Feed my Feeldom rhythm

— Удачи там, с тестом. Не ошибись, — последние слова Сынквана, которые слышит Минхао, прежде чем исчезнуть за поворотом. Персонал самой элитной клиники вежливо приветствует его на всем пути к бархатно-красной комнате, когда настает его очередь. — Ложись, — говорит знакомый доктор в длинном голубом халате. — Чем раньше начнем, тем быстрее закончим. В прошлый раз никаких побочек? Минхао кивает. Опускает себя на кровать и протягивает руку, в которую аккуратно входит игла. Сканирующая голову жидкость всегда начинается для него плаванием разноцветных пятен перед глазами, скачущих по всему ажурному белоснежному потолку. Пятна эти, спустя пару минут, трансформируются причудливыми узорами, превращаясь в мыльные пузыри, и лопаются прямо перед глазами. На их месте — пазлом собираются картинки воспоминаний. Вытянутое и дружелюбное лицо отца, первая драка в школе в попытке отстоять честь учительницы, над которой незаслуженно издеваются, первый просмотренный мультик, развевающий волосы ветер за городом, куда родственники отвозят на беззаботный пикник. Пятилетний Су Минхао привык доверять родителям. Десятилетний Су Минхао очень хотел докопаться до любой правды. Пятнадцатилетний Су Минхао не принимал за чистую монету ничего вокруг себя, кроме слов мамы про окружающий мир, которые витали рядом с младенчества и стали аксиомой. И очень доверял тому, что написано в книгах. Ведь книги и мама говорили одно и то же. Китайско-корейское воспитание в нем кричало о том, что старшие — умнее, и они всегда правы. А выступать против их убеждений — глупо и безрассудно. Мама говорила «Революция в Китае забрала жизнь моего дедушки, бабушке пришлось уехать в незнакомую страну, чтобы скрыться от врагов ее мужа, но и здесь началась война» Минхао было интересно, зачем вообще люди воюют. Мама говорила «Нам повезло, что мы живем на Западе. Здесь все спокойно, а Президент Со смог построить общество, в котором незаменим каждый гражданин» Минхао было интересно, в чем измеряется полезность живого человека. Мама говорила «Самое прекрасное то, что здесь есть четкие правила. Главное — не нарушай законы, и будешь жить как захочешь» Минхао было интересно, почему одни люди придумывают законы, а другие — обязаны по ним жить. Минхао было интересно, а что делать с теми, для кого «желания» выходят за рамки, придуманные председателем Со законов. Себя-то он к таким не причислял. Ему повезло, он любит историю, и хочет заниматься ей, чтобы выяснить, зачем люди вообще воюют и как измеряется полезность живого человека. Но что делать с неугомонными по типу того блондинистого парня с математического, который может припереться на защиту курсовой в драных светлых джинсах, когда даже Минхао для такого случая за пару недель заранее покупает костюм? Что делать с ним, который не приходит на обязательные для всех лекции по истории Юга и Севера, игнорирует общепринятые нормы поведения и, кажется, не боится самих законов? Мама уверяла: именно, что кажется. Законов боятся все. Мама говорила «Самое важное для человека — это его статус» Так Минхао решил, что то, что ему нужно больше всего, — уважение и восхищение окружающих. И количество баллов такое, чтобы им могли гордиться. Все взросление превратилось в попытку дотянуться до верхушки собственного идеала, стать лучше самого себя, стать тем, кого любят и уважают в обществе, в котором ему было суждено родиться. Характер, любящий условности, не позволял думать, что может быть иначе, и допускать другие варианты. Мама говорила «Нам и не нужно знать до конца, главное, что построенная система работает. Неизвестность всегда пугает людей больше чем прямое наказание. Мы — простые люди, зачем нам подробности». Минхао была интересна каждая деталь неизвестности. И простым он себя считать отказывался. Не зря же хотел больше всех баллов. Впервые он услышал слово «обнуление» в шестнадцать лет. В школе про него не рассказывали, априори подразумевая, что всем хватит мозгов следовать установленным в обществе нормам и не нарываться на ту самую неизвестность, в которой так была интересная каждая деталь. До совершеннолетия обнуление никому не грозило, а туманность вокруг исчезновения людей нагоняла еще больше страха, подогревая одновременно с этим и интерес. Мама говорила «Люди, отправившиеся на обнуление, официально считаются без вести пропавшими. Это плохие люди» Мама говорила «Они грубо нарушили закон» Она говорила «Не нужно думать о них. Они не должны жить с нами бок о бок, потому что они опасны. Ну, или как минимум ничем не полезны, а это — главная опасность такого развитого общества как наше» Минхао справедливо было интересно, что такое пропасть без вести. Он много раз пытался спросить, куда деваются эти люди, но никто так и не смог дать вразумительного ответа. Мама говорила «Ты слишком любознательный» Мама говорила «Главное, жить как все. И наказания государства тебя не коснутся» Книги по истории Запада говорили, что Юг и Север — главное зло, для борьбы с которым нужно объединиться, чтобы выжить. И Минхао зарывался глубоко-глубоко в эти книги, пытаясь выяснить все причины и убедить себя в предлагаемой ему правде. Для питания своего голодного до информации мозга он использовал все доступные ему ресурсы, совершенно не подозревая, что это 1% того, что есть у историков за пределами Запада. И наложенные сверху на него 99% лжи. Ему казалось, что все это приближает к истине, пока он становился от нее только дальше и дальше. Будто то, что написано в книгах, — априорное знание. Мама говорила «Ты молодец. Ты так красиво пишешь, ты так много знаешь» Мама говорила «Используй это во благо себя и страны, которая стала нам родной» Она по-отечески мило улыбалась и говорила «Ты так умен. Используй эти знания, чтобы рассказать и другим. Я верю, ты можешь написать свою книгу» Минхао смог написать три. Проводя дни и ночи в библиотеке и изучая историографию корейских авторов, он придумывал в своей голове замысловатые концепции, строил логические цепочки и исторические гипотезы. Не понимая, что во всем этом была только одна ошибка, — ложная основа. Ирония в том, что мама была частью этой системы, а Минхао — все еще себя таковой не чувствовал. В университете Минхао дружил со всеми и ни с кем. И только один человек постоянно ему об этом напоминал — тот, с кем не получалось держать дружелюбный нейтралитет. Джонхан как будто бы крючком подцеплял то, что Минхао любил в себе больше всего, и превращал это в его самые негативные качества [скучный, послушный, спокойный, ведомый, закономерный, последовательный, принципиальный, занудный]. Минхао немного по-злорадски радовало то, что он — делал с Джонханом то же самое. Ведь он [выпендривающийся, хаотичный, хитрый, взбалмошный, отчаянный, нерациональный, беспорядочный, громкий, самодовольный]. Все шутили, что это битва гуманитариев с технарями, но на деле это была битва принципиальности с изворотливостью, схватка «подстраиваться» с «наперекор». Минхао не удавалось шутить как Джонхан, но он успокаивал себя хотя бы тем, что у Джонхана не получалось жить так как он. У Джонхана не было сорока тысяч баллов, презентаций его книг и квартиры в богатом районе Тонджак. Мама рассказывала «Судебная система Западной Кореи — многоуровневая. Человек, нарушивший закон, проходит несколько стадий справедливого суда». Минхао, как историку, было ужасно интересно, что такое справедливость, ведь как минимум они с Джонханом явно понимали ее по-разному. Мама говорила «Обнуление присуждается государством лишь за повторные нарушения, в качестве более мягкого наказания может выступать балловый кредит или общественные работы» Мама говорила «Они все про нас знают, от них все равно ничего не скрыть. Личностный тест — нам во благо. Они знают, о чем человек думает, и к чему у него предрасположенность. Нужно просто внимательно их слушать, и никогда не ошибешься в выборе» Это было ее заботой. Попыткой уберечь от страшных ошибок. Вся проблема в том, что Минхао никак не мог сложить дважды два, потому что из его таблицы умножения убрали двойки, а смелости потянуться за ними за границы дозволенного — ему все еще не хватало. Все что ему остается — срисовывать кривые цифры маминым почерком, стараясь запихать их в форму, по всем законам физики, им не подходящую. Мама говорила «Полная свобода — это зло» И Минхао перерисовывал эти слова из книги в книгу. *** Джонхан сидит в аудитории, так и не сдвинувшись ни на миллиметр, и скребет короткими ногтями единственную дыру на своих джинсах. Кусает нижнюю губу, смотря куда-то в пол, и вздрагивает, когда сверху на его руку опускается и сжимает большая ладонь Мингю. — Прости, — тихо говорит друг, — уверен, он что-нибудь придумает. — И ты прости, — Джонхан еле шевелит губами, но Мингю прекрасно бы понял его вообще без слов. Волнение кружит в воздухе, делая его гуще даже для поверхностного вдоха. Хоши лежит головой на спине Джуна, у которого все еще каким-то магическом образом получается сосредоточиться на бумажной работе. Ли Чан пытается слиться с коричневым интерьером, все еще боясь спугнуть собственную удачу оказаться в это время и в этом месте. Сунен подскакивает, когда входная дверь издает свой привычный скрип. Джошуа заходит в аудиторию с совершенно бесцветным выражением лица. Изумление, наложенное на облегчение, коротит контакты в мозгу. Утренний свет бликует золотистым оттенком на его смуглой коже и блестит, переливаясь, на русых волосах. Он поправляет плетеные браслеты на запястьях, не торопясь открывать рот. — Ну! — не выдерживает Хоши. — Скажи уже что-нибудь. — Минхао… — только и говорит Джошуа, сам не веря в свои слова. — Минхао подтвердил мои слова. При мне. Сказал, что я приходил за ним. Я не успел с ним поговорить, потому что он ушел пер… Договорить он не успевает, потому что Джонхан подскакивает с места и вылетает из аудитории, легко задев плечом. Мингю и Хоши переглядываются. И улыбаются друг другу так, что Джошуа наконец выдыхает: облегчение пересиливает удивление и непонимание, с которыми поможет разобраться уже радостно налетевший на него Сунен. Пульс стучит в висках, пытаясь высвободить рвущееся наружу чувство. Джонхан ускоряет шаг. Сначала спокойно спускается по первому пролету, а с последних трех ступенек на первый этаж уже слетает одним прыжком. Дорожка, ведущая к истфаку, узкая и проложенная через зеленый сквер и небольшую поляну. В спешке кивая проходящим мимо узнающим его студентам, Джонхан оказывается на первом этаже корпуса, который кажется совсем не таким темным и пугающим как минувшей ночью. Считает ступеньки до третьего этажа, чтобы сделать два знакомых поворота и распахнуть бесцеремонно дверь в аудиторию. Минхао поправляет золотые ленты на очках, сверкнув черным маникюром. Смеряет влетевшего растрепанного блондина изучающим спокойным взглядом, останавливаясь на раненном лице. — О мой бог, тебе наконец-то втащили. Не подскажешь имя, я вышлю пода… Джонхан, игнорируя его слова, подается вперед в несколько шагов и обнимает со всей силы, зажмуривает глаза, не обращая никакого внимания на небольшую группу учеников, пришедших, вероятно, на дополнительные занятия. Они оба замирают на какой-то момент, пока до Джонхана наконец не доходит, что последние пять минут он вообще не отдавал себе отчета в том, что делает. Он отстраняется, смотря со всей смесью чувств в подведенные черным глаза и острые черты лица. Откашливаясь, Минхао с отеческой улыбкой поворачивается к студентам. — Как-то не получается у нас сегодня с занятием. То деканат, то вот, коллега с ума сошел. Перенесем? — с надеждой косится он на девушку на передней парте, которая кажется самой серьезной из всей собравшейся несуразной компании. Девчонка, которую со стопроцентной вероятностью можно принять за старосту, инициативно кивает и первая начинает собирать с парты учебники. Когда из аудитории исчезают все студенты и последний закрывает за собой дверь, учтиво поклонившись напоследок, словно выходя по всем правилам из буддийского храма, Минхао наконец сосредотачивает все внимание на ворвавшемся к нему недоразумении. Он обреченно вздыхает, рассматривая разбитый нос. — Спасибо, — тихо говорит Джонхан. — Я не для тебя старался. — Плевать. Спасибо. Минхао хочет возразить что-то еще, но такая растасканная на лоскуты открытость, нервность и искренность Джонхана даже его заставляет потерять дар речи. Он молчит какое-то время, поджимая тонкие губы и наконец садится за свой стол, складывая ногу на ногу. Длинный серебристый хаори струится по тонким ногам, спадая и открывая взгляду черные узкие джинсы. Перед вычурной аристократичностью Минхао Джонхан чувствует себя взбалмошным подростком в ярком оверсайзе, с разбитым лицом, растрепанными волосами и полным бардаком в голове. Джонхан больше похож на перекатывающийся комок нервов, чем на функционирующего человека. — Спасибо, — снова тихо повторяет он, не зная, что еще сказать. — Вообще-то я планировал попросить кое-что взамен, — говорит Минхао. На его лице начинает проступать еле заметная улыбка, которую уже сложно скрывать. — Но то, что я хотел, уже кто-то сделал. — У меня еще пара рук не сломанных, — предлагает Джонхан, доверительно протягивая вперед ладони. Дождавшись сдержанного смешка, он запрыгивает на переднюю парту, но тут же вжимает голову в плечи под осуждающим взглядом, и медленно сползает вниз, пересаживаясь на стул «как нормальный человек». — Я подумаю над твоим предложением, — усмехается историк. Повисает пауза. Снова цепляясь за дырку на своих светлых джинсах, Джонхан поднимает глаза. — Почему? — Почему подумаю? Могу прям сей… — Минхао. — Никто не заслуживает обнуления. Джонхан смаргивает все эмоции, замешавшиеся в глазах при упоминании этого слова в интуитивной связке с именем Джошуа. — Нет, — он медленно качает головой, словно сам с собой пытаясь о чем-то договориться. — Это не единственная причина. Плевать тебе на Джису и его баллы. Тут что-то еще. — На людей вокруг плевать тут только тебе, — Минхао, передразнивая, кривит нос. — Хотя как смотрю, не на всех. Надо же, — и даже это Джонхан пропускает мимо ушей, внимательно слушая. — Ну, хочешь, могу пойти в деканат и рассказать о своих догадках по поводу похождений наших спортсменов, имеющих доступ на Север и Юг. — Ты что-то знаешь? Минхао замирает. Рассматривает внимательно торчащие во все стороны светлые пряди, синяки под глазами и красивые пальцы его главной головной боли на протяжении нескольких лет. Все его убеждения и правила, которые казались незыблемыми, каждый раз разбивались о Юн Джонхана как о скалу. Существование кого-то, такого как Джонхан, в постоянной опасной близости не входило ни в его планы, ни в его установки, не вписывалось ни в какие рамки, вызывая одновременно и адское раздражение и горящий интерес. Хотелось препарировать светлую макушку и рассмотреть, что творится там, где нет никаких правил и структур, где все не разложено по полочкам, а валяется в хаотичном порядке, вихрем закручивается противоречивыми идеями, вечными странными поступками, вызванными минутным желанием, и пугающей Минхао свободой. Он сам себе не хотел признаваться в том, что, судя по ощущениям, всю свободу, которую изъяли у граждан Сеула, заперли в хрупком теле его вечной проблемы. Доверить свои догадки Джонхану значит добровольно пойти на масшутинг собственных принципов. И одновременно с этим во всем мире нет человека более подходящего для того, чтобы вывалить перед ним то, что так долго копилось внутри. Кому еще рассказывать о своих рассуждениях про неволю как не бешеной концентрации ненавистной ему свободы? Под внимательным взглядом невыспавшихся глаз Минхао подходит к двери, щелкает замком, и снова возвращается на место. — У меня нет доступа на седьмой этаж. — И никогда не было? Минхао отрицательно качает головой. — Я был уверен, что все, что мне нужно для исследований, можно найти в открытых библиотеках. Я даже не знал, что есть еще чт… — он осекается. Джонхан грустно усмехается. — Все твои работы основаны на доступной историографии? Минхао отворачивается к окну. К горлу подкатывает ком непонимания и ненависти. Как должен чувствовать себя человек, который считал правила основой своей жизни, а теперь узнал, что ему подсунули совсем не ту конституцию? — Ты видел, что там? — совсем тихо спрашивает он. Джонхан очень осторожно кивает и также тихо соглашается. — Да, но совсем мало. — Ты же понимаешь, кому сейчас об этом говоришь? — Кому-то, кто точно также как я, хочет узнать правду? — голос Джонхана надломанный, приглушенный, но не испуганный. — Я могу одним нажатием кнопки на телефоне отправить тебя на обнуление, — Минхао не угрожает, скорее рассуждает вслух, пытаясь прощупать почву мотивов. — Ты уже спас единственное, что имело значение. Со мной можешь делать что хочешь. Минхао поднимает подведенные угольным глаза. Искренность Джонхана действует на него как эффект прочтения научной фантастики. Пугает, вдохновляет и заставляет хотеть узнать больше. — Со мной… — очень медленно начинает он, подбирая каждую букву в складывающихся неровных предложениях. — На связь со мной вышел кто-то из… оттуда, — словно боясь, что у каждой стены здесь, даже его собственного кабинета, есть уши, вскидывает голову наверх, намекая на вышестоящие инстанции. — Но я не знаю, кто. Я нашел по их наводке несколько книг. Там все вообще не так, совсем не та история, которую… — Которую всегда учил и преподавал ты, — заканчивает Джонхан, цепляя свои руки в замок и наклоняясь вперед с пристальным взглядом. Минхао кивает. — Что вас дернуло полезть наверх? — А как ты узнал про вчера? — Несложно было сложить дважды два. Вряд ли Хон Джису решил просто прогуляться по истфаку в полночь, сказав, что пришел ко мне. Двойки — не его стихия. — Не верю, — отрезает Джонхан. И натыкается на еще один обреченный вздох. Ладно. — Мне написали вчерашнюю дату. Тот же человек. Я поэтому задержался до ночи, ждал, что что-то произойдет. Джонхан прикусывает губу и косит в сторону глаза, задумываясь. — Нам ее тоже подсказали. И мы не знаем кто. Он долго думал, стоит ли раскрывать Минхао и это, но в итоге решил, что это лучший способ расположить к себе такого союзника. Во всем этом разговоре он двигается наощупь, пытаясь предугадать, какие из его слов и действий одобрили бы и поддержали друзья. Рациональность, пришедшая на смену мгновенному порыву. — Вчера было большое судебное заседание, и очень многих силовиков из охраны… — Да, — перебивает Джонхан, — это мы уже тоже поняли. Кто-то, кто дает нам подсказки, много знает, но не может вмешаться сам? — выходит то ли вопрос, то ли убеждение. Минхао лишь пожимает плечами. — Мне нужно подумать обо всем об этом, ладно? — говорит он, не скрывая за витиеватыми словами искреннюю запутанность и неопределенность. — Я пока совершенно не понимаю, что делать. Мы просто аспиранты... И Джису вообще-то помогать он не планировал, просто что-то внутри противилось тому, чтобы сказать правду, и отдать его на растерзание многоуровневой судебной системы. Он даже не понимает, верно ли поступил. На чьей он стороне. Почему раскрывает свои секреты сейчас давнему врагу, и идет против того, что еще совсем недавно любил и чему доверял всем сердцем. Джонхан все это улавливает. Он кивает и поднимается с места, неуклюже махнув рукой. — Приходи, когда будешь готов. И Минхао, — заставляет снова обратить на себя чуть было не отъехавшее внимание. — Спасибо, — улыбается он грустно, уже стоя в дверях. — Если захочется сломать кому-нибудь руки… — складывает пальцы на манер телефона, прикладывает к уху, и исчезает. *** У Джису есть десять горящих разноцветных ламп на полу, одна обычная на рабочем столе, три книги для изучения и личная катастрофа в паническом отходняке. Поэтому он состоит из слов «любознательность», «тоска» и «апокалипсис», очень плохо сочетающихся друг с другом. Это противоречие неприятно зудит внутри. Он прочесывает пальцами непослушные волосы, наливает новую кружку с чаем и возвращается за доверенный ему кусочек работы. Пальцы, замотанные пластырем для удобности стрельбы, скользят по страницам. Мингю удалось достать несколько Южных книг по истории, и они разделили их между собой, чтобы после сопоставить данные. Вся проблема была в том, что история, написанная на Юге, Севере и Западе, не совпадала. Книги Минхао словно описывали одни и те же события что и те, что достались Джошуа сейчас от Ли Гибэк (это красочно написанное имя автора играло цветами на яркой южной обложке, будто и историю там собирались продавать как детскую конфету, жвачку или газировку), но плохое и хорошее менялось местами. Герои и преступники перемешивались между собой. И там, и там была приведена отличная доказательная база. От этого голова ехала кругом. Джошуа всегда думал, что работа историка заключается в том, чтобы рассказывать людям про произошедшие в прошлом события, и как же сложно было столкнуться с тем, что вариантов этих событий и их трактовок оказались — миллионы. Это ему еще повезло. Отец давным-давно рассказал им с Джонханом о том, что так может быть. Наверное, это всего лишь дело удачи. Что-то, о чем Минхао рассказать было некому, а взять эту информацию в мире, где запрещены почти все иностранные исследования, было неоткуда. Джошуа аккуратно подчеркивает карандашом основные моменты и перепечатывает в ноутбук собственные мысли, чтобы потом структурировать их, разобраться и как-то передать друзьям. «Противостояние государств Пэкче, Когурё и Силла» «Развал союза Пэкче и Силла» «Войны Когурё с китайской империей Суй» Как назло, ему еще и достался ужасно сложный и древний период. Желание разобраться в потоке новой информации и привести ее хоть в какой-то порядок соревнуется с нарастающим возбуждением и желанием поскорее докопаться до правды. Только вот теперь Джошуа уже вообще сомневается, что правда существует. Когда он утыкается лбом в толстый том истории, написанной на Юге, пытаясь диффузировать, чтобы не нужно было больше это читать, раздается звонок в дверь. Настороженно подходя к двери в попытке стереть красный след от корешка книги на лбу, Джису удивленно открывает дверь. — Мы решили, — настойчиво говорит Мингю, улыбаясь, — что революция революцией, а ужин по расписанию. — И аж ко мне приехали? — Джошуа растерянно рассматривает друзей на своем пороге. — Так ты трубку не берешь! — возмущается Хоши. — Мы уже испугались, что история тебя поглотила. — А. Блин, — Джошуа тянется в карман и достает оттуда телефон, который он, чтобы не отвлекал, поставил на беззвучный. — Хорошо, что Хоши знает, где ты живешь. Так бы и умер тут от голода в погоне за знаниями. Вообще-то, конечно, знает тут не только Хоши. — Может я спал, — Джису пытается отшутиться и срывается на смех, потому что Мингю неоднозначно косится на след от книги на его лбу. — Пытался с ней драться? — Проиграл, — парирует он тут же в ответ. — Мы тут пиццу по дороге купили. Если нельзя к тебе, можем в парк пойти, только давай с нами… Джошуа только продолжает улыбаться, шире раскрывая дверь и пропуская всех внутрь. — У меня, правда, места мало. — Ваааа, красиво как, — совершенно его игнорируя, Мингю разувается за секунду и подлетает к разноцветным лампам. — Аккуратно, они горячие, — Джошуа пытается успеть предостеречь, но даже не оборачивается в ту сторону, пока последним в его квартиру не заходит Джонхан, протягивая хозяину большой тяжелый пакет с бутылками газировки. Хоши с Джуном уже раскладывают на полу ставшие ему привычными подушки и коробки с разными видами пицц. На Джонхане теплая толстовка, несмотря на то, что все остальные в одних футболках. Опухоль вокруг синяка уже немного спала, и нос снова начал приобретать свои острые очертания. Джошуа, опираясь на стену и складывая руки на груди, жадным вниманием поглощает каждое движение, пока неловкие пальцы пытаются справиться со шнурками на голубых кедах. — Это тебе не примеры решать, да? — улыбаясь, говорит он. Джонхан наконец справляется с обувью, подходит к нему и иронично кривит лицо в злорадной и колкой ответной улыбке. — В десятку, — прищуривается он, забирая обратно из чужих рук пакет с газировкой. Возвращает в самой тонкой форме подкол про вынужденные выборы. Джошуа поджимает все еще улыбающиеся губы, сверля взглядом отвернувшуюся от него белую макушку. Любить Джонхана с его вздорным характером, взвинченными жестами, обидными шутками — стало единственным научным историческим тезисом, не требующим доказательств. Тем, в чем сошлись бы все исследователи на свете. Основой, на которой можно дальше строить все свои контраргументации и теоретические базы. — Блин, — от улетевших мыслей и аналогий его отвлекает звонкий голос Хоши. — Они не положили грибы в одну из пицц… — Подашь на них икс? — Иск, Джун. Первым начинается смеяться Джонхан. А последним — Джунхви, до которого наконец доходит, какую околесицу он сказал и в какую игру слов превратил простую шутку. Смех освещает комнату круче европейских ламп. У Джошуа есть трое не отчаявшихся друзей на полу, одна белая макушка, крутящаяся по-хозяйски на его кухне, и личная катастрофа в паническом отходняке. Поэтому он состоит из слов «благодарность», «боль» и «надежда», херово сочетающихся друг с другом, но определенно придающих жизни палитру смыслов. Наверное, именно в них Джонхан так мечтает раскрасить ненавистные стены.