Всего одна фраза, а человек рассыпался на маленькие стеклышки, которые даже веником будет не собрать. Просто осколки, которые как ни убирай, один обязательно застрянет в ноге. — Арсений, нет… — мужчина стал запинаться, в секунду понимая, что Дмитрий оказался прав, — нет… — это «нет» он, кажется, повторил еще несколько раз, все пытаясь убедить себя, что это просто какой-то ужасный сон, где его обыграли, как последнего дурака. — Для чего? Никто не поверил бы, если бы кто-нибудь пустил слух, что у «Медиатора» странно ходит ходуном челюсть, что он нервно закусывает губу и отводит глаза, когда ему делают больно — таким образом пытается совладать с эмоциями. Никто бы не поверил, что «Медиатор» умеет испытывать эмоции. Боль уж точно нет. Но здесь стоял не этот человек, а то, что скрывалось под маской, — раненное и крохотное, теперь тяжело дышащее и пытающееся поймать родной взгляд голубых глаз, ставший чужим в секунду. — Ты знаешь для чего, — а парень так и не повернулся, боясь поймать зрительный контакт. — Они знают, — у мужчины внутри все рухнуло еще раз. — И они за тобой придут, если ты не уедешь до завтра. Антон подошёл ближе, снимая очки и бросая их в сторону. Ему было несвойственно яркое выражение эмоций, но в эти секунды его лицо багровело, а глаза становились краснее. В жизни было много боли, но боль от предательства резала клинком по сердцу. «Так не бывает», — шептало его сердце. «Именно так и бывает», — отрезвлял мозг. — Зачем? — и голос осип, остался только шепот и лёгкое дрожание. — Зачем ты… — и тут же из шёпота родился крик, который даже не позволил закончить фразу. — Не кричи, — Арсений все-таки перевел взгляд, впервые видя Антона таким: в глазах у него билось стекло. — Так было нужно. Тон его голоса казался удивительно стальным. Так разговаривают следователи на допросах. Так они сохраняют свой вид неподступной скалы, которую невозможно разжалобить. Играть такими приемами с близкими — издевательство. Получалось до одури забавно: пешка обыгрывала ферзя, и оказывалось, что пешка никогда не была пешкой. Это она всегда была ферзем. Прямо как в треугольнике Карпмана, где все рано или поздно поменяются ролями, и тот, кто был жертвой, станет преследователем, а спасатель — жертвой. «Ведь так, «Медиатор»?» — смеялся его внутренний голос. — Нужно для чего? — не было никаких слез, никаких истерик, но боль, пронизывающая все тело, заставляла веки слегка намокнуть. — Ты ведь получал все, что хотел, все, что я мог тебе дать, и я не о деньгах совсем. У тебя была полная свобода, куча возможностей, огромная независимость, постоянная опора, да и, в конце концов, я сам, — он сделал ещё один шаг, чувствуя, что на крики и разборки сил уже не было. — Никогда и ни для кого я не был тем, кем всегда был для тебя. Ты об этом знал с самого начала, — мужчина наклонился, заставляя установить зрительный контакт. — Чего тебе не хватало? — голос сорвался. — Зачем ты на это пошел? — прозвучало шепотом. Никто не мог подумать, что этого человека можно было бы увидеть таким. Он стоял перед тем, кто разбивал его на осколки, статный, выдержанный, в костюме. А глаза краснели. Слишком много в жизни было пережито, и потому даже на скупую мужскую слезу уже не хватало эмоций. Только красные веки и странная дрожь голоса давали понять — больно. Причем, наверное, намного больнее, чем все те шрамы, которые остались на теле, чем все те выстрелы, которые убили друзей, чем все те предательства, которые были ранее. — Потому что я хочу тебя спасти, — лицо держал, а по мимике парня было видно: еще немного, и его тоже разорвет на мелкие куски. Ни один даже самый талантливый следователь, самый хороший криминалист не мог сдержаться, когда на месте преступления обнаруживал что-то, что отзывалось глубоко внутри. Бывали даже такие дела, которые приходилось передавать коллегам: вести их было просто нереально. На вопрос «почему отдаешь?» отвечал скупо «по личным причинам». Арсений бы это дело тоже передал «по личным причинам». — Закладывая меня, услуги ты мне не делаешь, — Антон протер веки, чувствуя, что нужно как можно скорее остановить этот поток эмоций: он здесь был ни к чему. — Я переступил через все свои принципы, чтобы тебе было хорошо со мной, и я готов был пойти на что угодно, лишь бы нам было хорошо вместе и дальше, — сердце ушло куда-то вниз, — я пустил тебя в свою квартиру, в свой мир и даже в свое сердце. Чтобы что? — боль резонировала повсюду. — Очередной раз напомнить себе, почему я не доверяю людям? — Ты поймёшь, — Арсений тяжело вздохнул. — Не сейчас, но поймешь. Он сделал шаг вперёд, касаясь рукой плеча Антона. Тот дернулся, как от пули. А еще несколько дней назад они боялись друг друга оставить в постели, чтобы выйти на перекур. Мужчина долго молчал, смотря в одну точку, и бесконечно качал головой. Такой интуитивный, неконтролируемый жест — отрицание, выражаемое всем его существом. Как будто бы «ну нет, так быть не может, это происходит не со мной». Но приходится оглядеться и сказать себе: «с тобой». А потом перестать качать головой и кивнуть. «С тобой, Медиатор». — Я многое могу понять, но… — смотреть парню в глаза сейчас было невозможно: те не показывали эмоций, хотя по ним было видно, что внутри этого человека что-то бурлило. — Но почему из всех вариантов расквитаться со мной ты выбрал этот?.. Повисла еще одна странная пауза. Но уже другая, более отчаянная. Молодой человек сделал еще один шаг вперед, пододвигаясь слишком близко. Он долго мялся, снова думая о формулировке, а потом просто встретил взгляд зеленых глаз, которые пылали то ли гневом, то ли болью, то ли всем вместе, и формулировка перестала быть важна. — Потому что я люблю тебя, — вот так в лицо Арсений произносил эту фразу, вгоняя мужчину в ступор. — Сильнее, чем я думал, Антон, — парень всё-таки положил руку ему на плечо, и она тут же поползла наверх, не встречая сопротивления. Сопротивляться после такого было невозможно. Вся эта ситуация напоминала далекие девяностые, когда какой-то бандюга из другой банды резанул своему товарищу руку и спустя пару секунд раздумий понял, что у того почему-то не останавливается кровь. Тогда он принимался срочно зажимать рану, пытаясь остановить кровотечение. Здесь все происходило, как в одной знаменитой песне про поцелуи в спину, куда и наносились две тысячи ножевых. — Ты никогда этого не говоришь, — даже сквозь пелену боли противостоять Арсению он не мог, — и никогда не говорил, — послышался тяжёлый вздох. — Может, и не стоит начинать, — и тут же выдох. Он смотрел на то, как нежно его поглаживали по предплечью, как перемещали ладонь на щеку, водя пальцем по контуру подбородка, и сил спорить не было. Казалось, рука предателя, а к этой руке все равно хотелось прижаться. — Я не знаю, когда это произошло и все стало таким… — и они оба перешли на шепот, — глубоким. Но я знаю, что это не блеф, — Арсений нежно смахнул одинокую каплю в уголке глаза. — Все это происходит лишь потому, что я наконец-то понимаю для себя, что чувствую. А чувствую я много, — короткая тишина нужна была обоим, но выдержать ее не хватало сил. — У меня не получится сейчас объяснить всего, сейчас ты не сможешь этого понять, но постарайся хотя бы поверить, — поцелуй в уголок губ окрасился горьким послевкусием. — Антон, слышишь? Я слишком боюсь тебя потерять, поэтому хочу спасти. У меня не было другого варианта, — ему уже ничего не смогли ответить на это. — Прости. «Спасаешь меня, сдавая властям». До чего гадкая получалась картинка. И «Медиатор» только иронично улыбался — его обыграли. Его, черт возьми, обыграли. — Неужели ты и правда прощаешься… — все внутри этого стального человека продолжало рушиться. Как Вавилонская башня, которой давно пора было упасть. — Надеюсь, что не прощаюсь, — но их последний поцелуй говорил о другом. — Уезжай. Сегодня. Антон больше ничего не говорил. Он ехал собирать вещи. Самолёт взлетал в восемь. В девять за Арсением пришли.

***

мне не спится, потому что ты сегодня улетаешь без тебя мне стало грустно, я тебя люблю ты, наверно, видишь звёзды или крылья самолёта я всё знаю, ты всё знаешь, но когда ты улетаешь я хочу сказать как сильно я тебя люблю (токио — ты все знаешь)