Feed my Feeldom rhythm

— Добрый день, Сынкван-ши, пожалуйста, проходите. Прошу прощения, что заставили вас ждать. Сынкван вежливо, но отстраненно кивает улыбающейся девушке, которая встречает его на ресепшене. Элитная клиника находится на Каннаме — недалеко от основного офиса телекомпании Свобода. Личностные тесты здесь проводят только тем, у кого больше сорока тысяч баллов и безлимитная медицинская страховка на случай непредвиденных обстоятельств. Что никак не умоляет всей мерзости процедуры. Кабинет даже не назовешь больничным, красные бархатные диваны стоят по углам большого пространства, в центре которого располагается большая кровать с закрывающимися шторками. На эту кровать и садится Сынкван, детально представляя, что ему в очередной раз предстоит пройти. Элитная клиника ничем не отличается от снисходительно-государственных. За темными окнами все также сидят безликие наблюдатели, готовые следить за работой каждого твоего нейрона. В комнате бесшумно появляется человек в белом халате. От мужчины, лицо которого закрыто медицинской маской, пахнет ненавязчивым одеколоном, оставляющим шлейф, который овивает всю пафосно-бордовую комнату. Сынкван и так прекрасно знает кто это — один из лучших врачей Свободной Кореи, который пару раз появлялся на его постоянной вечерней передаче. Один из тех, кто стоит за разработкой вакцины для проведения теста. — Привет, — вежливо, но на «ты» здоровается мужчина. — Сейчас будет немного неприятно. — Да уж знаю. Сынкван покорно опускается спиной на кровать и протягивает левую руку. У него сложно проглядываются вены, поэтому мужчина просит сжать и снова разжать кулак, стучит несколько раз пальцами по месту, куда собирается вонзить иглу. И не попадает с первого раза. Сынкван болезненно морщится, но покорно остается лежать на своем месте. Неизбежная пытка немного оттягивается. Со второй попытки игла входит в кожу и прорывает тонкую линию вены. Ядовитое вещество смешивается с кровью, и с каждым ударом сердца разливается по всему организму. — Вот так, — спокойно говорит мужчина, — теперь отдохни. Он оставляет Сынквана лежать на огромной кровати и отстранённым взглядом смотреть в потолок. Тошнота подступает к горлу, когда инородное вещество подкрадывается к мозгу. Капля пота стекает по виску. Сынкван зажмуривается, падая в бесконечную черную дыру воспоминаний. — Подполковник, какая встреча. Чхве Хансоль сидит на крыше высотного знания, в огромных наушниках, и совершенно неподвижно смотрит на хлопающую крыльями бабочку, которая расположилась на большом листке экзотического дерева прямо перед ним. Сынкван фыркает, отводя глаза в сторону. — Опять твои наушники. Йа, Хансоль! Он тыкает пальцем в острое плечо, заставляя парня дернуться от неожиданности и оторваться от бабочки. — А… привет. Ты что тут делаешь, разве сегодня пятница? Сынкван снисходительно и саркастично склоняет голову набок, смотря на друга как на что-то настолько несуразное, что вообще непонятно как до сих пор в этом мире выживает. Как флорист на странный гибрид растений, который вышел совершенно случайно, но куда теперь его девать? По пятницам он всегда приходит в Министерство внутренних дел, чтобы выступить с последними новостями на конференции. — А что, в обязанности подполковника не входит следить за такими обыденными вещами как дни недели? — Я еще не подполковник, Сынкван, — Хансоль трет плечо и двигается вправо, приглашая сесть рядом с собой. — Должности старшего начальствующего состава не так-то просто получить. Да, это конечно все очень сильно интересно и очень сильно имеет значение, но. — Ты сегодня ел? — Я…а. — Боже. Сынкван бы хотел в это не верить, но сам уже прекрасно знает, что Хансоль тупо не помнит, ел он сегодня или нет. Иногда очень хочется вскрыть ему аккуратно черепушку, чтобы посмотреть, о чем же таком невероятно важном он думает целыми днями, что настолько теряется в пространстве. Но потом обязательно бережно разложить все обратно по своим местам, чтобы ни в коем случае ничего в нем не поменять. Сынкван достает из шопера принесенные с собой ланч-боксы. — Ой да ладно, — тянет Хансоль, — здесь лучшая бесплатная столовая в Сеуле, а ты приготовил обед дома? — Не просто обед, — Сынкван поднимает указательный палец в воздух и по-учительски прикрывает глаза. — Два обеда. Хансоль улыбается. Он принимает из чужих рук желтую коробочку и открывает ее одним нажатием, тут же отправляя в рот первый кусок кимпаба. Сынкван быстро, экспериментальным методом, понимает, что он сегодня еще не ел. Когда в шоппер отправляются пустые ланч-боксы, он остается на полу, а Сынкван двигается ближе, укладывая голову на чужое плечо. Хансоль вздрагивает от неожиданности, но откашливается и выпрямляет спину, пытаясь немного изогнуться так, чтобы чужой голове было удобно лежать на его угловатом плече. — Слушай, — серьезно говорит Сынкван и зевает, потому что с крыши видно, как солнце уютно начинает укладываться на горизонт, — что вы делаете с теми, кто провозит в Сеул контрабанду? Вот-вот-подполковник заметно напрягается. — Кто мы? Я лично ничего с ними не делаю. — Хансоль… — Сынкван закрывает глаза и считает до трех. — Ты же понял мой вопрос. Но ему в ответ только пожимают плечами. — Смотря что провозят. Если по мелочи, штрафы и личностный тест, а там выбор: тюрьма или работы. Для обнуления нужно что-то серьезное. Сынкван чувствует как по позвоночнику пробегают мурашки при одном только упоминании этого слова. Обнуление. — Я… просто хотел спросить, а часто таких ловят? — Если честно, я не особо в курсе. Но прецеденты на границе, естественно, есть, — Хансоль скидывает мягко чужую голову со своего плеча и поворачивается к другу. Между его бровями возникает резная морщинка. — Почему ты спрашиваешь? У тебя же и так все есть. — Думаешь, я решил подзаработать на контрабанде лэйс? — Сынкван смеется по-доброму, но нервно. — Просто интересно стало. Мне приходится угрожать через экран людям правилами, которые я даже не знаю до конца. — Ты же понимаешь, их даже я до конца не знаю. И вряд ли когда-либо узнаю. Но на твоем месте я бы не использовал слово угрожать. — А что ты бы сделал на моем месте, если бы узнал о том, что кто-то провозит контрабанду? Сынкван всматривается очень внимательно в неазитские черты лица Вернона, стараясь уловить не только его слова, но и весь честный подтекст. — Я как Чхве Хансоль или я как майор Сеула, претендующий на пост подполковника? — Я бы с радостью выслушал оба варианта. — Сынкван, ты задаешь очень сложные вопросы, — Хансоль отводит взгляд и снова возвращается к рассматриванию бабочки, которая, кажется, не собирается покидать свой лист. — Ты же понимаешь, я не могу ответить тебе, сидя тут, что не вижу ничего страшного в том, что кто-то послушает лишнюю песню. Если мы говорим о моей работе, она вытащила меня и всю мою семью из балловой ямы, и у меня есть инструкции, которым я должен следовать. — То есть, если я скажу тебе, что знаю кого-то, кто провозит нелегально в Сеул товары с Юга, ты заставишь меня сказать, кто это, и накажешь его? — Сынкван не обращает внимания на то, что на него больше не смотрят. Продолжает буравить взглядом висок и линию роста покрашенных в серебристый цвет волос. — Ну, — добавляет он, — чисто в теории. — Ну, — Хансоль снова поворачивается к нему, и невесомо проводит пальцами по лежащей на скамейке между ними ладони, — чисто в теории, — он говорит медленно, а вкрадчивый голос становится еще ниже от тихого тона, — я спрошу твоего мнения. Сынкван снова провожает взглядом солнце на другое полушарие. И распахивает глаза на огромной кровати посреди бордовой комнаты. Запах неприятного одеколона снова заменяет собой знакомый и родной ненавязчивый парфюм. Врач оказывается рядом и заботливо опускает ладонь на его лоб. Сынкван дергается от того, как эти наигранно-отеческие прикосновения контрастируют с теплыми и желанными из воспоминаний. — Тест личности окончен, — говорит мужчина и помогает встать. — Все прошло отлично, ты можешь идти. Необходимые документы подписывает агент. Сынкван сначала держится рукой за стену, как в прострации, но решает спуститься вниз по лестнице и немного приходит в себя по дороге. В дверном проеме, ведущим в холл первого этажа, он сталкивается с острыми локтями. — Ау. — Я прошу прощения. Знакомый, слишком знакомый голос. С претенциозными и нотационными нотками даже при извинении. Сынкван поднимает взгляд и окидывает им тонкую высокую фигуру. — Мёнхо, это такой новый способ здороваться? — Я же извинился, — Просто поразительно, насколько историк иногда не понимает его иронии. Сынкван тут же вторит серьезному и обеспокоенному выражению. — Я тебя прощаю, — кивает он, — что ты тут делаешь? Неужели опять личностный тест? Они вместе выходят в коридор, чтобы добраться до стоящего в углу автомата с американской газировкой. — Да, меня записали перед командировкой на Север. — Вау, — Сынкван аж присвистывает. — Север. Он выбирает апельсиновую фанту и прикладывает к валидатору красочную дебетовую карту LeeWay Банка, которая работает только в Сеуле. На куске пластика нарисована гора Намсан и яркий возвышающийся над ней воздушный шар. Надпись LeeWay сделана на английском и корейском, словно это может оказаться корейским именем с фамилией Ли. Минхао внимательно наблюдает за тем, как жестяная банка с треском выпадает из своего ряда и ударяется о пластик автомата. — Я читаю лекции по истории Западной Кореи и готовлю людей к поездкам за рубеж. Было бы неверно со стороны правительства не дать мне посмотреть своими глазами, что творится на Севере и Юге. — Все правильно, — улыбается Сынкван, открывая банку и тут же делая глоток ядовито-оранжевой жидкости. — Ты ведь заслужил. Минхао окидывает его чуть подозрительным взглядом, но, не найдя за что зацепиться, кивает. — Ладно, до… среды? — Да, буду ждать тебя в эфире с новой историей. Удачи там, с тестом. Не ошибись. Сынкван смеется со своей же шутки и машет на прощание. Когда Минхао скрывается за поворотом, он опирается спиной на стену. Достает из кармана телефон свободной от фанты рукой и кликает на иконку мессенджера, зашифрованного двумя буквами LW. Внутренний западный мессенджер работает куда хуже фейсбука, которым он может пользоваться на Юге, но его сил достаточно для того, чтобы отправить Хансолю короткое сообщение: «Сегодняшний день настолько отвратительный, что я заранее выбираю апельсиновую фанту как лучшее событие» Сообщение тут же отмечается прочитанным. *** Походу, Джису нравятся люди, которые никогда не становятся взрослыми. Умеют ими быть, когда нужно, но никогда так по-настоящему и не взрослеют. Он не думает об этом прямо, но подозревает в собственном воображении, когда занимает место позади Мингю на полностью черном мотоцикле и надевает протянутый ему шлем. Думает прямо он о том, что если годам к двадцати пяти повзрослеть не удалось, то так уже и останешься навсегда этим любопытным до всего подростком, умеющим влюбляться первый раз и в людей, и в идеи, и в мысли, и бороться за свою свободу. Джонхан рядом, без шлема, что заставляет внутри что-то всколыхнуться, прижимается к спине Хоши и обнимает его за талию, укладывая голову между лопаток. Рев мотора пытается заглушить волнение, пока Джошуа прикладывает все усилия не чтобы держаться за Мингю, а чтобы оторвать взгляд от разлетающихся на ветру белых волос и закрытых глаз, но все равно возвращается туда снова и снова. Джонхан обнимает Хоши очень нежно, сжимая пальцами толстовку — так как он умеет только в состоянии своей максимальной уязвимости и доверительности. Ему ли не знать. Джошуа всю дорогу видит, как приятный прохладный ветер обдувает нежные черты лица и развевает расстегнутую рубашку, надетую поверх футболки. В сильных руках Хоши сейчас его самая главная драгоценность, пусть больше ему и не принадлежащая, и до безумия хочется попросить бережно с ней обращаться. Они быстро преодолевают путь до дома Джуна в районе Тобонгу, и он уже выносит второй шлем, за которым тут же исчезают выбеленные пряди Джонхана. Джунхви садится за собственный байк, и Мингю без колебаний выкручивает ручку газа. Джошуа, открывая защитное стекло шлема, подается гладящему лицо ветру и зажмуривает от этой ласки глаза. Когда они пролетают гористую местность пригородного Сеула, одежда колышется на ветру, ударяясь о холодную кожу, а рев двигателя заменяет играющую песню. Доверять Мингю удивительно просто. Можно даже расставить руки в стороны и рассмеяться, закидывая голову, пока он увеличивает скорость после крутого поворота. До обещанного секретного места, объезжая неповоротливые в пробках машины, час езды наперегонки с ветром. Они останавливаются, вопреки ожиданиям Джошуа, не возле пригородных зданий, а на лужайке, от которой в лес ведет небольшая, скрытая от невнимательных глаз, тропинка. Хоши снимает шлем и заразительно, заговорщически улыбается, повернувшись к друзьям. Джонхан за ним возится какое-то время с застежкой у подбородка. Джошуа не удерживается от улыбки, когда он высвобождается от тяжелого шлема, и белые волосы пушатся, наэлектризованные, следом за ним, забавно вставая дыбом. Взмахивает головой, чтобы хоть как-то уложить образовавшийся бардак. — Какая все-таки у нас странная конструктивная квартира. — Конспиративная, — смеется Джонхан, но Джун только отмахивается от него, вроде как, какая разница, все же поняли. И вообще я китаец. — У всех конспиративная квартира, а у нас лес, — Мингю забирает из рук Джошуа его шлем и убирает в небольшой багажник, достав оттуда перед этим две большие бутылки с газировкой. — Я, между прочим, на вас свои баллы потратил. Пять тысяч только для этого и копил, чтобы выбрать что-нибудь вкусненькое с юга. — Плохо старался, — кривится Джонхан, тоже заканчивая доставать что-то из их с Хоши средства передвижения. — Это все еще не лимонная кола. Мингю подкрадывается к нему сзади и несильно стукает тяжелой бутылкой по затылку. Джошуа подозревает, что используй Мингю с Джонханом всю свою силу, вырубить бы мог, просто легонько подтолкнув. Рядом с высоким и широким другом Джонхан выглядит совсем тонким, несмотря на то, что он даже немного старше. Его фигура какие-то мгновения полностью скрыта чужим телом от пытливых глаз. — Довыделываешься, будешь из речки пить. Джошуа помнит, как обожал Джонхан лимонную колу раньше, и не так уж сложно было предположить, что эта его единственная маньяческая зависимость никуда не делась. Продавалась такая тогда, да и сейчас, только в Европейских магазинах, потому что привозилась лимитировано то ли из Англии, то ли из Америки. Отец Джошуа часто приносил ее домой, прекрасно зная, как любит ее лучший друг его сына. На секунду становится сложно дышать. Джошуа мотает головой, пытаясь прогнать вонзающиеся в легкие воспоминания, но опять самого себя с поличным ловит на том, как рассматривает бледные и тонкие запястья, которые, играясь, забирают у Мингю одну из бутылок. Джонхан стал вести себя по отношению к нему немного мягче, и хотелось бы Джошуа знать, почему. Стадия острого конфликта вдруг переросла в нарочитое игнорирование и лишь редкие едкие подколы. И отчего-то это ощущалось только хуже, чем вечные обидные слова. Хоши всучивает ему пакет со снэками, ставит мотоцикл на сигнализацию и зовет за собой. Чистый воздух после Сеульской пыли моментально кружит голову. Узкая извилистая тропа, заставляющая идти их друг за другом по одному, то сбегает вниз, то снова в крутом повороте уходит наверх. Джонхан позади тяжело дышит, изредка закашливаясь, но Джошуа даже не оборачивается, затылком чувствуя, как его подталкивает Джун. Он не спрашивает, сколько еще им идти, обсуждая по дороге с Хоши последний альбом Depeche Mode, раздобытый Сокмином, с завораживающим его названием Memento Mori, и вдруг останавливается как вкопанный, забывая о предмете спора про лучший трек. — Круто, правда? Мингю, шедший впереди, поворачивается к ним лицом и раскидывает руки в стороны, представляя свое детище. Разложенные на небольшой поляне разноцветные подушки заменяют кресла, между двумя высокими деревьями прикреплен черный тубус, который Мингю раскрывает в белый экран, потянув за ручку вниз. Он бегает вокруг, настраивая проектор и доставая из своего рюкзака ноутбук, проверяет батарейки в гирляндах, чтобы потом было чем освещать темный лесной воздух. Лес здесь совсем не густой, его можно было бы даже назвать рощей, но Джошуа все равно разглядывает все вокруг с ужасным интересом, пытаясь понять, как им в голову пришло все это здесь соорудить. — Не боитесь, что вас найдут? — Мы же все убираем кроме проектора да подушек. В этой стране, как ни странно, все еще нет запрета на походы. — Действительно удивительно, — Хоши кидает в сторону пакеты и улыбается Джису, приглашая его присоединиться к нему на лежащих рядом друг с другом подушках. — У меня сейчас The Strumbellas играют, — говорит он уже намного тише, обращаясь только к нему одному. — Spirits? — тоже улыбается Джису. — Она. — I got guns in my head and they won't go, — он вспоминает первую строчку песни, и Хоши тут же подхватывает текст. — But we're all strange. And maybe we don't wanna change. — I just want to be alive while I'm here. — Я ужасно рад, что нам удалось уговорить Джонхана взять тебя с собой, — вдруг выдает Хоши вместо строчки в песне, пока достает пакет с чипсами и неуклюже его разрывает, протягивая другу. — Уговорить? Джошуа оборачивается. Мингю с Джонханом снова о чем-то громко спорят, пока копаются в ноутбуке, и явно их не слышат. — Мне кажется, прошло достаточно времени, чтобы понять, что ты тут не с миссией докладывать Минхао о наших делах. И вообще, он просто сам… ай, забудь. Хоши отмахивается от собственной мысли как от назойливой мухи. Джису ужасно хочется слушать его дальше, но спросить он не решается, да и громкий голос Мингю заставляет всех обернуться. — Его величество не хочет смотреть Интерстеллар, — говорит он, заламывая Джонхану руки перед ноутбуком, чтобы тот не успел ничего включить. — У нас еще скачан прикольный фильм, но он типа полу-документалка, там про разные страны вроде… Хотите? Пока оставшиеся трое воодушевленно кивают, Хоши только обреченно вздыхает. — Мы с тобой потом Интерстеллар посмотрим, — говорит он грустно, обращаясь к Мингю, и Джошуа не удерживается, чтобы не потрепать его по волосам. Фильм оказывается почти без слов и настолько завораживает сменяющимися пейзажами, что Джису не замечает, как пролетают два часа. Он, открыв рот, жадно рассматривает каждый кадр — пустыни Африки, небоскребы Америки, исторические европейские постройки, люди, языки — все мешается на экране в такой водоворот, что начинает кружиться голова. Не было ничего лучше этого кино, чтобы заставить в нем бурлить желание жить. Настолько сильное и настолько яркое, что оно будто вот-вот выльется наружу и снесет все вокруг, окутывая Джонхана взрывной волной, а потом и забирая с собой всех остальных. Хочется то плакать из-за того, что все это им недоступно, то смеяться и радоваться из-за того, что все это существует. Из-за того, что где-то в мире люди не враждуют между собой из-за политических систем, переезжают в другие страны, заводят там друзей, передвигаются свободно, слушают музыку и танцуют на улицах. Ужасно сильно хочется схватить облокотившегося на него Хоши и сжать в объятиях, безмолвно говоря спасибо за то, что все это ему вновь подарил. Хочется обнять Джуна за его редкие и смешные комментарии, когда он снова путает коллаборацию с корпорацией, пытаясь описать огни огромного здания в Нью-Йорке на экране. Хочется обнять Мингю за смелость, которой, несмотря на все страхи, в нем поразительно много. Но больше всего хочется снова почувствовать что это такое – сжимать в своих руках хрупкое тело Джонхана, пока его подбородок лежит на твоем плече. Весь просмотр Джошуа не видит ничего кроме его белых волос, лежащих на коленях Мингю. В какой-то момент ему даже кажется, что Джонхан засыпает, но он вдруг снова комментирует происходящее, стоит показаться на экране чему-то, что может его заинтересовать. Джонхан без свободы — не Джонхан. Джошуа без этой зависимости — не Джошуа. Вот и выходит по всеми любимым Джонханом формулам и уравнениям, что это Джошуа тут зависим от свободы. Титры словно идут мурашками от ног до самой макушки. Джису всего трясет от идей и желаний, которые хочется выразить. Написать бы сейчас песню, но любое его слово будет приравнено к обнулению в стенах страны, в которой они заперты. Они все вместе обсуждают просмотр, говорят про любимые кадры, а ему настолько хочется кричать, что даже говорить невозможно — выйдет лишь нечленораздельный поток. Обсуждение фильма плавно перетекает в обсуждение несправедливости устоявшейся на Западе системы. Мингю, стоящий возле проектора, смотрится будто политик Юга, и Джису очень хочется притащить ему самодельную кафедру. Что он и делает, подорвавшись с места. Складывает подиум из подушек, находит вокруг высокие ветки, закрепляя ими конструкцию. И понимает, что чего-то не хватает. — Надо микрофон! — аж вздрагивает от того, что они с Джонханом говорят это одновременно. Вместе уходят в сторону от расчищенной поляны, чтобы найти подходящие материалы для словленной на двоих дурки. Мингю даже внимания никакого на это шоу не обращает, продолжая впаривать своим двум верным слушателям все свои мнения. — Одна из моих любимых цитат Ли Куан Ю. Мы прагматики. Пробуем и, если получается, продолжаем. Не получается — отбрасываем этот подход и пробуем другой. Мы не привязаны ни к одной идеологии. — Господи прости, — Джонхан закатывает глаза, в очередной раз слыша, как пихает везде Мингю цитаты своего любимого политика, — прочитал одну книжку и понеслось. Джошуа смеется. Жахнувшая по венам эйфория от просмотра не позволяет ему даже понять, от чего его больше трясет: от всех новых идей или от старого ощущения Джонхана в опасной близости. Они замечает искомую ветку, на конце которой растет единственный листок, и даже сами сначала не понимают, что уходят чуть вниз от арены дебатов, исчезая из поля зрения друзей, чтобы ее подобрать. — А что тебе больше всего понравилось? Подаваясь всем чувствам на свете, бурлящем в нем одном, Джошуа взбирается на высокий камень, чуть не потеряв на секунду равновесие, отчего Джонхан невольно дергается вперед. Устояв, он вытягивает вверх правую руку и сжимает пальцы в кулак, будто что-то в них держит. Смотрит чуть вверх сосредоточенно и горделиво. — Представь, они поставили огромный памятник не Президенту Со, а свободе. Джонхан улыбается развернувшейся перед ним пародии на статую свободы, сжимая губы, чтобы не растянуть слишком сильно собственную эмоцию. Он смотрит снизу вверх с земли, прищурившись от бьющего в глаза красного вечернего солнца. А потом складывает руки треугольником перед собой, соприкасаясь кончиками пальцев. Джису, задумавшись, склоняет голову на бок. — Пирамиды? Джонхан кивает, прикрывая на секунду глаза. Логично, он всегда обожал геометрические фигуры. — Меня завораживает сам факт существования Египта. — Независимость через слияние! Это же офигенно, — голос Мингю доносится откуда-то словно совсем издалека и приглушается несколькими слоями собственных панических атак. Джошуа спрыгивает с камня. Между ними остаются какие-то пару метров. — Я чуть с ума не сошел, когда смотрел на все эти кадры с офисами. Ты представь, транснациональные корпорации, люди в пятидесяти странах работают в одной и той же компании. Джонхан не спешит отходить. И взгляд тоже не отводит, доводя до внутренней истерики. — А я все это время думал про Колизей, — говорит он спокойно, словно делится какой-то обыденностью. — Им ужасно повезло, что они могут знать и помнить свою историю. Знать и помнить. Свою историю. Джонхан точно когда-то уже говорил эти слова. А после говорил что-то про продолжение. — Ведь только зная свою историю, можно правильно ее продолжать, тебе не кажется? Да, именно это он и говорил. Дежавю ударяет новым ощущением сверху на все пережитое за последние два часа. Джошуа, к сожалению, знает их историю, но продолжить ее может, только стерев себе память. Над головой с криком пролетает какая-то хищная птица, которой точно разрешено пересекать находящуюся неподалеку границу их клетки. Когда Хоши кричит их по именам, чтобы позвать назад, Джошуа все еще смотрит в уставшие глаза, и не может сказать свою главную сформулированную идею. Как же жаль, что мы навсегда все испортили. — Ребята, идите сюда, — снова зовет Хоши, — надо поговорить.