Feed my Feeldom rhythm

— Пожалуйста, пройдите в центр зала и лягте на кушетку. К вам подойдут через одну минуту. Механический женский голос из динамик, расставленных по кабинету, расползается мурашками по коже. Сунен слушается, укладывает голову на жесткую кушетку и закрывает глаза. Молчаливая девушка в медицинской маске оказывается рядом бесшумной угрожающей тенью, у нее нежные руки, но укол в вену болезненный. Хочется дернуться от физического ощущения, как расползается вместе с движением крови ядовитая жидкость, как она подбирается к мозгу и медленно обволакивает его под черепом, вызывая давление. Сунен вжимается затылком в твердую кушетку. Все жилы натягиваются как струны, на глаза наворачиваются слезы и туманная поволока. Пальцы начинают дрожать. Нет ни единого шанса успокоиться и расслабиться. Он сжимает зубы. — Это стандартный личностный тест, вам нечего бояться, — ничерта не успокаивает механический голос. — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Больше в круглом помещении никого не остается, но Сунен прекрасно знает, что все они сидят по ту сторону тонированного стекла и наблюдают. Смотрят в свои экраны, на которых высвечивается его мозг, перешептываются, что-то обсуждают и решают. Отвратительное мерзкое чувство — будто немытыми руками залезают внутрь тебя и копаются, копаются, копаются, пытаясь найти изъяны. Почти отключаясь, Сунен видит на экране закрытых век образы отца и матери. Они — одни из немногих, кому повезло сделать предначертанный выбор и по-настоящему влюбиться. Какова вероятность, что, достигнув тридцати лет, ты выберешь кандидата из предоставленного тебе списка, и действительно полюбишь его? Сунен всегда был уверен, что это невероятная удача и такая бывает только раз в жизни, поэтому ему надеяться больше не на что. Давящая паника отпускает также тягуче-медленно, как и приходит. Ядовитая субстанция постепенно расползается обратно по венам, смешиваясь с потоком крови. Сунен смаргивает туман перед воспаленными глазами и наконец-то глубоко вдыхает. — Тест личности окончен. Пожалуйста, выйдите из процедурного кабинета. *** Квартира Хоши в Ынпхёне. Гористый район с многочисленными, похожими друг на друга как две капли воды, многоэтажками. Совсем недалеко от центра, такую можно позволить себе, имея больше пяти тысяч баллов. Столько он наверняка уже накопил, учитывая призовое место на последней олимпиаде. Подъезд старый и обшарпанный. Джису пытается глазеть по сторонам и слушать одновременно бесконечный поток рассказов нового друга о том, как ему удалось в последний момент победить в битве за эту квартиру на одном из самых высоких этажей. Его дом отдает таким же солнечным уютом, как и он сам. Здесь все светлое, мебель бежевая, теплые цвета обволакивают тебя с головы до ног, стоит только пересечь порог. При этом выглядит всё настолько стандартно, словно хозяин не хотел оставлять тут собственную метку непохожести и решил подогнать интерьер под каталог мебельного магазина. Хоши возится на кухне, предлагая кофе, пока Джису снова окидывает взглядом двухкомнатную квартиру. Это самый обыкновенный вариант для Сеула, но о таком ему можно мечтать только после выплаты долга, поэтому, в целом, можно просто забить и радоваться за других. — Как вы познакомились с Мингю? — начинает он, чтобы не переходить сразу к самому волнующему делу, ради которого они тут собрались. — Он очень помог мне однажды, — добродушно рассказывает Хоши, — несколько лет назад я конкретно лоханулся с выбором, чуть не огреб штраф и балловый кредит, а Мингю проходил со мной тест личности в один день. И он смог каким-то образом объяснить комиссии, что мой выбор обусловлен биологическими причинами, какими-то там ритмами… Короче я уже не помню, что он тогда нес, но выглядело максимально эффектно. И мне дали шанс передумать. После этого мы подружились, а познакомились еще на дне первокурсника. — Ого, — присвистывает Джису, садясь на диван в гостиной, так, чтобы видеть и Хоши, и красивый вид из окна, — нужна смелость, чтобы вписаться за незнакомого человека перед этими грымзами. Хоши усмехается. Он привык, что Джошуа осторожничает с высказываниями в сторону властных структур. Во всяком случае, в стенах правительственного университета. — Он только выглядит таким всем из себя законопослушным. А на самом деле, просто отлично справляется с ролью. Мингю и принципы — практически синонимы. — А Джонхан? Ну вот, зачем. Зачем. Зачем. Зачем. — Джонхан? — Хоши отвлекается от кофе, чтобы исподлобья посмотреть на Джису, но тут же отворачивается, решая, видимо, что пока не имеет прав на испытывающий взгляд. — Вот у кого получается играть так, что иногда даже мы верим. Ты бы знал, сколько раз я становился свидетелем их перепалок с Мингю. Джонхан и принципы — антонимы. — Джису молчит, из-за чего до Хоши доходит, что лучше продолжать. — Если Мингю плохо каждый раз, то Джонхану плевать, с кем вообще водить знакомства и к кому подмазываться ради информации и более выгодного положения. Джису невольно закатывает глаза. Ну, конечно, Юн Джонхан, кто бы сомневался. — Охотно верю, — только отвечает он. — Сколько вы с ним уже знакомы? — С двух до семнадцати лет. Хоши присвистывает, заканчивая, наконец, свои приготовления, и ставит на столик посреди гостиной поднос с крепким кофе и конфетами. — Тяжело, наверное, ругаться с другом детства. — А что Джун? — Джису очень хочется, чтобы Хоши ему подыграл, сделал вид «о боже, ты так мастерски перевел тему». От долгих разговоров о Джонхане начинает зудеть внутри, будто от остаточного эффекта удара по гонгу. И Хоши отлично справляется. — Мун Джунхви это вообще отдельная тема. Я так и не понял, что он такое, — он улыбается почти умиленно. — Есть у меня подозрение, что он тусуется с нами просто потому что ему постоянно хочется быть вовлеченным в какой-нибудь движ. Но ему точно можно доверять. Джису отпивает кофе и морщится от горького привкуса. Такой и так уже был внутри, от навязчивых мыслей о том, что у Джонхана, походу, нормальная жизнь, научные работы, аспирантура, интересные друзья. Может, любовь? Как ни сопротивляйся, воображение рисует все это в красках. Интересно, с кем Джонхан мог бы связать свою жизнь? С кем-то, кто терпел бы все его закидоны, слушал бы его теории и «подавал патроны»? Найдется ли еще хоть один такой же идиот? Кто-то, кто с такой же нежностью будет слушать каждое его слово, гладя по растрепанным волосам. Впрочем, какая разница, в тридцать все равно всех заставят сделать выбор. Хоши допивает свой кофе быстро, что немного может объяснить его гиперактивность, и уходит в спальню. Оттуда он приносит ноутбук и небольшой ящик, закрытый на кодовый замок. Джису откладывает фантик от конфеты, чашку с кофе и мысли о белоснежных волосах в сторону. Наклоняется, когда Хоши справляется с замком, чтобы лучше все рассмотреть. Внутри ящичка лежат несколько USB флешек, сделанных, такое ощущение, еще в двухтысячных. — Вот эта мне очень понравилась! У Хоши буквально загораются глаза, когда он рассматривает все свои сокровища. Выуживает белую флешку с потертой синей надписью и вставляет в компьютер. — Не боишься, что засекут? — Я отключил все внешние приемники, заклеил камеру, не волнуйся. Джису кивает и придвигается ближе. Он кусает губы от предвкушения и жадным взглядом следит за каждым клацаньем мышки. — Carla Morrison? Это что-то американское? А, нет, язык… — пытается прислушаться Джошуа, — не английский, ни слова не понимаю. — Сокмин говорил что-то про Мексику. — Ваа… — даже «у» договорить не может. Кажется, будто его вот-вот резко разорвет от осознания, сколько в мире стран, мотивов, языков, лиц, узоров, текстов, мелодий, аранжировок. От одной мысли, где находится эта Мексика, по коже пробегают мурашки. По комнате разносится красивый женский голос и мягкие мотивы латинской музыки. Хоши удерживается на месте какие-то пять секунд, после чего вскакивает на ноги и начинает качаться в такт мелодии, сжимая руки в кулаки и изгибая их причудливыми линиями. — Классная, правда? Джису завороженно смотрит в одну точку на экране ноутбука. Жадно следит за тем, как прокручивается каждая секунда песни, красной полосой неумолимо толкая бегунок к концовке. Он пытается впитать в себя каждый аккорд. Под обволакивающий женский голос ему начинает казаться, что квартира Хоши расширяется стенами до масштабов всего мира, что они вылетают прямо сейчас из своих закрытых тесных помещений и оказываются где-то на пляже в Латинской Америке, где под уличную музыку танцуют люди всех возрастов и национальностей, где к ним можно присоединиться и закружиться в таком же расслабленном веселом танце, улыбаясь каждому незнакомцу. Когда включается следующая песня, Хоши тянет его за руки, призывая подняться. Он, пританцовывая, жестом просит налить в чайник воду из-под крана, пока ищет в шкафах спрятанную банку кофе. Под музыку каждый жест приобретает особую интонацию. Одни и те же действия под сопровождение разных жанров ощущаются и действующими лицами и наблюдателями совершенно по-разному. Танцующий Сунен кажется Суненом, которому никогда не приходилось проходить пожирающий ужас личностного теста и никогда не приходилось делать выбор. Танцующий Сунен похож на того, кому доступны все варианты на свете. Даже когда он просто заваривает кофе на собственной кухне. Сейчас один из немногих моментов, когда он может делать это под R&B, латино, поп-рок, грустную балладу, может отстукивать пальцами по столешнице четкие биты рэпа или, изображая барабаны, вторить рок-н-роллу. Когда трек-лист, записанный на флешку, заканчивается, Джису падает на диван, чуть не расплескивая свежезаваренный кофе в своих руках. — Поразительно! Хоши, как вы их достаете? — Ребята с Юга привозят, нам, и тем, кто с севера. Я не знаю как Мингю договорился, но он каким-то образом вышел с ними на связь. И на олимпиаде Сокмин передал мне флешки. Им-то это не запрещено, никакого риска. Я тогда чуть с ума не сошел от радости, поэтому и подсел к тебе. Думал, меня разорвет, если не расскажу хоть кому-нибудь. Смотри, — Хоши придвигается и достает разноцветные флешки по одной, пихая их под нос. Джису приходится отклониться, чтобы рассмотреть надписи. — Сокмин здесь подписал жанры, сказал, что специально накачал разного. И просил потом рассказать, что понравится. Джошуа останавливается взглядом на лежащей на самом дне зеленой флешке. Мелкими-мелкими буквами подписаны названия групп, среди которых несколько знакомых. — Включи эту, там должны быть Death in June. Хоши тут же выполняет просьбу. Он может часами слушать каждый записанный Сокмином трек. Когда комнату заполняют тихие начальные аккорды To Drown a Rose, Джошуа бросает в леденящую ностальгию. Он говорит вслух, слыша те же слова голосом собственного отца. — Их название — отсылка к расстрелу Гитлером Эрнста Рема в 1934 году во время «Ночи длинных ножей», — Хоши смотрит на него, пытаясь взглядом показать, что понял из предложения только предлоги и несколько значений слов, которые плохо связывались в голове друг с другом в смысл. — Смешно то, — продолжает Джису, ловя жуткое чувство того, что находится сейчас на месте своего отца, а Хоши — на месте десятилетнего Джису, — что это просто оговорка солиста на радио. Группу назвали так совершенно случайно, а всю красивую легенду придумали потом. Комната погружается в медленные шаманские ритмы британского этно-рока. Все происходящее приобретает загадочную и величественную, почти фэнтезийную атмосферу. Пока Хоши не открывает рот. — У них… по радио песни ставили? — Ну не одного же Бу Сынквана слушать, — иронизирует Джошуа, снова щелкая кнопкой мышки, чтобы переключить трек. Они сидят до часа ночи, перебирая драгоценные находки. Джису поверить не может ни глазам, ни ушам, ни самому себе, что согласился на всю эту авантюру. Хоши совсем не как он: включает яркий верхний свет, когда темнеет, болтает без умолку и, кажется, совсем не боится. Это не он такой глупый, думает Джису, просто его еще не пугали. Он и сам ведь таким когда-то был. Хоши рассказывает про своих родителей: о том, что когда предстояло делать выбор, отец стал ответственным, и, по его словам, тут же влюбился, увидев маму на фото. Мама не долго воротила нос, и тоже влюбилась встречу так на третью, а уже через два года появился он. Это такая невероятная удача, в таком обществе как их получить любящих друг друга родителей, что больше после такого и мечтать не о чем. Под его бесконечные рассказы Джису вспоминает детство. Ответственную за выбор, иногда холодную, но все же любящую его мать. Отца, с которым у нее был заключен негласный договор взаимного неприкосновения. Отца, который, пока ее не было дома, рассказывал Джису о том, что во внешнем мире группы ездят с концертами, их знают и любят во всех странах, рассказывал про музыкальные инструменты и огромные миры, которые способна создавать музыка. Когда отец существовал, было намного легче. Так, что становиться ответственным за его отсутствие было слишком, невыносимо тяжело. Хоши почти ничего не спрашивает, но просто поразительно, как даже этим располагает к себе. Впервые за несколько лет Джису рассказывает кому-то хотя бы вкратце, как поступил в стрелковую школу, как внезапно для самого себя стал самым лучшим во всей команде, и как у него не было вариантов для выбора. — А ты и хотел заниматься стрельбой? Джису смотрит с такой выразительностью, что и так все становится понятно. Хоши понимающе и устало вздыхает. Он вдруг зевает, что приводит Джошуа в чувства. — Ой, уже же очень поздно, мне пора. — Если хочешь, можешь остаться. Поставим Spiritual Front, попьем чай и ляжем спать. В твоем распоряжении, — Сунен хлопает ладонью по бежевой обивке, — весь этот прекрасный диван. Джису даже не пытается придумать причины для отказа, через восемь часов он просыпается на мягком диване, в обнимку с одной из трех подушек. Его овивает сильнейшее чувство уюта: оно исходит и от квартиры, в которой пледов и одеял в десять раз больше чем одного единственного хозяина, и от растрепанного сонного Хоши, который, еле как готовя подобие завтрака, все еще не может открыть глаза. Джису первым делом, еще сам не успевая проснуться, тянется к ноутбуку, подключая его к зарядке. Вчера он так и не дал Сунену отключить играющий трек-лист, и уснул под тихую The Shining Circle из динамиков, не дождавшись, пока сядет зарядка. Он снова с жадностью включает одну из флешек, щелкает кнопкой пуск и задумывается, поднимая взгляд на мельтешащего перед глазами Хоши, который начинает подпевать включившейся песне. Неужели дружить с кем-то у него получается, только создавая при этом опасность для жизни? После всего, что произошло, ему так страшно было повторить ошибку, что он оградился вообще от всех. Не помнит, сколько раз за последний год разговаривал с кем-то о чем-то кроме дежурных вопросов и фраз. — Неужели, — Сунен подсаживается к нему и трет то, что осталось от глаз, зевает, не прикрывая рот, — не всем это интересно? Ты знал, что олимпиада бывает у всего мира, а не только среди Корейских государств? Раз в два года спортсмены со всех стран собираются в одном большом городе и соревнуются друг с другом, и все это похоже на большой праздник, представляешь? Мне Сокмин сказал. Джошуа знает. Отец успел рассказать и об этом. Он кивает с улыбкой, встает с дивана, чтобы закончить начатые Суненом бутерброды, и говорит, что нужно поторопиться, чтобы успеть на тренировку. *** — Йа! На самом входе в университет к ним сзади подлетает Мингю. Обнимает обоих за плечи своими сильными руками. Вообще, Джису очень странно, что он не в их сборной по какой-нибудь тяжелой атлетике с такой силищей и высоким ростом. Интересно, как ему удалось выбрать биологию. — Хоши мне все рассказал, — Мингю хитро наклоняется к уху и делает серьезный вид. — Закон нарушаем? — по спине Джошуа пробегает табун мурашек. — Шучу-шучу. Он говорил, что будете слушать флешки Сокмина. Удивительно, какой мир скрыт за стенами, Сеула, да? Джошуа на него шикает, приложив палец к губам, но серьезно злиться не может, улыбка сама собой трогает кончики губ. Он смотрит Мингю в лицо, подмечая вблизи красивые добрые глаза, зачесанные назад довольно длинные черные волосы, пока их тихий разговор о музыке не прерывает холодный тон знакомого голоса. — Можно мне его на минуту? — Джонхан… — Мингю пытается что-то сказать, но Джису сам останавливает его жестом. Нужно несколько секунд, чтобы решиться посмотреть в вечно уставшие глаза, внезапно нарисовавшиеся напротив. — Что тебе надо? Вместо ответа Джонхан хватает его за руку и тащит куда-то в сторону университетского двора. Джошуа подчиняется, легко идя следом и пытаясь замаскировать спокойствием колотящееся сердце. Все мысли и чувства сконцентрированы на прикосновении чужой коже к его. Когда он чувствовал это последний раз? Касался Джонхана хоть мельком? Они останавливаются в пустом закоулке между корпусами, и Джонхан толкает его спиной в стену, угрожающе наклоняясь. Они одного роста, но он нависает сверху, пытаясь сохранять давящее ощущение. — Какого хрена? Я же сказал не приближаться ко мне. — Ты действительно думаешь, что я тут из-за тебя? Боже, Джонхан, ты мог бы купить все продукты этого мира за баллы своего чсв, — Джису улыбается нагло, пряча за раздражением все остальные эмоции. Он выпрямляется, оказываясь почти нос к носу. — Отвали от меня уже. — Это я тебя прошу! Джонхан пытается схватить за руки, но Джису выворачивается, сжимая его предплечья и отталкивая подальше от себя. — Да что с тобой такое?! Я не собираюсь с тобой драться, ты что, совсем ебнулся, Джонхан?! Джошуа снова перехватывает чужие руки, но слишком боится переборщить с силой, сжимая тонкие запястья, в то время, как Джонхан совсем не рассчитывает свою. Только приложившись головой об стену от толчка в грудь, Джису соображает быстрее и хватает за ворот чужой рубашки. Резко разворачивается. Теперь прижатым к стене оказывается уже Джонхан. Его попытки вывернуться кажутся просто смешными. — Отвали! — Да ты же первый это начал! Какого хрена?! Джошуа приходится находиться слишком близко, чтобы не получить вдруг незапланированный пинок или удар. От еле уловимого запаха начинают слезиться глаза. И если бы это был резкий запах одеколона, как же, Джонхан, как и много лет назад, пахнет только собой: гелем для душа, стиральным порошком… и домом. Это всегда было его поразительной способностью, не пользоваться парфюмом и пахнуть уютом. Или это всегда было только глупой ассоциацией в голове Джису. Он зависает на злых глазах. И накладывает на них картинку тонущей нежности из воспоминаний. На раздраженно поджатых губах, которые знает в улыбке. До ужаса хочется поднять ладонь и положить ее на щеку. Тряхануть со всей силы и орать, пока Джонхан не расскажет обо всем что происходит. Вместо этого Джошуа угрожающе приближается, с силой сдавливая воротник рубашки и заставляя Джонхана, тяжело дыша, поднять подбородок. — Слушай сюда, — шипит он. — Ты больше никогда не повлияешь на что-либо в моей жизни, — знает, что катком проезжается по самому больному, — тебе ясно? — Шуа, пожалуйста. Внезапный тихий тон выбивает почву из-под ног. От этого имени спазмом сводит живот. Скручивает каждый орган. — Не лезь к Мингю, это опасно. Пожалуйста, — продолжает шептать Джонхан, пойманный в свою же ловушку. Он явно сам пугается вырвавшегося по привычке имени. — Еще раз, — почти по буквам чеканит Джису, справившись с острой болью где-то в солнечном сплетении, он встряхивает легкое тело, грубо держа за шиворот. — Ты не будешь говорить мне что делать и с кем общаться. И просить тоже. — Придурок! — Джонхан отталкивает его от себя, вложив всю оставшуюся силу, — делай ты что хочешь. Он уходит, оставляя Джошуа одного в безлюдном закоулке посреди зданий. Вместо того чтобы идти на стрельбище, он закрывает глаза и прислоняется лбом к холодному кирпичу, где будто еще остался еле уловимый запах шампуня и кондиционера. «Шуа-я» Шепот Джонхана из памяти простреливает так, словно Джису пустил в себя все свои же стрелы. А чужое лицо-воспоминание приближается настолько близко, что можно рассмотреть желтые тонкие молнии в карих радужках. Джису помнит каждую микроинтонацию подрагивающего голоса, произносящего самую ласковую интерпретацию его имени. Он разворачивается и сползает спиной по стене, несильно бьется об нее затылком и зарывается пальцами в русые волосы. Пытается понять, откуда в нем вновь появилось это бурлящее, будоражащее кровь желание жить: из-за свалившегося на его голову Сунена, из-за новой музыки или из-за вновь оживших воспоминаний о счастье. Которые казались безнадежно похороненными под слоями злости, ненависти и апатии.