Медиатор

бесконечно тоскливые ночи, телефонный звонок как инъекция морфия как мне увидеть тебя среди прочих? всё случится после если случится после я вдыхаю твои обстоятельства чтобы выдохнуть и оказаться возле… любовь как случайная смерть (земфира — лксс)

***

Волны плещутся, бьются о набережную, и в эти моменты часто кажется, что больше не существует ничего, кроме одной бесконечности: волны с разной силой бьют вперед и назад. Неосознанно хочется сесть на берег и долго наблюдать за этой периодичностью. Мысли проясняются, внешний мир затихает, остается только шелест моря и тихий скрежет от сильного южного ветра. Говорят, что вода любит забирать чужую боль: такое уж у нее свойство. А еще море всегда радо принять в свои объятия: странников, людей, потерявшихся на своем пути, тех, кто с него сбился и теперь ищет дорогу, несчастных и счастливых, молодых и старых — по сути, каждого, кому нужен покой и опора. Даже тех, кто годами кичился тем, что его опору не сбить. Крепким фундаментом под ногами гордится каждый, кто его выстроил. И ведь неважно: программист или глава русской мафии. Даже у них есть кое-что общее: никто не думает о том, что этот фундамент возводится не навечно. Море доказывает, что в период отлива показывается все то, что было зарыто в песок. Волны сбивают с ног, размывают опору, и больше не остается ничего: ни для программиста, ни для главы русской мафии. Остается сесть на берег и смотреть куда-то за горизонт, думая о том, что делать дальше. «Медиатору» тоже осталось только это. Всю неделю он так и провел: прогуливаясь по набережной Круазет, раскуривая сигару, завтракая в блинной La Creperie, а ужиная в районе Калифорния, где ресторан Les Bons Enfants подавал лучшего тушеного кролика с розмарином. Вечером выходил на пляж у своей квартиры на Лазурном берегу, играл в казино в Carlton Casino Club и пил хороший бурбон на Жан Жор. Канны принимали в этот раз еще теплее, чем обычно. Только Антону было совсем не тепло. Уже много лет он прилетал в Канны на отдых, когда зима в Петербурге вынуждала уезжать. Но никогда раньше он не улетал сюда от проблем. Было всякое: от внутренних разборок внутри своей организации до серьезных конфликтов, когда на кон ставилась личная свобода и безопасность. Но все знали, что «Медиатор» никуда не уедет, не оставит своих людей и выйдет последним, если «загорится дом». Поэтому он и был «крестным отцом». Потому что никто бы не справился с таким грузом ответственности. И сколько всего происходило, сколько неурядиц приходилось решать, какое количество угроз поступало, но ничего не могло подкосить мужчину. Он стоял на своих двоих, сжимал огнестрел в руке, зная, что, если придется замарать руки, но спасти репутацию и людей вокруг себя, он это сделает. А теперь вот, вместо пистолета в кобуре — крепко повязанный пояс от халата, вместо опоры под ногами — пустота, а вместо холодного рассудка — винегрет из мыслей. «Странно получилось», — крутилось в его мыслях. И, действительно, получилось странно. Даже сюрреалистично. Вот так пройти кучу испытаний, выдержать любые зверства этого криминального мира, чтобы в конечном счете проиграть партийку в шахматы какому-то следаку. Смешно. У Антона внутри была странная смесь эмоций: ему было и горько, и смешно. Чем-то этот коктейль походил на сухое вино, которое тот пил этим вечером: пока пьешь — горько, когда напьешься — уже весело. Он сидел в одном халате на балконе, смотрел на город, охваченный уютным амфитеатром гор, изящными зданиями, на бесконечные ряды яхтовой парковки, заполняющие марину, раскуривал сигарету и запивал ее послевкусие тем самым горьким вином. Впервые за столько лет ему удавалось поймать спокойствие: где-то сигналила машина, с южной стороны города доносилась музыка из клубов, с улиц слышалась французская речь, под домом громко спорили иностранцы. А он сидел в своем белом халате, закинув ногу на ногу, с бокалом в руке и сигаретой в зубах и думал о том, что в этом спокойствии ему непривычно. Казалось, погибла Помпея, и все должно было с ней погибнуть, ан нет. Все оставалось таким, как и прежде: там, за две тысячи километров, продолжалась жизнь, организация работала, ближний круг брал в свои руки управление, сделки на время отсрочивались, а Дмитрий занимался бюрократическими вопросами. Наверное, все считали, что у «Медиатора» внеплановая встреча где-то в Европе. Никто так и не знал, куда улетел мужчина, но слух прошел быстро: в стране его уже нет. Странно, но панику никто не развел — сохраняли временное умиротворение. Однако все приближенные держали на мушке, понимая, что, если «Медиатор» не вернется в ближайшее время, стоит предупредить «верхушку». Но Антона это все сейчас не волновало. Внутри бурлили нетипичные чувства. Стальное сердце дало трещину, и теперь приходилось слушать, что оно говорило. Конечно, было бы славно просто пристрелить его, как и всех тех, кто мешал нормально жить, но самоубийство в планы пока не входило. Не было тяжелых мыслей о том, как все тупо произошло, не было самобичевания или едких размышлений о том, что Дмитрий был прав. Весь этот разрушающий вихрь уже пронесся, оставляя после себя перекати-поле. Теперь Антон смеялся со своего же идиотизма. Дело было даже не в том, что он пустил в свою жизнь кого-то, разрешил приблизиться, сделав исключение, хотя это само по себе казалось самоубийством, а в том, что позволил себе чувствовать. Существует миф, что убийцы ничего не чувствуют. Но проблема в том, что это ложь, раскрытая тысячу раз. Да, «Медиатор» всегда был хладнокровен и оттого ужасен. Возможно, о нем можно было бы сказать, что он сумасшедший социопат, прекрасно знающий, каково это — пытать, убивать, издеваться, идти на сделки с дьяволом, но при этом оставаться с чистыми руками. Но под маской «крестного отца» скрывался несколько другой человек. И даже эта сталь, наращённая годами, принявшая форму латных доспехов, не могла сдержать в нем человеческого. Получалась до одури странная ситуация: вот он, тот самый гений с удивительно рациональным мышлением и острым умом, держащий в узде огромную организацию, остающийся непойманным и опережающим полицию на несколько шагов, оказался заброшенным в клетку из-за собственных чувств. Ему было дико признавать, но он позволил себе полюбить. А это, в сущности, путь в никуда. Он прекрасно понимал, в какую игру вступил, за последний год приняв всю неотвратимость нарастающих чувств к одному конкретному человеку, и уже не пытался противиться. Его не штормило, не заполняло противоречиями и не пугало: где-то внутри Антон был готов ко всему, потому что его мир был устроен так, что в нем можно было ожидать чего угодно. Проблема была только в том, что одно дело, когда тебя предает коллега, бросая на сделке, или друг, сдавая органам, а другое, когда тебя так филигранно вокруг пальца обводит любимый человек. Это совсем другое, и вот оно уже режет, как тюремная заточка — рвано и катастрофически больно. И может, это все можно было бы спокойно вынести, если бы не одно признание, сорвавшее голову. Люди редко признаются в любви просто так. Такие люди, как Арсений, «просто» ничего не делают вовсе. Удивительно, но чаще всего последними словами во время прощания становится не «будь счастлив», «надеюсь, у тебя все будет хорошо», а это сумасшедшее «я люблю тебя». «Я люблю тебя», — за минуту, как прыгнуть с моста вниз. «Я люблю тебя», — в миг перед смертью, когда получается только прохрипеть, будучи прикованным к больничной койке. «Я люблю тебя», — за пару секунд, прежде чем поднять пистолет, спустить курок и всадить пулю в тот лоб, который недавно целовал. «Я люблю тебя», — как последнее сообщение, записанное автоответчиком после сигнала. И, наконец, «я люблю тебя» перед тем, как сдать органам того, у кого по глазам всегда читалось: «а я тебя слишком сильно». Сигарета истлела, пока Антон обо всем этом думал. И горькое вино за баснословные деньги уже надоело. Вина перед самим собой уже улеглась, да и не было смысла больше бить себя кулаками за то, что не просчитал все вовремя, потому что, по сути, просчитал, увидел и все понял — просто надел очки, закрываясь от очевидных звоночков. Арсения он любил. Возможно, это и потянуло за собой такой ворох проблем. Но мужчина уже не злился, не думал о том, что было бы славно приставить к его горлу дуло, прошептать «какая же ты неблагодарная скотина» и ехидно улыбнуться. Он был готов простить этому парнише все. Даже такое мерзкое предательство. Потому что Антон Арсения любил.

***

Когда поздней ночью следующего дня раздался звонок, поселилось легкое предчувствие, что лучше не отвечать, чтобы не нарваться на металлический голос, который сухо проговорит: «Здравствуйте. С вами говорит капитан полиции Такой-то города Санкт-Петербург. Наш разговор записывается». Телефон надрывался долго, и это вообще не сулило ничего хорошего. Учитывая, что «Медиатор» выдерживал максимальную конфиденциальность, а теперь и вовсе скрывался, чтобы переждать время, пока будут кипеть разборки в органах, пользовался другим телефоном во Франции и не говорил никому из организации, где сейчас находится, звонки в ночи мало напоминали «те обычные вещи, которые происходят, когда ты, вероятно, в розыске». Была маленькая надежда, что они прекратятся, но нет. Антон долго ворочался, но в итоге продрал глаза, сел на край кровати и взглянул на тумбочку, где уже изводился телефон от вибрации. Время давно перевалило за полночь. Яркий экран заставил на секунду зажмуриться, но даже сквозь пелену было понятно одно: звонил знакомый номер. С одной стороны, можно было выдохнуть: «хотя бы не из полиции». Но с другой, было непонятно, какого черта этот знакомый номер звонил так поздно и по какому поводу. Это мужчина и собирался выяснить. — Ты на хрена мне телефон обрываешь? Время видел? — первое, что прозвучало в полной тишине. Канны к этому времени уже засыпали, и теперь слышался только морской прибой. Тишина, сменяемая свистящим ветром, и покой ночи, который теперь прерывал голос водителя, — все, как в самых плохих триллерах. «Медиатору» было не привыкать. — Видел. Когда Вы спали в час ночи? — донеслось из трубки. Жаль, но часы на тумбочке показывали не московское время. — Неважно, — он тяжело вздохнул и пошел к журнальному столику, чтобы налить воды. — Да и какого черта ты вообще звонишь? — графин покачнулся и чуть не выскользнул из рук. — Мы договорились ближайшее время не связываться, мало ли чего. Становилось тревожно. Вода лилась в стакан, но руки дрожали, и она каплями оседала на стол. — Это срочно, Антон Андреич. Всего пару слов, а вода перелилась за грани. Намокло и кресло. Капли теперь стекали по краю стола. — Ненавижу я такие формулировки, — глоток, следом еще один, но даже Боржоми сейчас не могла унять нарастающую тревогу. — Если ты меня разбудил по пустяку, я тебя уволю к чертовой матери, — на том конце провода барабанили пальцами по деревянной поверхности. — Что может быть такого срочного, что вот никак не подождет? Хотя бы до утра. — Я переведу нас на связь сквозного шифрования. Повисите минуту. А вот это было совсем невесело. Да, сообщения и звонки и без того были засекречены у каждого, кто крутился в этом сумасшедшем мире криминала, но переход на повышенную систему защиты разговора вряд ли мог означать, что сейчас придется рассказывать рецепт курицы с ананасами. Антон изогнул брови в немом удивлении, пытаясь понять, что к чему. Получалось плохо. — Дим? — там почему-то не отвечали. — Ты начинаешь пугать. Эти вздохи своего менеджера мужчина знал очень хорошо: тот мялся, волновался и подбирал формулировки. Здесь не нужно было быть гением, чтобы различать характерные штуки близких людей. Одна конкретная «штука» вообще не радовала. — Он под следствием. И мужчина медленно оседал в кресле со своим стаканом воды в руке. — Кто? — а голос в эту секунду сломался. — Ты о чем? Но где-то внутри до Антона дошло моментально. Дмитрий это прекрасно чувствовал, поэтому даже не собирался тратить время на долгие объяснения. — Сегодня узнал, — глоток за глотком, но вместо воды сейчас хотелось начинать глушить коньяк. — Как выяснил, Арсения около недели назад арестовали, подробностей мне не дали. Ну, ясное дело, что счета заблокировали, подписку о невыезде впаяли. Сейчас вроде как рассматривают вопрос с домашним арестом. Если бы на мужчине сейчас были очки, он бы их снял, протер стекла и надел обратно, чтобы убедиться: очки те же, а картинку он видит другую. Наверное, не зря существуют арт-объекты, которые с разных сторон выглядят по-разному. «Медиатору» следовало бы на подобные выставки ходить почаще. Возможно, теперь по нему бы не катился холодный пот от осознания, что то, что является кругом, если смотреть с левой стороны, с правой может оказаться квадратом. — Блять, — и всё, все фразы, сказанные в той коммуналке, принялись всплывать в голове. — Я понимаю, что Вы… — Дмитрию не дали ни секунды, чтобы продолжить фразу. — Давай без этого всего, — здесь уже было не до жалости. — Лучше скажи, ты понимаешь, какого хрена происходит? Или просто так позвонил, поделиться новостями? — шутил, а внутри было совсем не до шуток. Тревога вырастала в панику. — В целом? — Хоть в целом, хоть в частном, хоть в каком-нибудь, ей-богу, — вот так в секунду от «Медиатора» не оставалось ни следа. — Ты знаешь, он-то им зачем? Стакан с водой норовил выскользнуть из рук. Да и весь стол уже напоминал один большой бассейн на территории этого жилого комплекса. — По сути незачем. Там какую-то мутную аферу проворачивают, судя по всему, — Дмитрий нервно ходил туда-сюда — это слышалось по непрекращающимся шагам. — Наши в органах говорят, что весь этот фарс организован, чтобы через Арсения на Вас выйти, — и шестерёнки в голове, наконец, соображали свой вывод, — но Вы же понимаете, кто мне там толком что скажет… Лейтмотивом в голове стучала одна и та же фраза: «я просто хочу тебя спасти». И следом вторая: «ты поймешь позже». И Антон, наконец, понимал. Только от этого осознания ему легче не становилось. Может, ему было бы даже легче знать, что его предал близкий человек, сдав органам, а дальше просто переждать сложное время, искупаться в своей рефлексии и оставить все, как есть. Было бы легче, чем в какой-то момент узнать, что Арсений выбрал его безопасность, а не свою, что вместо того, чтобы рассказать, как есть, заставил себя пройти через этот ад — ничего не объяснить, просто попросить мужчину уехать, зная, что увидит в его глазах боль и разочарование.

«Я люблю тебя, сильнее, чем думал».

Сейчас накрывало с такой силой, что хотелось бросить телефон в стенку и кричать в потолок, думая о том, как все это глупо и несправедливо. А еще накрывало от того факта, что этот человек, никогда не показывающий того, что чувствовал, одним своим действием давал все понять. Может быть, это была отчаянная жертвенность, может, парню просто было нечего терять. Может, оно и так. Но его взгляд в той коммуналке, абсолютно стеклянный и до жути болезненный, говорил несколько о другом.

«Мне терять уже нечего. У меня есть только ты. Потерять и тебя я не могу».

Наверное, поэтому он принял это решение. На Арсения хотелось злиться, хотелось кричать ему в лицо и пришибать к стене, спрашивая лишь одно: «почему ты не спросил меня?», «почему не спросил, что думаю я?», «почему?». Но Антон понимал «почему». Потому что этот парень хотел его спасти. — Он знал, — отчаянно раздалось в трубку. — Твою мать, он знал. И все, срывало последние предохранители. Стакан все-таки летел на пол, остатки воды разливались по ковру. Бить стекло в комнате — идея дурацкая, но на это плевать, когда все тело дрожит, когда нервы выходят из строя, когда хочется сломать все и себя заодно. Дышать становилось сложнее. На той стороне повисло долгое молчание: Дмитрий о чем-то методично раздумывал. — Что знал? — он интересовался робко, но ответа не последовало. — Антон, не молчите, — в Каннах звенела гудящая тишина. — Что Вы имеете в виду? — Арсений знал, что так будет. Мужчина вырвался на балкон, понимая, что сейчас сойдет с ума, если не вдохнет свежего воздуха. Его накрывало с новой силой. «Знал, знал, знал, сука, знал и молчал», — и именно это убивало. — Извините, может, я просто к ночи уже плохо соображаю… — теперь и голос менеджера начинал слегка подрагивать от волнения, — но я как-то совсем не могу сообразить, — ему было несвойственно показывать лишние эмоции, но сейчас где-то в Петербурге бродил по своей квартире взволнованный Дмитрий. — В смысле «знал, что так будет»? Антон рухнул в то самое кресло, где еще недавно попивал горькое вино, взял пачку сигарет со стеклянного стола и тут же потянулся за одной. Был бы еще алкоголь в мини-баре — он бы обязательно выцепил бутылку. Но оставалось только наполнять свои легкие никотином в попытке успокоиться. — Хер знает, как тебе это объяснить, — первая затяжка сняла общую заведенность, но и это казалось каким-то дурацким эффектом плацебо: здесь хватало одной спички, и моментально разгорался пожар. — У меня есть ощущение, что он понял, что они что-то нашли на меня, возможно, поймал какие-то зацепки. И страшно предполагать, насколько глубоко Арсений в этом дерьме увяз, — в груди начинало что-то болеть, вероятно, ожившее сердце. — Он настаивал, чтобы я срочно уезжал. Не просто так это было. И самого окатывало волной стыда от мысли, что первая мысль, которая возникла в той коммуналке, — «очередное предательство». Тогда в голову как-то не пришло, что было бы странно сдавать «Медиатора» органам, а потом уламывать его поскорее уезжать. Антон тогда не задавал себе вопросов «а в чем смысл?». В его призме восприятия все было очень логично. — То есть нет никаких срочных дел в Каннах? — менеджер уже практически шептал. Таким потерянным мужчина не слышал его никогда. — Никаких, Дим, — еще одна затяжка заставила закашляться. — Это пиздец. — Да, я уже понял, — на том конце провода продолжали нервно ходить по квартире. — Проблема в том, что дело уже склепано и пущено в оборот. Арсения сейчас будут проверять на все, что можно проверить. Тут такая задачка, что ее уже не решить за пару дней. Антон нервно продолжал дымить, думая о том, что если он переживет эту ночь и не сойдет с ума, то поставит памятник своей нервной системе. — Да это понятно, но они все равно ничего не найдут, — все происходящее жестко диссонировало с морским бризом и штилем на море. — Мы с ним сделали все, чтобы обезопасить друг друга. И это притормозит общий процесс. — Но тем не менее Арсения не отпускают, несмотря на то, что следаки не могут предъявить какие-то конкретные обвинения, — Дмитрий выбирал формулировки, чувствуя, что его шеф уже на взводе. — Его таскают по допросам, значит, всё-таки есть какие-то зацепки. Оказаться в такую ночь без алкоголя было ужасной проделкой судьбы. Хотелось залить в себя чистый спирт, чтобы все горело ровно так, как сейчас горело сердце. Боль нарастала с каждой секундой, а вместе с ней — вина. «Медиатор» втянул парня в эту игру и снова вышел сухим из воды, оставив бармена самого справляться со всей чередой судебных тяжб. Кажется, фортуна, удача, а по сути, ад без чистилища. — За этим кто-то стоит, — он докурил сигарету до фильтра, чуть не обжигая пальцы. — Полиция не суется в такие дела самостоятельно: они же заведомо проигрышные. Значит, кто-то гарантирует им, что есть шанс выйти на мой след. — Кто может такое гарантировать? Это невозможно, — оба абонента, по ощущениям, теперь просто сходили с ума, крутясь в своих догадках. — Только если кто-нибудь из верхушек… — Нет, — его резко перебили, — не туда смотришь. Никто из верхушек не располагает данными, которые могли бы пойти в оборот дела, — пришлось выдержать паузу и собраться с мыслями: такие открытия давались нелегко. — Стоит искать среди наших. У меня достаточно конкурентов и тех, кто недоволен моей возросшей ролью. На той стороне снова повисла пауза. Менеджер о чем-то думал, нервно дыша и бесконечно ходя взад-вперед. Он хотел что-то предположить, но чувствовалось, что ему было волнительно задавать подобные уточняющие вопросы. Уж слишком болезненной была эта грань для его шефа. — Допустим так, — и снова послышался этот нервный вздох, — допустим. А если допустить вариант, что нужно искать не только среди Вашего круга? — Что ты имеешь в виду? — в трубку отозвались сухо. — Ваша помощь этому бару… — и его снова тут же перебили. Антон ненавидел тупые предположения и дурацкие догадки. Это было одно из таких. — Нет мотивов, — он отчеканил это так быстро, что менеджер даже слегка стушевался. — Я знаю, что ты хочешь спросить, но в баре никто понятия не имеет, кто я, кроме как спонсор этой богадельни. Да и никто не в курсе, что между нами с Арсением. Мы всегда сохраняли границы. Дмитрий только тихо согласился, понимая, что больше не полезет со своими гипотезами, и на несколько секунд замолчал, думая, как подытожить свои размышления. — Значит, настаиваете, что нужно искать среди наших? — Настаиваю, — бычок улетел в пепельницу, вторая сигарета раскуривалась еще быстрее первой. — Я пытаюсь сократить круг поиска, но как-то… — он взглянул на настенные часы в комнате — те шли к четырем, — получается хреново. Главное, что это не приближенные: они бы меня не упустили — устроили бы облаву раньше. Да и искали бы что-то на нас обоих, а не по отдельности, — Антон продолжал дымить и уже весь сидел в табачных парах, но сейчас последнее, что волновало: выживут ли легкие после этой ночи. — Слишком много времени это все занимает. Значит, кто-то ищет способ ко мне подобраться, но не имеет понятия, кто я на самом деле, поэтому и на границе выпустили, и ориентировки нет. Видимо, ухватились за зацепку в виде Арсения и решили копать под меня через него. И… — осознание резко ударило в лоб. — Господи… — Что? — менеджер взволнованно задавал один и тот же вопрос несколько раз. Тем временем в голове у «Медиатора» складывалась жуткая картинка. Но в ней не хватало одного пазла: главного мотива того, о ком он думал. — Ничего, просто… — он закусил губу. — Просто запутанно это все до ужаса. Дмитрий тактично проигнорировал эти мысли, озвученные Антоном Андреевичем, понимая, что тему лучше не развивать. Хотя чувствовал, что что-то ему недоговаривают. В этом восклицании прозвучал не тот подтекст, речь шла не про безысходность оттого, как все запутанно, — «Медиатор» что-то понял, но промолчал. — И что думаете теперь делать? Затяжка за затяжкой. Вдох и выдох. У берега шумело море, а в мыслях уже давно вырастали цунами, смывая все на своем пути. — Отсюда я мало что могу сделать, — он тяжело вздохнул, — но Арсения надо вытащить. Любыми способами. Ему помолчали в трубку, а после чужой голос резко вернул себе то хладнокровие, которое обычно было ему присуще. — Насколько любыми? Антону нужна была всего лишь минута, чтобы подумать. Он шел на отчаянные меры. — Всевозможными, — и все, пути назад не было. — Пошли письмо «Комиссару». Только обязательно с пометкой, что от меня, чтобы оно не пошло через чужие руки, а сразу к нему. — Вы хотите, ну… — Дмитрий в очередной раз подбирал слова, опасаясь чужой агрессии, но не спросить он не мог, потому что прекрасно помнил методы работы коллеги «Медиатора», — настолько жестко… — фраза оборвалась тут же. — Мы говорим с тобой не о каком-то профессионале из команды, которого мне будет жалко терять, — легкие заполнились никотином и гадкой злостью. — Ты знаешь меня. Не заставляй меня еще и тебе объяснять, что за своего мужчину я лично передушу каждого, из-за кого его там держат, — менеджер лишь понятливо согласился, зачем-то кивая в трубку, — а, когда найду того, кто стоит за всем этим делом, самостоятельно всажу пулю в лоб, — Антон сделал последнюю затяжку и кинул второй бычок в пепельницу, наконец-то вдыхая свежий воздух. — Никто не имеет права трогать семью. Дмитрий возражать ему больше не собирался. Одним только словом «семья» мужчина объяснял свою позицию и свои намерения. — Я Вас услышал, — вот и все, выяснения заканчивались в этой точке. — По своим каналам пробью прокуратуру города. На районного прокурора, который курирует дело Арсения, надавить будет просто: у него грешков достаточно, — с городским могут быть проблемы: у него на вас зуб есть. — С этим «Комиссар» разберётся: ему невыгодно сейчас терять мое сотрудничество, — и снова в дело вступал «Медиатор», больше для чувств не было времени — сейчас работал холодный рассудок. — Под ним шишки следственного комитета и глава управления по особо важным делам. Они разберутся наверху, на городского прокурора надавит Москва — делу не дадут оборота, — казалось, что у Антона от напряжения сейчас заскрипят зубы. — «Комиссар» сделает свою работу, а тебе нужно будет разобраться на месте: нужно распугать всех, кто сейчас занимается мной, — судя по шороху на фоне, менеджер что-то усиленно записывал. — Найди отдел полиции, в котором работают над делом, и пробей имена тех, кто им занят. Это не случайные люди. — А дальше? Он интересовался, а мужчина медленно откидывал голову на спинку кресла: мозг больше не выдерживал. Сейчас даже в перспективе сложно было представить, что будет дальше. — Давай хотя бы разберемся с тем, что есть сейчас, — Антон потирал глаза, слипающиеся от усталости. — Для начала нужно вытащить оттуда Арсения, а мне вернуться. Но вернуться так, чтобы меня не забрали прямо с трапа самолёта. — Заляжете на дно? — На время исчезну, других вариантов нет, — он хмыкнул и улыбнулся в трубку. Дмитрий продолжал что-то писать, нервно дыша в телефон. Волнение завладевало обоими. — Открывать летний коттедж? — и этот вопрос означал, что ситуация вышла в красную зону по напряженке. «Медиатор» редко покидал свою квартиру на Крестовском, а в коттедж уезжал только по особым поводам, когда угроза возрастала настолько, что никакая охрана у дома не могла уберечь от пули прямо в сердце. — Да, но будь аккуратнее, — впервые за столько лет «Медиатор» выдавал все эти рекомендации, — оставь роллс-ройс в паркинге, пересядь на рабочую машину, переведи квартиру на третий уровень охраны, — он глубоко вздохнул, понимая, что должен был озвучить то, что ему совсем не нравилось, — и приставь к Арсению дополнительных верзил, когда его отпустят. Его захотят убрать после того, что мы провернем с его следаками. — Вас понял. — Ещё кое-что. Найди время добиться с ним встречи, хотя бы минут на десять, пока он под следствием. Уже по тону Дмитрия был слышен тот миллион вопросов, который тот хотел задать. Но Антон старательно игнорировал общее волнение мужчин. — Зачем? — менеджер только укреплялся в ощущении, что ему что-то недоговаривали. — Какие-то вопросы надо задать? — Есть одна абсурдная теория, но, возможно, не настолько, как мне показалось месяц назад. — По поводу? — Арсения не просто так туда упекли, значит, он что-то знает и подобрался слишком близко к разгадке о том, кто на меня охотится, — мужчина прикрыл глаза, понимая, в какую пучину отправлял Дмитрия. — Найди мне подсказку. Тот внес последние заметки и наконец выдохнул. — До встречи в Пулково, Антон Андреич. Заснуть так и не получилось до самого утра, потому что стало понятно одно: «Медиатор» не смог обеспечить безопасность тому, кто больше всего этого заслуживал. Эти мысли сжирали и не давали покоя. Внутри закипала ярость. Антон перебирал все виды своих огнестрелов, выбирая один, из которого убьет того человека, который за всем этим стоял.

***

Самолет приземлился поздно ночью. «Медиатор» шел на риск, прилетая раньше положенного — две недели решался вопрос «в верхах», две недели Дмитрий мотался по органам, наводил справки и решал ряд мерзких вопросов, которые включали в себя и шантаж, и запугивание, и некрасивое давление семьей и карьерой. Он ненавидел это проделывать и обычно поручал кому-нибудь из «своих», но тут ситуация обстояла так, что нужно было убедиться, что все пройдет гладко. Гладко получилось не везде. «Комиссар» был первым, кто узнал, что происходит на самом деле. И на лице этого сурового мужчины впервые показалось легкое волнение. Он ничего не спрашивал, не уточнял, просто молча соглашался помочь и совсем не потому, что боялся потерять делового партнера. В письме было написано что-то, что заставило этого непоколебимого дядьку занервничать. Менеджер не пытался узнать, о чем шла речь, но нутро ему подсказывало, что дело было не только в том, что посадили напарника шефа, но и в чем-то еще. Все было нормально до момента встречи с Арсением: «Комиссар» разбирался в Москве, высшие органы разбирались с прокурором Петербурга, одни инстанции давили другие, и бюрократическая машина сжирала сама себя. «Медиатор» первую неделю нервно вел свое расследование, превратив свою квартиру в участок с растянутым полотном бумаги, где соединял одни свои догадки с другими. Но с каждым днем только больше заходил в тупик. Он знал, что своим письмом, в котором расписал все мысли, заставит понервничать получателя, и на то были основания. Потому что если он оказывался прав, то речь шла о том, что с большими дядьками решил тягаться мальчонка, ничего не смыслящий в том, как этот мир устроен. «Комиссар» таких ненавидел. Он для таких наемников не искал. Он сам стрелял таким в голову. Да и никто из «главарей» не любил выскочек: они всегда наводили кучу шума и шатали лодку, которой давно управляли те, кто выбирал ее курс. Антон терпеть не мог поспешные решения, но, когда ему позвонил менеджер в легком ужасе с фразой «да, он знает, кто это», а следом добавил «и Вы знаете тоже» после встречи с Арсением, ждать было уже невыносимо. Мужчина предполагал, что его догадки верны, но никак не мог их доказать. Арсений отказывался говорить без адвоката, отказывался что-то подробно обсуждать даже с Дмитрием, сохранял молчание и вел себя так, словно всеми силами не хотел участия Антона в этой истории. Но тот думал иначе. Люди, работающие над этим делом, общая ситуация, почерк действий указывал на одного человека, о котором «Медиатор» размышлял уже не первый день. И ему хотелось верить, что так не бывает, что он ошибается и «подозреваемый» в организации следствия просто не мог дойти до такой ручки из-за игр в конкуренцию. Это сводило с ума. Было еще какое-то «но», какая-то причина, по которой была развернута такая кампания по поимке и уничтожению «Крестного отца русской мафии». Чтобы до нее дойти, нужно было возвращаться. Хоть «Комиссар» и заверил, что по прошествии двух недель можно будет лететь обратно, он четко дал понять, что не может проконтролировать всех: полная чистка работников по этому делу занимала еще какое-то количество дней. И Дмитрий был с этим абсолютно согласен. Когда он получил сухое письмо: «Прилечу завтра. Около двух часов ночи», — захотелось самостоятельно грохнуть своего шефа. Это казалось полным безрассудством. Никто еще точно не знал, насколько безопасно сейчас возвращаться тому, кого искали на самом деле. Все это выглядело так, словно Арсений был лишь удобной наживкой. Когда его пустили по следствию, большая рыбка должна была на наживку клюнуть. И как бы «Комиссар» ни подчищал все следы, а дело ни приостанавливалось, как бы Дмитрий ни прижимал сотрудников полиции и районного прокурора, было непонятно, не оказывалось ли влияние того, кто стоял за этими пешками, более глобальным. Но Антона это не волновало. Он знал, что его мужчину в ближайшее время должны были выпустить под подписку о невыезде, но дело полностью так и не собирались сворачивать. Происходящая ситуация окрашивалась в такие мутные краски, что тут уже было не разобрать. Следствие шло криво, как обычно идет в полиции, когда ей управляет кто-то «сверху». А, когда внутри следственного аппарата борются две стороны, одна из которых требует детального пересмотра дела, а вторая — свернуть все к чертовой матери, эта коррупционная система и вовсе начинает сыпаться. Законы не работают, правосудие отменяется. «Медиатор» думал только о том, что попадет как раз в заминку, когда планировал свое возвращение. Он знал, что, пока органы работают по системе «ну, у нас же правосудие, а не правильносудие», с трапа его никто не заберет. Потому и возвращался, будто бы ничего не боясь. Безрассудно, беспечно, но все это не волновало, потому что Арсения должны были выпустить. Антон понимал, что то, что он собирался провернуть было больше, чем глупостью, и Дмитрий от ужаса уже закатывал глаза, но шеф был непреклонен. Первое, что тот сказал, когда сел в машину, когда вышел из Пулково: «Скажи мне, когда он приедет домой. У меня есть разговор». И менеджер в эту же секунду мысленно затянул петлю на своей шее.

***

Вся эта авантюра походила на самоубийственную игру: «кто убьет первым: ты или тебя», — но «Медиатор» в нее ввязывался с каким-то неадекватным энтузиазмом. Его везли из коттеджа прямо в центр города и больше ничего не говорили. Мужчина сейчас должен был быть в Каннах: пить свое красное сухое вино, есть чертову утку в соусе, курить сигары и купаться в море. Но вместо этого он мчался по Невскому проспекту, одновременно предвкушая эту встречу и боясь ее как огня. От того вечера в коммунальной квартире остались не лучшие воспоминания. И где-то внутри было страшно оттого, что все могло повториться. Когда Антон открывал старую дверь, у которой даже не работал домофон, он думал о том, что сходил с ума, когда поднимался по лестнице, ему казалось, что рассудок его покинул, когда первый раз нажал на звонок, и вовсе определил для себя, что надо бы попить таблеточки для работы мозга. Потому что мозг работать отказывался. Он звонил долго, больше десяти минут, пока ему не открыла ужасно злая женщина с полотенцем на голове, которая отчитала мужчину сначала за то, что он черт-те пойми как воспитан, раз не научился не поднимать на уши всю квартиру, а потом и за то, что он «шатается тут, а мог бы работать, раз здоровый мужик». Знала бы эта женщина, где этот мужик работал, так активно бы его не ругала. Но стоило вежливо ее заболтать, и она уже пропускала гостя внутрь квартиры. Половицы скрипели, одинокая желтая лампа мигала — Антон шел до конца коридора, зная, что с каждым шагом приближается к той самой двери. Он остановился лишь на пару секунд, чтобы перевести дыхание. На коврике стояли туфли — Арсений был дома. Занести руку и постучать в дверь первый раз казалось самым сложным испытанием. Первый стук. Тишина. Второй. Послышались шаги. Третий. Ключ повернулся в скважине. Дверь скрипнула, и ее медленно потянули на себя. — Ты — идиот, — первое, что молодой человек практически прошипел, прикладываясь к шкафу прямо в прихожей и изучая гостя своим пронзительным взглядом. — Просто феерический идиот. — Я догадываюсь. А Антон ему улыбался. Один под следствием, второй — главная цель для этого самого следствия. Обоим, по-хорошему, вообще сейчас не стоило бы общаться, чтобы сохранить безопасность. Хотя кого это волновало. — И ты не представляешь, как сильно я хочу сейчас тебя убить, — парень закатил глаза, цокая языком. Но дверь открывал шире, впуская мужчину в комнату. Тот продолжал мяться на пороге, не зная, стоит ли сделать этот последний шаг в бездну. — Давай ты в списке будешь, допустим, пятым, устроит? — и смеялся. Смеялся так громко, что Арсению пришлось дернуть его за руку и потянуть с порога внутрь. Он еще что-то бухтел про то, что «шуточки не смешные», и прочее, а сам вытягивал из шкафа вешалку для пальто. Антон тем временем просто закрывал дверь на ключ, потому что помнил, что молодой человек это делал в прошлый раз, и облокачивался о стенку, игнорируя и вешалку, и происходящее вокруг. За окном начинался типичный питерский ливень. — Нет, это какой-то кошмар… — парень только пожимал плечами, пытаясь сообразить, что вообще творилось в этой комнате. Он хотел отойти и сесть на диван, но его дернули за руку. Дернули и притянули к себе. Без резких движений, без настойчивости, просто мягко сократили дистанцию. Кажется, одно касание — соприкоснулись ладони, — а ошпарило так, как если бы оба опустили руки в кипяток. — Кошмар, и правда, — эта ехидная улыбка разбавляла общую напряженность ситуации, но легче не становилось. Потому что ситуация была похожа на вырезку из какого-нибудь ужасного фильма восьмидесятых. — Ты вот где должен быть? — Арсений злился, но под настырным взглядом зеленых глаз агрессировать уже не мог. — Где? — и пока один бесился, второй просто плавился, смотря с такой нежностью на этого человека, что уже не волновали ни преследования, ни суды, ни следствия. — Куда ты там улетал, вот там ты и должен быть, — а ладони так и не отпустили. — Какого черта ты тут забыл? Антон отстал от стены и сделал шаг вперед. Он боялся сделать лишнего, но больше не мог сдержаться: ему слишком не хватало этого человека. Рука мягко поползла на талию. Сопротивление она не встретила. Вторая отправилась туда же. Молодой человек сдавался: он запускал пальцы в пшеничные волосы, весь вжимался телом в мужчину, пока тот крепко его обнимал, и весь этот чертов мир переставал существовать. — Я должен быть здесь, — и почему-то оба переходили на шепот, — с тобой. И с самого начала должен был быть рядом. — Прекрати, — а сам терся щекой о чужую колючую щеку, как котенок. — Не прекращу. Было в этом что-то эдакое, их личное: Антон нежно прижимал голову Арсения к своей груди, крепко стискивал его в объятиях, пока тот стремительно расслаблялся и весь обмякал. Он устал, вымотался и потерял последние силы. Парень сильно похудел, скулы стали еще более острые, глаза впали, и весь он выглядел, как один натянутый нерв. Только в этих руках ему удавалось выдохнуть. После всего, что произошло, его просто обнимали, крепко, нежно, как обнимают те, кто считают, что держат в ладонях самое драгоценное сокровище. — Какую же ты глупость сделал, — да, глупость, но она стоила того, чтобы сейчас мужчина дотрагивался губами до чужого холодного лба, тянулся ближе и касался, касался, касался. — Ужаснейшую глупость. — Выдохни, — Антон переходил губами к слегка розоватым щекам, целовал медленно, устало, но с таким чувством, словно, если сейчас не поцеловать, завтра будет поздно. — И помолчи секунду. Молодому человеку нечего было на это ответить. Пусть он понимал, в какой Содом и Гоморру они шли, но пути назад уже не было. Поэтому все, что оставалось, — ответить на эту россыпь поцелуев одним мягким касанием в уголок чужих шероховатых губ. Ответить и забыться. Чтобы все перестало волновать, кроме того, как же приятно снова очертить пальцами линию этого острого подбородка, как здорово чувствовать, что крепкие руки нежно проводят меж лопаток, и какое счастье сцеловывать улыбку, улыбаясь в ответ. «Я люблю тебя», — перед тем, как прыгнуть с крыши. «Я люблю тебя», — как последнее, что запишет автоответчик после сигнала. «Я люблю тебя», — первое, что прозвучит шепотом. — Я знал, что ты что-нибудь такое выкинешь, — Арсений отстранился и вгляделся в болотистые глаза. — Понял, еще когда Дмитрий ко мне приехал, а в отделе начался хаос. — Ты меня слишком хорошо знаешь, — сколько же боли было в этих взглядах, и сколько они таили тайн. — Но у меня не было другого варианта. Мужчина снимал пальто. Ему все же снова протягивали вешалку. Вот такое своеобразное приглашение пройти. — Надо было догадаться, что ты это так не оставишь, — он тянул его за руку в сторону крохотного дивана, думая о том, что обоим стоило бы перевести дух. — Многих напряг? — Москву в том числе. — Это в твоем стиле, — молодой человек заваливался в мягкие подушки, ждал, пока его гость устроится, и опускал голову к нему на колени — вот она, высшая степень доверия. — Но ты все равно идиотина. Антон принимался перебирать темные волнистые волосы, мягко поглаживая спину парня. Было в этом что-то интимное: Арсений ненавидел, когда он выглядел меньше, боялся казаться уязвимее, а тут вот, позволял себе быть совсем крохотным, подставляясь под ласковые касания. Ему сейчас оно было нужно: тепло и нежность, которой так не хватало. Мужчина это чувствовал и хотел отдать тому все, что у него сейчас было. Если еще осталось хоть что-нибудь, кроме чувств. — Идиотина, потому что не хочу, чтобы ты сел? — повисла странная пауза. — Вместо меня. И эта горькая добивочная фраза ничем не помогла. — Потому что он не оставит тебя в покое. Парень посмотрел в зеленые глаза, а в них мигнуло понимание: «Медиатор» уже знал. Это становилось внезапным откровением. — А тебя? — не хотелось верить, но догадки оправдывались. Арсений чуть не подорвался с дивана, услышав этот вопрос. Не было никакого «про что ты говоришь?», «о ком речь?», «в чем дело?» — здесь уже все понимали. И это пугало больше всего. Тишина стала нарастать. Взгляды превратились в дуэль, никому не оставляя права на победу. — Ты все-таки понял… — а веки прикрыл. Потому что было страшно услышать правду, но еще страшнее было предчувствие того, что другой кусок правды нужно было еще только озвучить. — Слишком поздно. Мне Дима передал твои слова про то, что я тоже знаю, кто за этим стоит. Так и вспомнил все, что ты говорил после той сделки: и про голос, который тебе показался знакомым, и про твое предчувствие, и про «Карателей»… — парень нервно сглотнул. — Я не верю в совпадения. И тогда не должен был верить. — Антон… — ему не дали договорить. — Что вас связывает с «Рецептером»? — мужчина наклонился, заставляя молодого человека распахнуть глаза. — И почему твоя ошибка прошлого хочет нас двоих свести с ума? Больше ничего не оставалось, кроме как рассказать то, что есть на самом деле. «Медиатор» и без того ходил вокруг да около, все пытался найти мотивы у всех конкурентов, которых он подозревал в инициации всего этого расследования. И ему везде не хватало кусочков пазла: где-то было недостаточно мотивировки, кто-то не обладал такой силой, у кого-то не было такого влияния, но все сводилось к тому, что ни у одного из «подозреваемых» не доставало конкретной цели. Сколько бы мужчина ни крутился в своих догадках, никто из кандидатов не ответил бы на вопрос «зачем это все нужно?». Кроме одного. Пришлось сильно напрячь мозги, чтобы сообразить, что имел в виду Арсений, когда сказал Дмитрию, что Антон тоже должен знать инициатора. И он сделал шаг в сторону от себя. Так и сложилась картинка: «Рецептеру» недоставало мотивировки в случае, если рассматривать его как организатора расследования из-за конкуренции. Тогда бы цель была слишком простая: просто скинуть большую шишку криминального мира. Вторая часть пазла нашлась тогда, когда мужчина вспомнил тот разговор по дороге домой, когда молодой человек что-то говорил в абсолютно паническом состоянии про «ошибку прошлого». Это был сквозной диалог, на который тогда стоило обратить внимание. И, вспомнив это, картинка наконец-то сложилась: одним выстрелом организатор, видимо, хотел убить двух зайцев: весомого конкурента и кого-то из своего прошлого. Вопрос был только в том, что Антон понятия не имел, какое прошлое могло быть у бывшего криминалиста и известного главы наркокартеля. Все шло по чужому плану до момента, пока Арсений не отправил главную цель за границу, а главная цель не прикинула дальнейший ход действий, тем самым обрубив план по убийству двух зайцев. «Медиатор» задумался об этом человеке еще в первый разговор с Дмитрием, но у него было недостаточно информации, чтобы в этом убедиться. А теперь он смотрел в глаза молодого человека, и доказательства были не нужны: да, речь шла о «Рецептере», той самой чужой ошибке прошлого. Они просидели на диване еще около часа, почти в молчании, просто наслаждаясь тем, что теперь были рядом. От мужчины все так же пахло бурбоном и корицей, он так же трепетно обнимал молодого человека, а тот без зазрения совести жался ближе. Еще около месяца назад в этой комнатушке приходилось разговаривать на повышенных тонах, а теперь они ютились под одним пледом. Разговор был отложен на ночь. Антон сообщал Дмитрию, что сегодня в коттедж он повезет двоих пассажиров. Ночь обещала быть долгой.