Feed my Feeldom rhythm

Страха нет. Злость, раздражение, сожаление, раскаяние, отчаяние, гнев, боль, безразличие. Что угодно, но только не страх. Бояться его больше не заставят. Джонхан, ложась на кушетку, медленно, но решительно закрывает глаза. Игла прорывает совсем тонкую кожу и легко находит выступающую вену, в которой жизнь тут же смешивается со смертью. Он вжимается в кушетку с ровным дыханием и чем-то, что можно было бы принять за смирение, если чуть хуже его знать. Кости начинает ломить, а кровь словно вскипает, обволакивая шею и подбираясь к мозгу. Процедура заставляет провалиться в лихорадку неосознанности и воспоминаний. Стены Сеульского университета, как и сейчас, выкрашены отвратительной желто-коричневой краской, на которую очень хочется разбрызгать что-то яркое и разноцветное. Обмакнуть пальцы в гуашь и пробежаться по всему коридору, оставляя следы своего существования и своего заостренного «против». Раскрасить все вокруг в цвета Хон Джису. Джонхан уверен, что таким желанием и должна отражаться влюбленность. Превращением кого-то в свое персональное «против», в свой протест, в свою свободу, в свою высшую ценность. Презентация математического факультета закончилась давно, и ему пришлось почти час ждать в отвратительном холле, пока Джошуа закончит и вернется из аудитории, где декан спортфака рассказывал ему о невероятной удаче защищать когда-нибудь Сеул на Олимпиаде единой Кореи. Его появление в конце коридора заставляет снова привести в броуновское хаотичное движение миллионы нервов на коже и под ней. И Джонхану интересно, как этому чувству удается не проходить столько лет. Дни, недели и года, когда хочется использовать свою любовь в качестве и кистей, и красок, и холста, все продолжаются, не собираясь подходить к концу. Страшнее всего на свете это потерять. Джошуа говорил постоянно лучшему другу, что он удивительно сильный, и даже не подозревал, что вся сила Джонхана заключалась в одном только Джошуа. Что весь он состоял только из желания быть свободным и отражаться как можно чаще в чужих глазах. Все годы их знакомства чувства переливались разными оттенками, волнами прибиваясь к одному и тому же выводу. Детская наивность сменялась подростковым желанием, юношеская привязанность превращалась в почти взрослое физическое влечение, и все они выражались только в одном ощущении невероятной близости, теплом обволакивающем чувстве родного, настолько знакомого, что не нужны слова и объяснения себя. Причин осознания влюбленности в человека, которого знаешь лучше чем себя самого, никто не требовал. Но Джонхан все равно неосознанно составлял этот список, деля на стройные ряды аргументов по цветам ощущений. Джошуа задумчивый и даже грустный, садится на стоящую в коридоре парту дежурного и привычным жестом опускает ладонь на голову Джонхана, ложащуюся тут же его на колени. — Что сказали? — А как ты думаешь? — Джису улыбается обреченно. В отличие от Джонхана ему куда больше хочется забиться в какой-нибудь угол, где нет этого отвратительного желтого цвета, чем раскрасить его под себя. — Что это единственно верный выбор. Забиться в угол и забрать Джонхана с собой, никому не показывая. Только для себя сохранять все его оттенки и градиенты. Джонхана передергивает от словосочетания «верный выбор». Он долго всматривается в длинные стены коридора, которые заливает солнечный свет из огромных деревянных окон. Визуализирует, какие узоры и мазки нарисовал бы на них, будь у него краска. — Мне два часа рассказывали, как невероятно прекрасно быть теоретиком. — Но у тебя это, правда, получается, — Джошуа чуть сжимает пряди у корней, и Джонхан, жмурясь, разворачивается в его руках, ложась затылком на бедро и смотря в глаза снизу вверх. — А у тебя получается стрелять. — Справедливо, — Джису сжимает губы и ласково перебирается к линии роста чужих волос. Ему мерещится, что не нужно Джонхану рисовать никакие блики и разбрызгивать краску вокруг, вся палитра уже здесь — в его зрачках, преданно смотрящих на него. Он не понимает, что только преломление его собственного взгляда заставляет играть цветами вечно уставшие глаза. — Ты же знаешь, как я хочу заниматься прикладной математикой, дать нормальное развитие информатики этой стране, можно столько всего… — Тшш… — Джису прикладывает палец к его губам, продолжая рассматривать подростковые черты лица с уже пробивающейся аристократичностью линий. — Давай не здесь. Досада расползается по телу как вакцина личностного теста. Хочется сделать хоть что-нибудь, хоть как-то выразить свое мнение и себя, в какие бы рамки их ни пытались загнать. Стать настоящим. Показать Джошуа, что он никогда не сдастся и не позволит сдаться ему. Им еще не продемонстрировали наглядно, как ломают всех, кто подумал, будто он может бороться. Джонхан воодушевленно подскакивает, а Джошуа переводит на его лицо обеспокоенный взгляд. Самая страшная (и одна из самых очаровательных) улыбок Джонхана — заговорщическая и совершенно злодейская. Он изгибает правый уголок губ и прикусывает его зубами, опасно прищуриваясь. Джису знает, что всегда за этим следует, и затаивает дыхание в волнении и предвкушении. — Ты что опять придумал? Джонхан словно насквозь всматривается в лисьи глаза друга, на которые падает черная чуть вьющаяся челка. И думает о том, что никогда в жизни за все восемнадцать лет не видел ничего и никого настолько красивого. Настолько невероятного красивого, как вся его сила, собранная в одном теле. Как палитра всех на свете цветов в одном целом, где различается при этом каждый оттенок. Он альтруистично делится огнем в глазах. — Давай поменяем таблички «истории» и «физики» местами на кафедрах. — Да что он тебе сделал… — Джошуа сразу все понимает. Он вспоминает серьезного парня, который также как и они пришел в университет на день открытых дверей, и пытался рассказать Джонхану на первом этаже, в каком виде подобает приходить на подобные мероприятия. Джонхан же, со своими растрепанными белоснежными волосами и в огромной толстовке похожий на сумасшедшего ассистента профессора, закатывал глаза с такой силой, что еще чуть-чуть и помогли бы только хирурги, пока слушал истории школьника, который пришел на истфак за рассказом о его преимуществах даже раньше, чем того требовал возраст. — Он будет историком, этого недостаточно? — Ты любишь историю, хватит придумывать. — Настоящую историю, — подчеркивает Джонхан. — А еще я не люблю зануд. Он подскакивает с места и тащит Джошуа за руку в сторону лестницы. Ничего не сделаешь, через шаг уже оступишься, если не возьмешь с собой свою персональную силу. Он практически видит, как разливаются разноцветные узоры по мерзким стенам, как солнечный свет, попадающий через окна, начинает бликовать всеми цветами и играется с ними скачущими пастельными зайчиками на лице Джошуа, руку которого он сжимает, боясь выпустить хоть на секунду. Джонхан-сейчас улыбается не зло, но довольно, вспоминая каждую деталь того, как вылетел шестнадцатилетний Минхао с кафедры физики с горящими ушами и в совершенной растерянности. Каждую деталь смеющегося тоже беззлобно Джошуа, который бежит следом, не отпуская его руку, сжимает пальцы, как будто бы боится передать не всего себя, конвертируясь в силу и решительность, находящуюся полностью в чужом распоряжении. — Нас же никто не засек? Джонхан на ходу запихивает друга в открытый кабинет, думая, что это аудитория, но обнаруживает их на каком-то складе сломанной университетской мебели. — Ты видел его лицо? Джошуа пытается осудительно качать головой, но срывается на звонкий смех, вспоминая растерянность на вытянутом лице незнакомого китайца, который решил вдруг ни с того ни с сего рассказать им о нормах поведения в официальных органах Сеула. Но тут же испуганно замолкает, когда Джонхан оказывается ужасно близко, вжимает его поясницей в край облезлой парты и опускает ладони на талию. Джонхан — синоним слов «адреналин» и «безрассудство». Синоним слов «против» и «наперекор», все возможные синонимы слова «хрупкость» и при этом найденные во всех языках антонимы слова «слабость». Джошуа через призму его глаз — все возможные синонимы слова «вместе» и полный антоним «подчинения». То, чего Джонхан искал бы всю свою жизнь, если бы оно не возникло пятнадцать лет назад прямо перед ним на детской площадке в одном и том же дворе дома на окраине Сеула. Джонхан целует первый, превращаясь в синоним слова «эйфория» и обводя пальцами контуры чужого тела, чтобы получить каллиграфическое написание термина «податливость». Джошуа удивленно выдыхает, тут же отвечает губами, гуляя руками по спине, шее и волосам, чтобы найти все геометрические черточки слов «смелость» и «решительность». Они двигаются на ощущениях и желаниях, не засоряя головы информацией о том, как нужно и должно быть, сталкиваются губами, словно пытаясь за что-то бороться. В помещение почти не попадает свет, и это позволяет чуть увереннее рисовать пальцами замысловатые узоры на коже. Джису чувствует как разноцветные пятна расползаются в месте прикосновения к нему изящных пальцев и впервые не выдерживает, с тихим стоном бесконтрольно подаваясь вперед. Джонхан напрягается в ответ, сжимая пальцами его футболку. Дышать становится труднее, все интуитивные движения сводятся к одному-единственному желанию. Этот поцелуй отличается от всех предыдущих тем, что, не отдавая себе никакого отчета, уже полностью раскрашенный Джису срывается пухлыми губами на бледные щеки, а затем вовсе сползает следами поцелуев, словно шагами, к шее, задевая самое нежное и чувствительное место под ухом. От того, насколько необычно и приятно это совершенно новое ощущение, Джонхан тихо воет и тут же чувствует, как еще сильнее натягиваются струны нервов. Он невольно прогибается вперед, чтобы столкнуться с подростковыми желаниями и страхами и переплестись в одно целое со словами «доверие» и «настойчивость». Будь это кто угодно другой, будь это чьи-то чужие руки, такая близость его бы пугала, но уже трясущиеся большие ладони Джису, сжимающиеся в нетерпении на его бедре, только больше распаляют, заставляя чувствовать себя свободнее, чем наедине с собой. Джонхан-сейчас понимает, что они не успели этого обсудить и даже, возможно, осознать до конца, они никогда не задумывались о том, что не у всех есть человек, который кажется роднее себя самого. Кто-то, кто может стать твоей силой идти вперед, пока ты весь превращаешься в светящийся разноцветными фонариками ориентир на серой дороге. Персональный маяк. Джису ведет от чужой острой чувствительности под его пальцами, и он с досадой собственными губами затыкает жалобный стон. Джонхан-сейчас до сих пор не знает, остановились бы они тогда, если бы в дверь не постучали. Лежа на ледяной кушетке с затуманенной вакциной головой он сжимается как перед ударом, понимая, что последует дальше. Личностный тест заставляет его наяву, снова и снова, переживать самый страшный кошмар, который и без этого не дает спать по ночам. Дом Джошуа просторный, но он, его клетчатая рубашка и акустическая гитара – самое уютное, что в этом доме есть. Бренчит что-то в углу спальни, пытаясь подобрать мелодию к словам, пока Джонхан, высунув кончик языка, заканчивает со своим конструктором. Весь воздух звенит тишиной и редкими аккордами. Громко ударяя по струнам, срезонировав с пространством, Джошуа вдруг откладывает гитару и бьется затылком об стену. Остаточный звон инструмента эхом прокатывается по всему телу как тогда, так и сейчас. — Мне страшно. Хриплый, мягкий и болезненно искренний голос заставляет Джонхана тут же переползти к другу и занять место между его расставленных ног, сворачиваясь в как можно меньший клубок. — Я знаю, но мы должны. — Комиссия на трех личностных тестах сказала, что мне нужно выбирать стрельбу. — А мне теоретическую математику. — Мы не знаем, что они сделают с нами, если выберем неправильно. — Да как можно выбрать неправильно? Это же выбор! — Не начинай, Джонхан, ты прекрасно знаешь, что никакого выбора на самом деле нет. Джонхан-сейчас знает. Он сжимает кулаки, хватается за металлическую кушетку. Хочется сделать как можно больнее самому себе, чтобы перестать чувствовать боль оттуда, со вкусом времени и безысходности. Этот концентрированный яд, который годами настаивается внутри, становится только опаснее и мучительнее. И приносит все больше удовольствия, потому что на долгие годы становится единственной возможностью слушать голос Джошуа, обращающийся к нему напрямую. Если комиссия обнаруживает настоящий талант – его называют твоей судьбой, и сделать другой выбор становится невозможным. Их рекомендации носят принудительный характер, как бы мягко они ни звучали на первый взгляд. Они вдвоем в свои восемнадцать просто не знали о способах сломать кого угодно и заставить поступить правильно, доступных государству. Никогда еще талант не был таким проклятием. — Свободная страна, как же, — фыркает Джонхан. Прошло всего несколько дней после дня открытых дверей в университете, и оставалась какая-то пара недель до выбора. Беззаботные каникулы превратились в пытку, сбежать от которой было возможно только в кольцо теплых рук. — Значит, ты выбираешь прикладную математику, а я музыкальный? Джошуа играется с чужими пальцами своими, его любимое занятие — прикладывать их вечно друг к другу, сравнивая, насколько его длиннее и смуглее. Джонхан всегда недовольно фырчит на этот жест и пытается убрать свою руку, чтобы сложить в недвусмысленный кулак, но сейчас он податливо дает подцепить мизинцем свой мизинец для скрепления договора. — Конечно. Будь что будет, — он разворачивается и чмокает в щеку, прикрывая глаза. — Ты должен заниматься музыкой, Шуа-я, мы обязаны отстоять хотя бы это. Джонхан-сейчас со всей имеющейся силой прикладывается головой о кушетку. Пятна начинают плыть по закрытым векам. Никаких конкретных воспоминаний больше не приходит, только закручиваются в вихрь чужие голоса, звуки, крики, слезы. Все то, что было дальше. Голос женщины из первой комиссии пытается ласково его уговорить сделать верный выбор, но он все равно произносит название желанного факультета. Больно и темно. Его куда-то тащат, а приторно-нежный голос женщины сменяется грубым мужским басом. «Нам нужно, чтобы ты был полезен государству, мальчик» «Очень советую тебе передумать» «Нет?» «Хон Джису, знаешь такого?» Волна паники прокатывается от макушки до ног, заставляя дернуться на кушетке как от удара током. Слишком яркое ощущение, словно тебя разделывают как на столе маньяка, чтобы прощупать каждый орган и собрать обратно безликого Франкенштейна. Собственные крики заглушаются криками Джошуа в трубку. Джонхан не узнает свой голос, орущий в панике «Где ты был?!» «Они угрожали маме, говорили, что придут за отцом. Я не знаю, где папа, Джонхан. Они все исчезли, я не понимаю». Джонхан в деталях помнит омерзение от самого себя, потому что единственное, о чем он мог думать в тот момент, — «у меня не забрали тебя». Водоворот звуков сужается в один протяжный гул и вой. Слово «обнуление» выпускает шипы из каждой буквы и расцарапывает глотку до крови, пытаясь вырваться наружу. Страшное проклятие идеального общества. Джонхан открывает совершенно сухие глаза и обессиленно обмякает на твердой кушетке. Разноцветные пятна от удара головой все еще пляшут перед расфокусированным взглядом, словно издевательски напоминая «вот так ты хотел раскрасить университет», «это все, что осталось тебе от Хон Джису». Механический голос звучит издевательски. — Ваше имя Юн Джонхан? — К сожалению. — Спасибо. Тест личности окончен. Пожалуйста, выйдите из процедурного кабинета. *** Еле видные блики фиолетовой, голубой и желтой ламп меланхолично скользят по лицам. Воздух пахнет усталостью, слабостью и мимолетным безумием. Джошуа не узнает свою квартиру с вмешавшейся в константу переменной. Пытается бороться с тем, что на отходнике от эмоционального всплеска накатывает новый, еще более сильный, с которым грозится уже не справиться сердце. Джонхана в его руках немного подергивает, несмотря на то, что он на них почти повис. Джошуа сжимает еще сильнее, пытаясь сделать так чтобы мурашки перебежали с бледной кожи на его смуглую. Забрать хотя бы их. Тишина никогда не была для них препятствием и никогда не давила, молчи они хоть сутки напролет и переговариваясь только жестами и взглядами. Джонхан выдыхает тихо и болезненно одним ртом, потому что не может задействовать разбитый нос, и пытается найти самое удобное положение для своей щеки на чужом плече. Никуда не вырывается, не бежит, не скандалит и не колет словами как шипами. У него грязные волосы, рубашка, испачканная в крови, и весь копившийся десять лет запас нежности. Джошуа, чувствуя как отрубается в спокойствие находящееся в его руках тело, меняет немного их положение, чтобы на нем было удобнее лежать. Укладывает ладонь на шею, приобнимает за плечи второй рукой, чтобы удерживать чужой легкий вес. Глаза Джонхана закрыты, но дыхание совсем не такое как во сне. Нервное, болезненное и дерганное. Последний раз Джошуа убаюкивал его в своих руках много лет назад, но так часто, что помнит каждую деталь, как танец, который заставляли в детстве повторять снова и снова. Как вызубренное попадание в десятку на тренировке. Воздух настолько неподвижный, что даже шепот заставляет его всколыхнуться ударной волной. — Голова болит. Опять, — Джонхан говорит тихо и почти не размыкая губ. Приходится даже наклониться еще ближе, чтобы разобрать все слова его хныкающего тона. — Надоело. — Знаю, — Джошуа сдвигает ладонь с шеи и опускает на голову, сжимая, как делал всегда. — Я помню. Слова «я помню» стали мерилом всего его существования. Помню, как часто у тебя болит голова. Помню, как именно нужно сжать на ней пальцы, чтобы хоть ненадолго прекратить барабанное соло в висках. Помню, что ненавижу мысль о том, что кто-то еще может это знать. Джонхан успокаивается, его перестает даже едва заметно трясти, будто намеренно замирает. Хотя бы перестает захлебываться собственной кровью, из-за потери которой сейчас, вероятно, так кружится голова и теряется несопротивляющееся сознание. — Я здесь, — Джошуа сам не может поверить в эти слова, с нажимом ведет по волосам к уху и пальцем давит на висок, чувствуя болезненную пульсацию. Ему очень хочется добавить «я наконец-то здесь» и «ничего не бойся», но кто он такой, чтобы в мире свободных выборов делать такие громкие романтические заявления. Он знает, почему хочет это сказать. Если Джонхан чего-то и боится, то точно не системы, внешней угрозы, обнуления, физической боли или чьей-то ненависти и осуждения. Все, чего он боится, всегда находилось в его голове. Джонхан знает, что в его голове только страх никогда не раскрасить отвратительные стены университета во все оттенки своей пожирающей, не заканчивающейся любви, которую никак не получается уберечь, удержать от себя подальше, лишь бы не задеть снова взрывной волной. Он подается пальцам, сжимающим виски, и хочет сказать наконец «я все это время представлял как ты меня гладишь, чтобы заснуть», но теряет сознание быстрее собственных мыслей, окончательно падая в сложенные специально для него, будто гипс, изготовленный под заказ, руки. Держа его почти на весу одной рукой, Джошуа реагирует наконец на вибрацию телефона и достает его аккуратно из кармана, вчитываясь расфокусированным взглядом в сообщение от Хоши в LW: «Не злись на Мингю» «Я его два часа пытался успокоить» «Он не всерьез это все наговорил, просто очень испугался» «Напиши, пожалуйста, из дома» Джошуа улыбается, пишет, что все в порядке, просит и друзей отдохнуть оставшуюся часть ночи, и снова убирает телефон. Его трепет разливается сверху по всей ситуативной беззащитности Джонхана. Он наконец-то здесь. С кучей оговорок, но здесь, в его доме и в его руках. Джису продолжает как в гипнозе с нажимом водить пальцем по виску и буравить неподвижным взглядом белую стену со скачущими отражениями ламп, вдумываясь в слова про прощение и обнуление в библиотеке. Страшно даже вдохнуть слишком громко. *** Двери аудитории на пятом этаже опасно распахнуты, чтобы хоть как-то справиться с духотой в отсутствии малейшего намека на ветер за открытым окном. Когда Джошуа заходит внутрь, прощаясь с мерзкими желтыми стенами коридора, первое, что он видит — уставший и нервозно обеспокоенный Сунен, крутящийся на колесиках офисного стула в центре кабинета. Всё на своих местах. Джун что-то сосредоточенно пишет в своих журналах, Мингю, раздраженно цокая языком, смазывает сидящему на парте Джонхану синяк на лице специальной мазью. Возле белой доски крутится Ли Чан, переписывая на нее, наверняка не по собственной воле, какие-то примеры из учебника и бурча себе под нос ругательства, даже не замечая того, что кто-то вошел. — Умудриться же надо было, — ворчит Мингю, и перехватывает чужую руку, когда Джонхан дергается от холодного прикосновения. — Прекрати вертеться! Джошуа улыбается. Джонхан проспал вчера на нем несколько часов, за которые он так и не смог даже пошевелиться, чтобы не спугнуть доверенный ему в руки сон. А после, пытаясь разлепить глаза и морщась от боли, уехал, чтобы сменить одежду, на которой засохла кровь, и смыть следы преступления с волос. За всю оставшуюся часть ночи Джису так и не сомкнул глаз. — Как будто бы… все спокойно? Мингю наконец убирает мазь и вместо того чтобы сообщить об окончании экзекуции дает другу легкий подзатыльник. — Готово, — и только после этого обращает свое внимание на вошедшего Джошуа. — Черт их знает, если честно. Никто не стал бы бить панику на весь университет, что кому-то удалось пробраться в секретное хранилище. — Это звучит вдвойне глупее, учитывая, что оно секретное, — говорит Джонхан, подходя к зеркалу и чуть не хныча при виде синяка на переносице, хотя синяки под глазами вполне нагоняют его масштабами. — Так что мы не знаем, в курсе ли они, и что им известно. Камер на истфаке нет, кто тебя видел? — Два охранника, — отвечает Джису, слыша как сбоку тяжело и обреченно вздыхает Хоши. — На въезде, но это не страшно, он привык, что спортсмены тренируются по ночам. И тот, что был внизу на факультете. — Это он вас засек? Джошуа поднимает глаза к потолку, пытаясь вспомнить подробности — хоть какие-то, кроме колотящегося страха и попытки осознать слова Джонхана про обнуление. — Там было темно, но нет, точно нет. Этот был намного моложе и сильнее. Но меня он точно не видел. — А я был в маске, — добавляет Джонхан, — было правда очень темно. — Значит, к библиотеке приставлена отдельная охрана. Но почему именно вчера? Ли Чан… — Мингю вдруг прищуривает глаза в сторону развесившего уши студента. — А ты не хочешь… Ай, ладно, хрен с тобой. — Я думал об этом, — встревает Джонхан, игнорируя мини-перепалку. Он садится снова на одну из свободных парт, и явно пытается спрятать за волосами раненное лицо. — Вчера было показательное судебное заседание над шпионами с юга. Не думаете, что это может быть связано? — Типа, всех силовиков отправили туда? — Мингю задумчиво крутит в больших руках маленький тюбик с заживляющей мазью. — Это имеет смысл. — Подожди, что насчет охранника? Что ты ему сказал? — Джонхан явно обращается к Джошуа, но не смотрит на него напрямую, только чуть поворачивает голову. — Ну… Вообще-то я… Сказал, что я к Минхао. Джису почти превращается в застенчивый смайлик, выдавая друзьям с поличным всю свою эйфорическую глупость. Джонхан пытается изобразить фейспалм, но болезненно морщится, задевая ладонью нос. — Айщ, да блин. Гениально. — Он единственный, кого я там знаю. — Черт… — Мингю явно пытается сложить дважды два, а выходит то три, то пять. — Не заподозрить тебя просто невозможно, но если бы они уже это вычислили, ты бы тут не стоял. — Хен, — Хоши вдруг зовет Джонхана, — а как ты туда попал? — Меня никто не видел, насчет этого не волнуйтесь. — Ну что, мы все в сборе, — наконец подает голос Джунхви. Джошуа в очередной раз поражается причудливому сочетанию его невозмутимости и взвинченности. — Может, расскажете уже, что узнали? Поразительно по фактам. Джису придвигает свой стул, садясь на него задом наперед и будто специально включаясь в игру рассмотри лицо Джонхана как можно подробнее, чтобы еще больше его смутить. Джонхан же изо всех сил пытается сделать вид, что не замечает этого, вдыхает через рот и начинает рассказ. Чан тоже подкрадывается ближе, с опаской косясь на Мингю. Но тот, жалобно вздыхая, машет рукой и двигается немного, освобождая студенту место рядом с собой. — В общем, пароль, который нам кто-то написал, — только от самой первой двери, — начинает Джонхан. — Это что-то вроде библиотеки. Но из этого зала — еще куча дверей и тоже на кодовых замках. Я попробовал ввести такой же пароль, покрутить даты ВКВ, но ничего не подходило. Мне кажется, охранник засек меня после неправильно введённого третий раз кода. Ровно после этого появился Джису, а потом и он. — Ты идиот, — вспыхивает Мингю. — Да заткнись уже, — неожиданно резко осекает его Хоши. Так, что Мингю аж оборачивается на него, раскрыв рот. — Если бы Джошуа не приехал вовремя, Джонхан сейчас бы был у них. — А… — Ага. А если бы Джонхан не рискнул пойти туда, куда все мы пойти испугались, мы бы так и не узнали, что это была реальная подсказка. Мингю складывает руки на груди и отводит глаза, по-детски дуясь, но смиренно соглашаясь. — Я просмотрел несколько книг в открытом зале, — продолжает Джонхан. — И все они — запрещенка, исследования историков про периоды до ВКВ. На некоторых дверях — таблички. — Например? Джошуа прекрасно видит, что Джонхан за доли секунды передумывает говорить то, что собирался изначально. Отмечает, но не придает этому значения. — Не знаю, я не успел рассмотреть. — Значит… — подытоживает Джун, — все эти книги не уничтожены, они реально существуют и все это время были у нас под носом. — И кто-то действительно решил нам помочь, — добавляет Джонхан. — Я не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды, — Мингю выглядит так, словно его можно вот-вот рисовать на предвыборном плакате, будь в этой стране реально свободные выборы. Чан, сидящий по правую руку, косится на него с таким благоговением, что это заставляет Джису в который раз невольно улыбнуться. — Мы влезли в большие неприятности, поэтому кто хочет в это не ввязываться, скажите сразу, пока не поздно. Все поймут. — Как на зло, не могу вспомнить ни одного пафосного девиза, — Хоши смеется и протягивает в центр образовавшегося из них круга свою ладонь. — Я хочу знать, что от нас скрывают, куда больше, чем получить очередные пятьсот баллов от государства. Сверху на его руку за секунду прилетает рука Ли Чана, пока Мингю не успел выпроводить его из кабинета. Мингю только тяжело вздыхает и тоже подается шутливой форме заключения союза. Джун присоединяется следом. Джонхан бросает на Джошуа взгляд, в смыслы которого тот тут же проваливается как в бездонную пропасть. Он читает в глазах как в книге и про вчерашний вечер и «пожалуйста, не надо» и «пожалуйста, останься». Первой сверху на руку Джуна опускается рука Джонхана, и уже его ладонь сжимают смуглые пальцы Джошуа. Обоих немного ведет от прикосновения, но Джонхан тут же заговорщически улыбается, оглядывая всех своим фирменным хитрым прищуром. — Ну че, как партию назовем? — Тебе нос доломать? Никто не успевает среагировать на Мингю, потому что в эту же секунду раздается стук в дверь, которую Джошуа закрыл за собой. После разрешения зайти в проеме появляется лохматый растерянный студент. — Меня попросили вызвать Хон Джису в деканат. Все переглядываются обеспокоенно, а рука Джонхана тут же разворачивается, чтобы схватить на секунду чужую, лежащую на его. — Иду! — дождавшись пока парень исчезнет, Джошуа пытается улыбнуться как можно мягче. — Не переживайте, я выкручусь. Путь до деканата проходит как в тумане. Сердце бьется в висках, выдавая обоснованное волнение. В просторном кабинете только декан, зашедший Джошуа и Минхао, переминающийся с ноги на ногу в своем серебристо-алом хаори. Джошуа пытается генерировать в голове хоть какие-то идеи, кроме панических, когда пожилой мужчина рассказывает, что до него дошли слухи, что вчера на историческом факультете произошло что-то странное. Он обращается к Минхао с прямым вопросом, говоря, что молодой человек перед ним, по его словам, приходил к нему. — Это правда,— говорит вдруг Минхао своим резким и одновременно витиеватым тоном, заставляя Джошуа оторопеть от удивления. — Я задержался вчера, работая над книгой «Архитектура свободы», и Хон Джису приходил за мной.