Feed my Feeldom rhythm

— Добрый день, подполковник. Проходите, медсестра подойдет через пару минут. Хансоль снимает наушники и вешает их на шею. Любым привилегиям в свою сторону он улыбается неловко и как-то угловато, всем своим видом невольно показывая, как это смущает. — Спасибо. У Министерства своя клиника, и ее Хансоль успел выучить уже наизусть, рассмотрев каждый угол и трещинку на заштукатуренных стенах. С момента получения звания подполковника ему можно проходить тест реже и самому выбирать дату. Укладываясь на удобную кровать, он возвращает наушники на место и протягивает в сторону правую руку, пока большим пальцем левой щелкает по иконке Play. Откидывается на подушки и набирает воздух в легкие. Он почти не чувствует за играющей мелодией того, как игла проникает под кожу. Ощущает только нервными окончаниями, как начинает улетучиваться сознание, перемещаясь из чистой процедурной на крышу Министерства внутренних дел Сеула. Поздняя осень душит холодным воздухом и разнообразием всех оттенков желтого цвета. — Старшему начальствующему составу разве разрешено иметь семью? Голос Сынквана вызывает улыбку через любую боль расползающегося по венам яда. Журналист стоит возле невысокого ограждения на крыше одного из самых высоких в городе зданий. Рассвет только-только тронул горизонт, и снизу лишь изредка раздается шум заводящихся моторов мопедов и машин. Им всем пришлось приехать сюда в пять утра из-за зафиксированного незаконного проникновения с Юга. Вернону — чтобы выполнить регламент, Сынквану — чтобы об этом всем рассказать, выйдя в прямой эфир. Подполковник кивает, не двигаясь со своего места, — удобного высокого бордюра в нескольких метрах от собеседника. Отсюда он может без ограничений рассматривать чужой затылок, отмечать каждое нервное подёргивание рук и дрожь из-за утренней прохлады. — Только верховным главнокомандующим запрещено, — отвечает Хансоль. — У нас сдвигается срок выбора. На двадцать семь лет. Сынкван ничего не говорит на это, но опускает голову. — Что с ним будет? — С этим шпионом с юга? — угадывает Хансоль. — Ничего хорошего. — Граждане иностранных государств могут пойти на обнуление? — На обнуление пойдут все, кого туда отправит генерал Ким. Сынкван сжимается еще сильнее, обхватывает себя руками, чтобы хоть немного согреться. Нужно было умудриться прилететь сюда в одной футболке. — То есть, — журналист то ли не замечает как скачет с темы на тему, то ли делает это намеренно. — Через год тебе выбирать? Слово «девушку» застревает где-то поперек горла, оставаясь невысказанным. Вернон кивает, неподвижно смотря в землю перед собой. И только через несколько минут молчания понимает, что его жесты не видят. — Я не хочу, — прямо говорит он, и встает со своего места, чтобы подойти ближе. — Я не спросил, хочешь ли ты, Хансоль, — Сынкван улыбается очень мягко, но ироничные нотки из его голоса никуда не деваются. Он чуть прикрывает глаза и подается назад, когда Вернон снимает с себя кожаную куртку и накидывает на его плечи. — Я спросил, случится ли это. Хансоль снова кивает. На этот раз прекрасно осознавая, что его не видно. Сделанные Сынкваном пару шагов назад позволяют ему выйти вперед него и всмотреться в огромный шар солнца, поднимающийся над просыпающимся городом. Так и не отпуская рукав своей куртки, он скользит ладонью по чужому плечу и наконец достигает запястья, чтобы взять за руку и переплести пальцы. Сынкван вздрагивает от этого жеста, но продолжает молчать. Серебристые волосы развевает холодный ветер. Остается только держать и смотреть. Делая глубокий вздох, Хансоль открывает глаза в процедурной. Косится на свою левую руку, которая будто только что сжимала чужую ладонь, рассматривает ее очень внимательно, думая о чем-то своем. — Чхве Хансоль? — спрашивает появившийся в дверях врач. — Да. — Спасибо, тест личности окончен. Вы уведомлены о предстоящей процедуре выбора? Хансоль снова молча кивает, только на этот раз ни единый его жест не будет пропущен пытливыми глазами комиссии. — В таком случае, будем ждать. Можете возвращаться к работе. *** Джошуа состоит из слов «паника», «скорость» и «любовь». Крик выбежавшего на улицу следом за ним Хоши заглушается ревом мотора. Правая рука прокручивает ручку газа, рычаг скоростей быстро перещелкивается до максимально возможного режима. Гибкое тело мотоцикла на полной скорости огибает прохожих, машины и уже редко встречающиеся автобусы. Из-за отсутствия шлема волосы развевает больно бьющий в лицо ветер. Телефон в кармане разрывается вибрацией звонков. Хочется поблагодарить Хоши за накопленные баллы и жилье недалеко от центра. На повороте в университетский городок Джошуа чуть не теряет равновесие, но выруливает на прямую, остановившись только для того, чтобы приложить к валидатору свой пропуск. Скрип открывающегося шлагбаума режет кожу. Байк пролетает под ним так, что взвившаяся наверх челка задевает еще не до конца поднявшийся барьер. Впервые вдруг кажется, что все выборы были сделаны верно. Все было для того, чтобы сейчас иметь карту, позволяющую тебе находиться на территории университета в какое угодно время и не вызывать вопросов у клюющего носом охранника. Может быть, потом они вычислят, кто это был. Вычислят, зачем он приезжал. Найдут и сделают все по регламенту. Но все это будет потом. Джошуа согласен пойти на что угодно, сделать нужный кому-то другому выбор и сдаться прямо в руки системы, лишь бы ответить на все три вопроса, из которых он состоит. «Где ты», «где ты», «где ты». Даже в одиннадцать вечера во дворе факультета обычно горят огни, которых сегодня нет. В голову приходит мысль, что это может быть как-то связано с подсказанной им датой. Небрежно опустив вниз рычаг, позволяющий держать равновесие, Джошуа бросает мотоцикл прямо у входа в исторический факультет. На всех этажах, даже на первом, уже выключен свет. Горит только пара случайных окон и теплая тусклая лампа в небольшой стеклянной коробке, через которую на него удивленно косится охранник корпуса. — Молодой человек, вы куда? Джошуа понимает, что у него на раздумья две секунды. Пусть разоблачают и забирают его потом, лишь бы пустили сейчас. Он забывает о паническом страхе столкнуться со всем этим еще раз. — Мне нужен Су Минхао, — вдруг выдает он, вспоминая единственное имя, которое знает, что связано с нужным ему факультетом, и показывает снова свой пропуск. — А… я надеюсь, вы его забрать приехали? А то он умрет столько работать. Всю историю разве выучишь? Охранник улыбается собственной шутке. Поразительная удача. На турникете загорается зеленая стрелочка. Джошуа даже находит в себе силы на милую ответную улыбку и кивок, спокойным шагом проходит длинный коридор, пытаясь не выдать свою нервозность. И, завернув за угол, срывается с места. Ступенька за ступенькой, пролет за пролетом. Дыхание осекается, как и рука, поторопившаяся схватиться за поручень. Джонхан умнее. У него со вчера было время разработать хоть какой-то план. Посчитать все своими причудливыми формулами, разложить по полочкам. В планах Джошуа только не сойти с ума. И полное непонимание как к этой цели прийти. Телефон в кармане снова закатывает истерику, и тут же летит в самолетный режим, успев показать пятнадцать пропущенных от Хоши и четыре от Мингю. Так, как спроектирован исторический факультет, обычно спроектированы больницы. Лестница старого здания упирается в одну единственную дверь. Седьмой этаж. В отличие от дверей учебной части — эта металлическая и грубая, с резными шрамами сплавов. Возле изогнутой ручки кодовый замок с мигающей красной кнопкой. Только сейчас Джошуа понимает, что стоит и пытается отдышаться в полной темноте, к которой лишь немного начинают привыкать глаза. Цифры на замке подсвечиваются отвратительным желтым цветом. «Это дата второй Сеульской операции в ВКВ» — пытается вспомнить затуманенный лихорадкой мозг. 500922? — Черт. Лампочка на замке начинает мигать красным. В тишине отрицательный писк двери кажется оглушительным. 220950. Есть. Цвет лампочки меняется на приветливый зеленый, что-то механически щелкает. Ручка поддается, даже не требуя оплаты усилиями. Сердце колотится быстрее, чем мысли сменяют друг друга. Джошуа оказывается в темноте помещения, в которое попадает лишь совсем слабый лунный свет — узкие, вытянутые по горизонтали, окна редко раскиданы ближе к облезлому потолку. Этого хватает, чтобы рассмотреть стеллажи, заставленные книгами. Стройные ряды, как в библиотеке, выкладывают дорожки по большому залу, пахнет затхлостью и старой бумагой. Пульс бьется в горле. Джошуа чувствует, что находится здесь не один, несмотря на то, что фонарик чужого телефона отключился раньше, чем он перешагнул порог. — Джонхан? Голос осипший и приглушенный. И все равно кажется криком в бесконечной тишине помещения. Джошуа облизывает губы и делает неуверенный шаг. Еще один. Ему мерещится дыхание, которое он может опознать с закрытыми глазами. Дыхание, которое он чувствовал своей кожей и губами, и точно успел запомнить. — Джонхан. Третий раз звать не приходится. На него выходят прямо из-за угла и хватают за воротник рубашки. Джонхан толкает спиной в торец одного из стеллажей и злобно смотрит в глаза. Его волосы собраны сзади, а почти все лицо закрывает черная медицинская маска. Даже в темноте Джошуа видит то, насколько его готовы уничтожить, избить, переломить от закипающей злости. Пусть. Зато теперь он состоит из трех ответов, а не трех вопросов. — Ты здесь. «ты здесь» и «ты здесь». Ужасно хочется обнять, передавая через прикосновение все свое облегчение, но у Джонхана явно другие планы. Он сильнее сдавливает чужую рубашку и тяжело дышит. Губы сжимаются презрительно, и это Джошуа может видеть даже через защитный слой ткани, а глаза превращаются в две темные щелки. — Какого хрена ты тут делаешь? — сам не отдавая себе отчет, Джонхан даже орет шепотом, боясь спугнуть покой древних книг. — Записка была адресована не одному тебе. Или мне показалось? Одеколоном Джонхан пользоваться так и не научился. И сейчас запах старых страниц смешался с ненавязчивыми, еле уловимыми нотками дезодоранта и какого-то экзотического геля для душа. Джошуа обмякает, отдаваясь в его руки, и даже сопротивляться не пытается. Вдыхает только запах дезодоранта, цитруса и отпускающей паники. — А если это ловушка? — шипит Джонхан. — А ты себе этот вопрос задать не хочешь? — У тебя балловый кредит! Ты совсем с ума сошел?! — Надо же, тебя стало это беспокоить? Джошуа успевает сказать раньше, чем подумать. Из взгляда Джонхана исчезает вся злость. Его глаза становятся сначала растерянными, потом отчаянно грустными. И все равно до края безумства красивыми с бегающим отражением тусклого лунного света на зрачках. Его руки падают вниз, отпуская рубашку. Перед Джошуа стоит тот самый хрупкий подросток, которого было слишком страшно даже крепко взять за руку, слишком сильно обнять, не рассчитав силу своего признания. — Убирайся, пока не поздно, — полушепчут-полушипят ему почти на ухо. — Я уже здесь, может, поделишься открытиями? — Уходи сейчас же! — Джонхан… — Джошуа делает маленький шаг вперед, окончательно сокращая между ними жалкие остатки расстояния, но оба они застывают от шума, доносящегося со стороны двери. — Черт. Сердце учит новые акробатические трюки, еще не опомнившись от нахождения Джонхана в опасной близости и попыток его найти. Оба задерживают даже дыхание. Замок одобрительно пищит, пропуская внутрь незваного гостя невротической вечеринки. Джошуа в панике оглядывается по сторонам, пытаясь что-то придумать, и даже не сразу осознает в пространстве небольшие ладони, упирающиеся в его грудь. Глаза Джонхана мешают в себе страх и решительность. Также как и всегда. В их самой глубине Джошуа может рассмотреть отчаянное сожаление. — Если я пойду на обнуление, ты меня простишь? Джису думает, что ему показалось. Он бросает взгляд на дверь и снова возвращается к отчаянным глазам. — Что?... Джонхан... — До него доходит через секунду, но уже поздно. — Нет! Джонхан вкладывает в толчок всю имеющуюся у него силу. Звуки, шумы и мысли мешаются вихрем и падают сверху на голову как и две книги, свалившиеся со стеллажа от того, что Джошуа с размаха врезается в него спиной. Мир начинает кружиться от удара, паника и осознание добавляются ингредиентами пугающего коктейля. Джонхан отпихнул его в самый темный угол, спрятав от чужих глаз тенями непопадающего лунного отражения. Раздается чужой, властный и угрожающий голос. Какой-то идиотский комментарий мягкого и родного тона в ответ. Звук удара. Вскрик. Хаотичные шумы борьбы и снова неотесанный голос. Все органы сжимаются в одну точку, точно собираясь на парад перед большим взрывом. Справившись с головокружением, Джису успевает заметить, как грубая рука обхватывает тонкое бледное запястье. Джонхан позволяет огромному охраннику тащить себя к выходу, держась свободной рукой за лицо. Красная кнопка тревоги и злости вдавливается в пол. Что угодно, но не попытка сломать самое нежное и ценное, что у него было. Где-то очень удаленно Джошуа понимает, что нужно затаиться, дождаться друзей и придумать план. Все то, что нужно было сделать с самого начала им обоим. Но на поверхности только одна ярость за чужую боль, которая пеленой опускается на глаза. Подскакивая с пола, он настигает их обоих и, заламывая не ожидающего охранника, справляется с ним, кидая на пол библиотеки. Он успевает захлопнуть дверь перед чужим носом и схватить Джонхана за руку. — Быстрее! Краем глаза видит кровь на чужом лице, стекающую из-под маски, но только ускоряется, сбегая по лестнице и таща за собой. Сверху слышатся звуки открывающегося электронного замка. Распахивая дверь, ведущую на первый этаж, он тащит Джонхана не к длинному коридору у выхода, а заворачивает направо, к аудиториям, дергает ручку каждой, пытаясь найти хоть одну открытую. Справившись с этой задачей, он запихивает Джонхана внутрь лекционной и захлопывает дверь. — Идиот, — Джонхан сдирает с себя маску и мешает во взгляде страх, непонимание, растерянность и раздражение. Джошуа игнорирует совершенно оскорбления, лишь краем глаза отмечая, как парень пытается вытереть идущую из носа кровь и пачкает черную рубашку. Достает телефон, возвращая ему сигнал связи. Пропускает сотни сообщений в LW и выдыхает облегченно только от самого последнего, в диалоге с Хоши. Они здесь. Не слушающимися пальцами Джису набирает текст. «Западный фасад. Сто тридцать седьмая аудитория» А после слышит звук двигателей и распахивает окно. Все происходящие продолжает напоминать сильный ветер, который сдувает с ног в понравившуюся стихии сторону. Мингю помогает спуститься сначала Джонхану, потом и ему. Как только Джису соскальзывает с подоконника, по всему первому этажу загорается свет. Их начали искать. — Быстрее. Мы можем выехать с заднего двора, за стадионом. Мингю максимально сосредоточен на своем придуманном за считанные минуты плане и обманчиво кажется спокойным. Он уступает мотоцикл и занимает место на своем, заставляя Хоши, не произнесшего за все это время ни слова, чуть подвинуться назад. Заводя ревущий мотор, Джошуа чувствует обвивающие его дрожащие руки. На секунду опускает на них свою ладонь, успокаивающе сжимая. И в следующее мгновение срывается с места следом за Мингю. Рев мотоцикла смешивается с мыслями. Дорога после выезда с территории университета почти пустая, Джонхан отчаянно прижимается к спине и не отрывается даже чтобы вытереть льющуюся из носа кровь. Он сжимается, обвивая чужую талию так, чтобы сцепить свои же руки, ухватившись пальцами за кисти. В этом кольце рук Джошуа, кажется, окончательно теряет сам себя. Состоит не из слов, а из одних только холодных прикосновений в их горящих точках. Он сделал хуже тем, что влез, но ничего не может поделать с растекающимся внутри удовлетворением от простого знания, что они оба живы и могут друг за друга держаться. Мотоцикл пролетает гористые сеульские улицы на полной скорости. Дорога петляет из-за того что Мингю пытается выбирать не широкие проспекты. Он успокаивается только когда проезжает три района на север. Тормозит на большом мосту, резко сворачивая на обочину. Рваным движением заглушает мотоцикл и подходит к остановившимся позади друзьям, за шиворот стаскивая Джонхана с мотоцикла. — Ну и кого из вас первого убить?! Почему за нами никто не едет? — Сынчоль сегодня дежурит в этом районе. Я залез в его рацию и отрубил канал связи с университетом, им понадобится время, чтобы обнаружить это и заново все настроить. — Какого черта, Джонхан?! Джошуа дергается вперед, пытаясь схватить Мингю за одну из рук, которыми он мотает Джонхана из стороны в сторону. — Прекрати! Но Джонхан сам скидывает его руки и отталкивает. — Вы мне помешали! — Я вас обоих спрашиваю, какого хрена? Мы же договорились подождать, блять! Хоши ежится впереди, не слезая с заглушенного байка, и по его реакции можно понять, что Мингю таким не бывает никогда. Джошуа бегает глазами по всем троим участникам развернувшейся картины, не понимая, на ком зацепиться, чтобы распутать клубок. Мингю вспоминает все известные ему маты и пинает ограждение моста, пока Джонхан уже грязной рубашкой пытается вытереть так и не останавливающуюся кровь. — Я думал, это может быть ловушкой… — И поэтому полез туда один?! Я не понимаю, — движения Мингю рваные и психованные. Больше всего он явно жалеет сейчас о том, что в зоне видимости нечего ударить и уничтожить, учитывая, что нос друга уже разбит. — Такое, блять, ощущение, что ты все время пытаешься придумать изощренный способ как бы себя убить! — Джошуа замечает в глазах Джонхана в ответ на это вспышки, от которых ему самому становится страшно. — А ты… — Мингю вдруг переводит внимание на него, все еще сидящего на мотоцикле, и выставляет вперед указательный палец, опасно приближаясь. — Ты мог бы и сказать нам сначала, а не красть чужой байк. Вы издеваетесь? Что вы устроили?! Только сейчас до Джису начинает доходить за слоями липкого страха, какую глупость за глупостью они наворотили. Можно ведь было рассказать Хоши о своей догадке, решить вместе что делать. — Эй, — голос Джонхана грубый и резкий, и только в глубине зрачков плещется какое-то подобие раскаяния. – Может, лучше спросишь, что я узнал? — Иди ты нахер, Юн Джонхан! Мингю снова врезается в перила и глубоко вздыхает. Закрывая глаза, он подставляет лицо свежему ночному ветру, подгоняемому течением реки Хан. Волнение, бьющееся барабанным ритмом в них всех, начинает понемногу отступать. За это время Хоши успевает понять, что его не зашибут, стоит только приблизиться. Джошуа пытается справиться с крупной дрожью остаточного нервного припадка, стыда, волнения, но приходит немного в себя, только когда на его плечо ложится теплая рука. — Главное, что все живы. Обсудим, когда отдохнете. Сунен звучит необычно рассудительно и тихо. Сжимая напоследок плечо друга, он подходит к Джонхану и развязывает его грязные волосы, освобождая от резинки, проводит ладонью по голове и стирает идущую кровь. — Болит? Не вини себя, давай поговорим завтра. — И ты туда же?! Мингю опирается, разворачиваясь, на невысокие перила. Запал его крика иссяк и осталось только тяжелое дыхание и прорывающаяся наружу искренность — сжирающие волнение и страх. — Мингю, твою мать, он кровью истекает, давай оставим разборки до завтра, — уже громче говорит Хоши, не собираясь отступать. — Как же ты заебал, Юн Джонхан. Сука! Мингю напоследок еще раз ударяет ребром ладони по периллам и уходит к своему байку, грубо толкая Джонхана плечом. Тот отшатывается, явно уже без сил стоять на ногах и сопротивляться другу, который кажется сейчас в два раза больше его. Это позволяет Джошуа обхватить пальцами тонкое запястье и потянуть, заставляя занять место позади себя. — Напиши завтра, ладно? За аренду Шерхана должен будешь. Сунен хлопает ладонью по черному корпусу своего мотоцикла, а Джису фыркает от смеха. Он не отпускает Джонхана и пока тот неуклюже пытается взобраться на байк позади, пользуется моментом, чтобы взять за руку и заставить обвить свою талию. — Ты байк Шерханом назвал? — Ну… — улыбается Хоши, — он настоящий тигр. — Пожалуйста, — мурашки пробегают по затылку от тихого-тихого шепота на самое ухо, — давай поедем. Джису кивает Сунену в ответ на его «будьте осторожны», произнесенное одними губами, кидает взгляд на отвернувшегося от них Мингю и стартует с места. Пытаясь, только, главное, пытаясь не думать об этом шепоте. И об обнимающих его из последних сил руках. Останавливаясь только возле своего дома, Джошуа паркуется и пытается всмотреться в лицо, которое Джонхан прячет за волосами. Его бледные черты замазаны кровью вперемешку с библиотечной пылью, рукава рубашки уже тоже пропитались насквозь. Устав от этой игры, Джошуа поднимает чужой подбородок рукой и пытается всмотреться в покалеченный аккуратный нос. — Это не перелом. Но тебе бы лучше в больницу. — У меня нет четырех тысяч баллов. Что-то острое резко падает из груди в низ живота. До четырех тысяч баллов в Сеуле сложно вообще считать людей за людей. Из медицинского обслуживания доступны только общественные платные поликлиники, которым Джошуа бы с большой охотой предпочел мучительную домашнюю смерть. Он только болезненно жмурится, убирая прядь белых испачканных в крови волос за ухо. — Тогда пойдем. Джонхан послушно плетется следом, поднимаясь на третий этаж. А заходя в маленькую квартиру, даже не оглядывается по сторонам, только обессиленно падает на пол возле кровати, боясь ее запачкать. Джошуа включает три из десятка стоящих по периметру разноцветных ламп. На уроках первой помощи спортсменам всегда говорят, что кровь останавливается в таких случаях холодным компрессом. Он смачивает бинт из аптечки и, смывая сначала кровь и грязь с изящного лица, прикладывает холод к разбитому носу. Остается только также обессилено упасть на пол рядом и выполнять механические действия, не задумываясь о желанной, хоть какой-то, близости. По лицу Джонхана уже начинает расплываться синяк, сливаясь с фиолетовыми пятнами, что и так поселились под вечно уставшими глазами. Флуоресцентные оттенки ламп гуляют по стенам, полу, одежде и коже. Спустя десять минут в полной тишине, Джонхан наконец открывает рот. Его голос кажется слабее, чем обычно, но не теряет привычных иронии и четкости. — Блин, мне вообще-то завтра лекцию читать. — Слушай, никто не удивится, что тебе наконец втащили. Джошуа даже не улыбается. Да и не пытается выдать это за шутку. Но Джонхан все равно смеется тихо и как-то светло, что еще больше резонирует с полумраком комнаты. Он сам прижимает спасительный компресс к своему лицу, пока хозяин квартиры берет с прикроватной тумбочки тетрадь и ручку. Тетрадь нотная, но ничего не мешает ему писать мимо не предназначенных для букв строк. — Решил песню написать? — спрашивает Джонхан, не скрывая интереса. Джису кивает. Он печатными, словно типографскими, буквами пишет заголовок «Досье». Имя: Юн Джонхан Существование: Развитие интеллекта (не помогло) —> Средняя школа —> Математический уклон —> Бакалавриат —> Магистратура —> Долбаебизм. — Я сейчас тебе ошибку в графу существования впишу, — Джонхан звучит как-то по-детски обидчиво, дуясь совершенно несоразмерно ситуации. — Это твоя новая ID карточка, приклей себе на лоб. — Считаю, вершина карьеры достигнута. Джошуа улыбается грустно и устало, отрывает страницу со своими записями и убирает в чужой карман. А после пытается убрать от носа уже нагревшийся бинт. — Ау… — Джонхан морщится от прикосновения, а потом шипит от того, что пытался поморщиться. Джошуа вдруг вспоминает одну из самых дурацких шуток, принадлежащих им в детстве. — У Президента Со болит. У генерала Ким болит. А у Джонхана не болит. Он смеется в ответ на звонкий смех, словно зеркаля его. Джонхан на какие-то мгновения освещает его комнату так, как за десять лет это не смогла сделать ни одна лампа из европейского магазина. От бледных нежных черт лица, на которых так несуразно выглядит алеющая рана, невозможно оторваться. Джошуа состоит из слов «щемящая нежность», «болезненная ностальгия» и «тягучее желание». Он подается вперед и мягко обнимает, следя за тем, чтобы не задеть лицо и не причинить боль. — Я так соскучился. В ответ — только сдавленный выдох. Но и этого более чем достаточно для того, чтобы сжать сильнее руки, утыкаясь носом в волосы возле уха.