Feed my Feeldom rhythm

Свободу бандеролью не принесут в дома

— Пожалуйста, пройдите в центр зала и лягте на кушетку. К вам подойдут через одну минуту. Джунхви кажется, что он яркого цвета - везде, кроме этой комнаты, которая будто высасывает из тебя всю возможную яркость, выкручивает ее фильтром уныния на минимум, превращает тебя в отвратительную серую массу, как на скучной лекции, которая повторяется в университете раз за разом, раз за разом, раз за разом. Джунхви терпеть не может, когда что-то повторяется. Глаза неприятно саднит. Потому что каждый день в его детстве был похож на предыдущий. Каждый выбор копировал прошлый. Во рту пересыхает. Молодой человек с очень серьезным взглядом – это единственное, что можно разглядеть из-за медицинских шапки, маски и перчаток, держит в руках отвратительный шприц. — Это стандартный личностный тест, вам нечего бояться. Глаза саднит, во рту пересыхает, отвратительный шприц, нужно сделать выбор. Глаза саднит, пересыхает, выбор, шприц. Повторяется, повторяется, повторяется. — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Джунхви всхлипывает судорожно и пытается приподнять голову, но комната кружится причудливыми узорами. На какие-то мгновения он может телепортнуться в любое свое воспоминание. Это очень похоже на реалистичные сны и дежавю одновременно. Страшную круглую комнату заменяет приятная прохлада летнего парка Намсан. Джун сидит на скамейке, запрокинув голову, он с улыбкой отвечает солнцу, совершенно не боясь оказаться с ним лицом к лицу. Что бы солнце там ни спрашивало. Кто-то падает рядом со скамейкой, цепляя пальцами его спортивные штаны. Джун встряхивает головой и опускает глаза, пытаясь сморгнуть темные пятна от яркого цвета. — Джонхан, прекрати, ты себя убьешь. — Если ты пытаешься меня напугать, а не замотивировать, то способ херня. Джун редко злится, но если злится - становится острым и ярким как лезвие коллекционного оружия в самом изощренном собрании, блестит, отражая нападающее на него солнце. Становится угловатым и резким, громким как внезапный испуганный от скримера вскрик в кинотеатре. Он хватает за руку и злобно смотрит на горло, из которого раздаются хрипящие звуки. — Нахрена ты это делаешь? Иногда ему кажется, что все корейские маты он выучил просто чтобы было как выражать свои эмоции по поводу Юн Джонхана. Отдышаться очень сложно. Джонхан прекрасно знает, что бегает быстро и недолго. Ему всегда не хватает легких и сил для длинных дистанций. И вот Джунхви, добежав круг по гористой местности еще несколько минут назад и уже придя в себя, теперь вынужден вновь наблюдать страшные хрипы и сжимающиеся на его ноге пальцы. — Ты же хотел со мной бегать, — Джонхан хватается за мокрую футболку на груди и явно не совсем осознает себя в пространстве от нехватки воздуха. — Да, но я не планировал убивать тебя таким изощренным способом. Ты же бегать вообще не любишь. — Ты тоже, поэтому мы и здесь. Я смогу, — отвечают ему уже немного спокойнее. Хрипы Джонхана уже хотя бы не так смахивают на предсмертные. — Еще пара тренировок, и я смогу. Пойдем, остался всего круг. Он пытается встать на ноги, которые явно не слушаются, и падает снова на землю, болезненно морщась. Джунхви крепко сжимает его плечо, не давая подняться, совершенно не понимая, откуда такая странная привычка кидать самому себе бессмысленные вызовы. Солнце, летний парк и обессиленный друг — воспоминание, причисленное к разряду хороших, потому никогда не повторялось. Потому что самое пугающее и поражающее в Джонхане то, что через неделю он пробежал и последний круг. И больше никогда об идее бега по выходным не вспоминал. Зеленая листва вновь сменяется декорациями круглой комнаты. Джунхви открывает глаза. Давление на череп изнутри понемногу проходит и возвращает его в реальность. — Ваше полное имя Мун Джунхви? — Вроде, — фыркает Джун, но тут же ловит неприятный холодный страх, пробегающий по позвоночнику. Липкая прохлада оплетает все кости витиеватыми узорами, складывающимися в слово «зря». — Пожалуйста, ответьте на вопрос, — тон механического голоса становится куда претенциознее и жестче. — Ваше полное имя Мун Джунхви? — Да, — покорно отвечает Джун. — В каком городе вы находитесь? — Сеул. — Спасибо. Тест личности окончен. Пожалуйста, выйдите из процедурного кабинета. После подписания всех необходимых документов об очередном прохождении теста, Джун выходит на улицу и заворачивает в первый же переулок. Это даже не по пути к дому, но он выбирает любую дорогу. Лишь бы. Не. Повторяться. *** — Ахренеть, это же ксилография. — Звучит максимально по-лингвистически. От комментария вошедшего Джошуа вслух смеется Хоши, улыбается Мингю и даже одобрительно хмыкает Джонхан. Все они стоят возле стола, что-то рассматривая. Мингю отходит немного, жестом приглашая подойти ближе. Джошуа, не раздумывая, протискивается между ним и Хоши. Бросая мимолетный взгляд на Джонхана, он понимает, что тот так занят открытием, что не обращает на него никакого внимания. С таким же выражением лица он решал самые интересные, не поддающиеся ему, задачи, пока Джошуа лежал у него на коленях и бренчал что-то на подаренной отцом гитаре. Этот огонь желания докопаться до истины в его глазах Джошуа никогда и ни с чем не перепутает. Джонхан смотрел так на уравнения, которые не мог решить, новые, неизвестные ему слова и… него. Когда-то Джису удавалось быть единственной задачей, состоящей не из цифр и зашифрованных буквами формул, а из плоти и крови, которую хотел решить Юн Джонхан, зачастую вообще не воспринимавший людей как что-то достойное его внимания. Джошуа уже успевает упрекнуть самого себя в том, что по пути на тренировку не удержался и заглянул в проклятый кабинет, приковывающий к себе словно магией. Что все же заставило его быть здесь теперь так часто? Старое желание выступать «против», несмотря на страх, новые друзья или уставшие глаза? — Понимаешь, Мингю обычно у нас отвечает за ебанутые романы. И теперь решил завести такой с книжкой, — парирует Хоши, не сильно объясняя этим происходящее. По успешно сложившемуся мнению Джошуа, Мингю в этой компании отвечает за шутки с игрой слов, самоиронию и здравый смысл. И на то чтобы время от времени давать Хоши несильный подзатыльник. Перед ними на столе лежат явно очень старые и очень потрепанные толстые листы. На каждом выцарапан текст на корейском языке, так глубоко, что буквы кажутся резными. На паре из них даже виднеются дряхлые, чуть подстершиеся иллюстрации. — Ты где это взял? — спрашивает Джонхан. Он аккуратно проводит пальцами по шершавой бумаге. — А главное, зачем притащил сюда? Не думал вместо этого с юга фанту заказать? Или там, мангу… — Не удержался. Я никогда не держал в руках ничего настолько старого и доказывающего нашу историю. Смотрите, — Мингю аккуратно опускает ладонь на один из листов, но почти не касается его, — сначала зеркальное изображение текста вырезалось на доске, потом его смазывали специальными чернилами и отпечатывали на бумаге. Из-за этого такие характерные мазки, как будто выгравировано. — А что это вообще? — не удерживается Джошуа. — Я вижу, что корейский, но, если честно, почти ни слова не понимаю. — Навостришься, слова просто старые. Это фрагмент «Верной Чхунян». Сборник классических корейских повестей. — Когда еще мы все были одной страной? Мингю кивает. — Это век семнадцатый, как я понял. На самом деле, у меня есть современное… Он замолкает на полуслове, будто намеренно тренировал реакцию. В кабинет забегает Джун и машет руками, выпучивая глаза. Он показывает жест, пиля тыльной стороной ладони свою шею, намекая на то, что тут всем сейчас придет кирдык. Ну или… — Минхао! — шикает он. — Сворачивайтесь быстро. Джошуа даже сообразить ничего не успевает. Будто перед этим раз пятьдесят репетировали подобную сцену, Хоши сгребает листы и передает их Мингю, который тут же засовывает их в ящик одного из письменных столов, а Джонхан опирается спиной на ту самую столешницу, на которой только что они рассматривали улики собственного преступления, и смотрит на входную дверь. Джун, нетерпеливо поежившись, уплывает вглубь кабинета. Минхао заходит буквально через несколько секунд после того, как заканчивается это шоу расстановки себя по верным местам. На нем один из привычных хаори, длинная серьга в левом ухе и пытливое выражение лица. — Че надо? — выдает Джонхан вместо приветствия, от чего у Джошуа аж рот приоткрывается в удивлении. — Уж точно не ты, — Минхао закатывает глаза и цокает языком, пытаясь не обращать внимания на вперившееся в него блондинистое препятствие. Он оглядывает аудиторию, с удивлением останавливается на Джису, которого здесь быть не должно, мастерски игнорирует существование Джунхви и, наконец, находит Мингю стоящим у того самого письменного стола. — И тебе привет, — Мингю разговаривает куда более дружелюбно и взмахивает рукой в приветственном жесте. — Привет. Джошуа странно, очень странно видеть Минхао таким. Если бы в процентах можно было оценить мягкость человеческого поведения, то на лекциях он бы дал Минхао, как преподавателю, процентов десять и сверху бы добавил притворных пятьдесят. Но сейчас историк казался искренне дружелюбным, его тонкие губы были сложены в подобие одобрительной улыбки, и это тянуло на все настоящие шестьдесят процентов. Никогда еще он так четко не осознавал, что собравшиеся в университете аспиранты — еще такие же студенты, в чьих глазах не потух пытливый огонь знаний, и не так уж далеко они ушли от первокурсников бакалавриата. То, что на них свалилась обязанность еще и преподавать несколько раз в неделю, совершенно не меняло сути. Интересно, как ведет свои лекции Джонхан? Есть ли у него любимчики? Кто-то, так же быстро щелкающий в голове огромные примеры, как у Джису никогда не получалось? Есть ли кто-то, кого сейчас Джонхан хочет в качестве требующего решения уравнения? Минхао в свою очередь обращает все свое внимание только на Мингю. Словно прицеливается. — Я хотел отпросить у тебя Ли Чана в понедельник. Он вызвался помочь мне с проверкой диссертаций. Мингю заметно передергивает. Джошуа успел узнать его достаточно для того, чтобы заметить пришедшие в возбуждение нервы. — Какой он инициативный, надо же, — вопреки очевидной нервозности, голос у Мингю спокойный. — Конечно, мы с ним еще успеем проект дописать. — Спасибо, — вот, теперь Минхао точно улыбается абсолютно искренне, и это обезоруживает как внезапное проявление человеческих чувств у роботов. Джошуа поклясться готов, что ему интересно, что происходит в этой аудитории, а Минхао тут же подтверждает его догадки словами. — Что вы тут делаете? Занятия же закончились. — А что не видно, бега… — Как раз собираемся уходить, — Мингю прерывает Джонхана с максимально милой улыбкой. — Вот ждали, пока друзья придут. — Кстаати, — тянет Минхао, наконец обращая свое внимание на парня, стоящего прямо перед ним в свободной серой футболке. Смотрит из-под очков, немного приподняв голову. — Юн Джонхан, — не перерывая пытливого зрительного контакта, Джонхан мастерски изображает саркастичную заинтригованность, — еще раз не заполнишь вовремя журналы посещений доп занятий, и мне придется доложить в деканат. Не припомню, чтобы у тебя было настолько много баллов, чтобы ими разбрасываться. Глаза Джонхана темнеют, и это выглядит до ужаса пугающим в совокупности с его улыбкой. Он медленно отрывает руку от столешницы, поднимает ее и также неторопливо сжимает пальцы в кулак, чтобы после высвободить средний. Он показывает фак на уровне своего лица, прикрывает с нескрываемым удовольствием глаза, растягивая губы в до боли привычную Джису кошачью улыбку, а Мингю подносит два пальца к переносице и зажмуривается, чтобы этого не видеть. Минхао фыркает. — Ты ведешь себя как ребенок. — А ты как старый дед. — Вы просто оба ведете себя как идиоты. Минхао, он все заполнит. — Я не… — Заполнит, я сказал, — Мингю смотрит так шутливо и угрожающе одновременно, что Джонхан не выдерживает и фыркает от смеха, отворачивая голову. — Только ради тебя. — Спасибо, Мёнхо. Передай Чану, что я не против. Пусть зайдет ко мне во вторник тогда. — Окей, — Минхао кивает. Джису кажется, что он стал даже чуть расслабленнее от короткой перепалки и звучания своего имени на корейский манер. — А то он боялся сам спрашивать, попросил у меня. Ну давайте. Он исчезает также бесшумно, как и появился до этого. Где-то сзади Джунхви облегченно выдыхает, а Джошуа, воспользовавшись моментом, оказывается близко к Джонхану. — Ты тут уже со всеми поругаться успел? — А у него два состояния с людьми, — отвечает Хоши вместо того, кому был адресован вопрос. — Игнор или драка. Он явно шутит, но в глазах Джонхана на секунду проскальзывает нотка обиды, которую он быстро смаргивает. — На самом деле, я давно все заполнил, просто поставил галочку, чтобы у Минхао это не отображалось. — Зачем? — Мингю почти хнычет и снова устало зажмуривает глаза. А Джонхан только пожимает плечами. — Да просто за все хорошее. За его великолепные книжки, например. Джошуа все это время смотрит на него неотрывно. Так бывает, когда о чем-то задумываешься и впериваешься в человека немигающим и пугающим взглядом. Только обычно смотришь насквозь, а ему удается смотреть внутрь. Когда Джонхан отвечает взаимностью всего лишь на какой-то взгляд, Джошуа уже понятия не имеет, что с собой делать. Чувство, вызывающее полную дезориентацию в пространстве, отключение вестибулярного аппарата и синестезию всех органов чувств. У него получается пробовать Джонхана глазами, разглядывать ушами, видеть мимолетными прикосновениями, как и получалось всегда. Чувствовать его настолько, будто это оторванная часть тебя самого, потерявшаяся при ударе. И в их случае это был удар подросткового максимализма о реальность. Срабатывает ли в таком случае регенерация? Все, что у него осталось, — это ответный взгляд. Но и это уже на целый пункт больше, чем было последние несколько лет. Смотря Джонхану в глаза, Джошуа на сто процентов уверен, что он слышит мелодию. Пока Джонхан видит во взгляде напротив уже готовый текст. Остается лишь соединить, и получишь лучшую песню. Концерт в своем самом разгаре, где-то на середине, когда публика уже максимально завелась, но еще не устала. Когда общая атмосфера огромного зала сносит тебя с ног своей энергетикой и на какое-то время ты даже дышишь в такт орущим битам. Джошуа не отводит глаза, пересчитывает длинные ресницы. Самое время стать лучшим хитом карьеры. Сыграть самого себя, распять на сцене, принести в жертву фанатам, не дожидаясь окончания тура. Он видит в Джонхане одновременно и мелодию и зрителей, в объятия которых хочется сигануть с высокой сцены. «Ты — аранжировка моих песен» Собственная фраза, произнесенная когда-то давно вслух, действует так, словно у нее все это время росли кулаки. А ты всю жизнь готовился к этой схватке, даже если знал, что без вариантов проиграешь. Потому что просто не сможешь нанести ответный удар. Джошуа не понимает, как он вообще собирался драться со словами. Джонхан не выдерживает первый, переводит взгляд на пол, его губы немного подрагивают. Где-то над ухом вдруг раздается неожиданно громкий голос Мингю. — Ты же ее хотел? Джошуа нужно несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Он растерянно оборачивается на друга, который держит в руках запакованный в бумагу том. — Что это? — тупо спрашивает он, все еще пытаясь вынырнуть из перевернутых и перекрученных ощущений. — Портрет Дориана Грея, ты просил вчера... — А, да. Конечно, да, спасибо. — Только спрячь получше. Джошуа игнорирует обеспокоенный, вновь поднятый на него, взгляд уставших карих глаз. Смирился ли Джонхан с тем, что теперь он с ними заодно? Или просто исчерпал лимит уготовленного для этого дня яда? — Пойдем, нам же еще на тренировку. Нет ничего более реального, чем голос Хоши. Живой, яркий, вечно чем-то заинтересованный и куда-то зовущий. Джошуа кивает ему с улыбкой, заталкивает книгу на самое дно рюкзака, и они вместе выходят из аудитории. Скоро начнет темнеть, занятия на факультете закончились, и в здании остались только преподаватели да особенно старательные студенты, пытающиеся успеть не только за учебой, но и за дополнительными курсами. Коридор неуютно пустой, и каждый их шаг отдается гулом, отбивающимся от стен. Джошуа смелеет до вопроса, чтобы разбавить гнетущую тишину. — А у Джонхана с Минхао какие-то особые счеты? — Скорее полное несовпадение жизненных стратегий, — Хоши задумывается после этих слов, будто подбирая способ как бы так лучше объяснить. — Они прям как этот университет, понимаешь? — Джису вопросительно изгибает бровь. — Ну… в его стенах собрались главные пропагандисты и единственные, кто может что-то изменить. И как-то все вместе сосуществуют. — Единственные? — А ты когда-нибудь видел волнения, начинающиеся не со студентов? — Хоши поправляет лямку своего сбившегося рюкзака. — И я о том. Мингю говорит, что это легко объясняется — обычно взрослым людям есть что терять, а студенты уже достаточно выросли, чтобы иметь свою голову на плечах и свое мнение, но еще недостаточно напуганы. А главное — все еще, хотя бы как-то, свободны. Джошуа задерживает на Хоши внимательный взгляд. Интересно, есть ли что терять ему? И почему они остались теми взрослыми, которым все еще хочется свободы. — Ну а вообще, — продолжает Сунен как ни в чем не бывало. — Минхао с Джонханом еще с бакалавриата знакомы и вечно собачатся. Было бы это серьезно, давно бы уже весь универ полыхал. По-моему, им просто по кайфу. Скоро им приходится разойтись в лабиринтах огромных помещений спортивного факультета. Хоши со своим ярким голосом удаляется на верхние этажи и оставляет Джошуа в компании своих тихих саднящих мыслей. Натягивая тетиву в пустом зале, он думает о том, как так вышло, что с идеями, обличенными в слова, можно подраться, потом проиграть, да еще и так по-идиотски, чтобы от их нокаутов на всю жизнь остались шрамы. Выстрел. Десятка. Стрела попадает в маленький красный круг также как каждое слово бьет в сердце. Выстрел. Десятка. Руки начинают трястись, пытаясь совладать с будто скачущей температурой тела. Выстрел. Десятка. Слишком. Это все слишком. Делать кого-то своим саундтреком — слишком. Когда тебя ненавидит собственная лучшая песня — слишком. Когда на тебя нападает твоя же аранжировка, пытается окутать собой, но не чтобы обнять, а чтобы придушить. Перебор. Выстрел. Джису шипит, проскальзывая пальцами по тетиве и срывая попытку. Единица. Он вскрикивает и кидает на пол тяжелый спортивный лук. Никогда никому кроме самого себя не проигрывал и не собирается начинать. Десятка. Десятка. Десятка. За окном окончательно темнеет. А руки, на которые он забыл наклеить пластыри, натираются до мозолей от тугой тетивы. Последний выстрел Джошуа делает в темноте, не включая в большом зале, где он один, даже минимальное освещение. Десятка. Только после он щелкает выключателем, убирает использованные стрелы и опускается на пол. От избивающих мозг мыслей хочется отвлечься любым способом. Оглядывается по сторонам — тишина и никого. Хоши, наверное, уже закончил тренировку и по привычке пошел в аудиторию, где наверняка все еще зависали Джонхан и Мингю. Бессильный перед своим любопытством, Джису лезет в рюкзак и разрывает защищающую книгу белую упаковку. Том явно не новый, такие издания, с желтыми страницами, печатали где-то в 80-х. Первая же строчка, на которой он случайным образом открывает книгу, тут же кричит на него: «Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему» Проведя на полу зала рядом с валяющимся луком около часа чтения, Джошуа окончательно не справляется с тем, чтобы его и накатившие мысли вмещало какое-то помещение. Хочется хоть с кем-то поделиться. Хоть что-то рассказать. Хочется, чтобы хоть кто-нибудь хоть что-то понял. Он поднимается на ноги и почти бежит в сторону запомнившейся аудитории. — Хоши! Хоши! Смот… — тормозит так резко, что наклоняется вперед, лишь бы не упасть. Сердце пульсирует в ушах, русые волосы растрепались. Распахивая на эмоциях дверь пятьсот седьмой аудитории, он ожидает увидеть работающего с отчетами Джуна, уставшего Мингю, кричащего Сунена, но никак не спящего на столе Джонхана. Он зажимает себе рот рукой и не дышит секунд пятнадцать, пока окончательно не убеждается в том, что не разбудил. Облизывает пересохшие губы. Весь запал рассказать о книге растворяется в спертом воздухе в один момент. Все попавшие в десятку выстрелы собираются в одной красной точке, которая, оказывается, все еще находится у стрелка же в груди. Джонхан лежит щекой на собственной руке, белая челка закрывает глаза, а пальцы до сих пор цепляются за ручку, которой он что-то писал. Джошуа застывает. Во всей аудитории горит лишь теплый свет настольной лампы, оттеняя бледное лицо, все остальное помещение погружено во тьму. За окном видно слабо освещенные дороги студенческого городка. У этой аудитории, вдруг думает Джошуа, какая-то совершенно особая магия. После печати своей диссертации Джонхан выбил себе целый кабинет с наглой формулировкой о том, что ему очень нужно рабочее пространство для мозгового штурма. Теперь эта бывшая аудитория для семинаров представляет из себя захламленный, но уютный склад, замаскированный под собрания тайного мини-общества. Джонхан явно чувствует себя здесь расслабленно и по-хозяйски, раз может так легко заснуть. Или, может, его проблемы со сном давно в прошлом? Джошуа делает шаг. Потом еще один. И еще пару. Какие же у Джонхана поразительно нежные, но совершенно не женственные черты лица. Впервые за много лет у Джошуа есть шанс рассматривать их вблизи, не боясь быть пойманным. Жадным взглядом гладить длинные ресницы, геометрически очерченные контуры губ с чуть опущенными во сне уголками, аккуратный нос и темные корни крашеных волос, от которых всегда пахло краской вперемешку с ядреным ментоловым шампунем, когда он любил с ними играться. Пахнет ли и сейчас? Он совсем забывает об осторожности и подходит ближе. Кажется, весь его мир сужается до чужого подрагивающего во сне лица. Ресницы кидают тень на скулы, все песни-саундтреки затихают, на концерте объявляют медляк, стрелу достают из десятки, оставляя кровоточить открытую рану. Джошуа кажется, что он истекает кровью из мыслей о собственной влюбленности. Когда Джонхан чуть дергает головой, приходится снова задерживать дыхание. Но все же Джошуа с ужасом видит, как приоткрываются сонные глаза. — Опять ты… — шепот почти неразборчивый. Джонхан капризно хмыкает, выкидывает ручку на стол, отворачивается лицом к окну и снова укладывается на свою вытянутую руку. — Сделай что-нибудь. Докажи, что это сон. Джошуа понятия не имеет, что Джонхан делает. Правда ли спит и пытается прогнать его даже из подсознания, или умело притворяется, стирая между ними границы рассудка. Ему нужна еще пара шагов, чтобы оказаться в опасной близости и чуть наклониться. Джонхан, когда широкая ладонь, которая почти полностью может охватить затылок, касается его головы, чуть вздрагивает, но после, кажется, расслабляется и поддается движениям. Кончики пальцев, касающиеся чужих волос, начинают дрожать. Хочется то ли плакать, то ли стрелять, то ли петь. Джису гладит по мягким волосам. Цепляет пряди у темных корней и ласково ведет ладонью до самой шеи. Снова. И снова. И снова. Почти невесомо. Происходящее в реальности накладывается на тысячу флешбэков, где таким жестом он мог за минуту успокоить, убаюкать и усыпить. Джонхан ластится к ладони, пока окончательно не обмякает. Быть опять так близко — добровольная пытка. Никого даже не обвинишь в этом выборе. На глаза словно опускается пелена накатывающей истерики, Джису изо всех сил старается заставить пальцы не дрожать, а движения не срываться с мягких и нежных. Ему хочется навсегда остановить это настоящее, которое вот-вот станет одним из тысячи таких же прошлых воспоминаний. Он убирает руку, когда слышит слишком знакомое сопение. Джонхан снова проваливается в глубокий сон, а значит нужно убегать, притворившись страшным кошмаром. Только забрать бы с собой все плохое, от чего ему до сих пор может быть больно. Раз уж им выдалось разделить одну боль на двоих, почему бы не забрать ее всю кому-то одному. Если уж они части одного целого, почему бы при разделении только одной половинке не унести с собой в венах весь скопившийся яд? Джошуа пятится к двери, уходит медленно и очень аккуратно закрывает за собой дверь аудитории, оставаясь в темном длинном коридоре. Рассматривает собственные руки. Прикосновение будто смягчило боль от оставленных тетивой ожогов. Концерт заканчивается, и никто не спешит выходить на бис. Джошуа даже не понимает, сколько времени стоит так перед закрытой дверью, пока рядом не нарисовывается растрепанный, чем-то одновременно напуганный и воодушевленный Мингю. Примерно так люди выглядят перед первым в своей жизни прыжком с парашютом. Он начинает еще издалека что-то громко говорить, но Джису шикает, приложив палец к губам. Темный коридор освещается яркостью чужого открытия. — Как хорошо, что ты здесь! — тараторит Мингю, сбавляя громкость, но не воодушевление. — Ты не поверишь…