Feed my Feeldom rhythm

— Сможете ли вы отказаться от семьи, друзей и места жительства ради выполнения задания? — Да. — Готовы ли вы радикально изменить свою жизнь ради получения высокой должности в полиции? — Да. — Готовы ли вы пожертвовать человеческой жизнью ради спасения государства и уничтожения врага, если таковым будет приказ? — Да. — Почему вы выбрали полицию? Вы склонны к жестокости? — Нет. Я хочу служить спокойствию людей. — Честь или долг? — Долг. — Вы готовы взять на себя ответственность за других людей во время выполнения задания? — Да. — Любовь или карьера? Сынчоль на тесте улыбается с горящими глазами. Сынчоль-сейчас улыбается грустно и ни на что не надеясь. Перед взглядом возникает высеченный на закрытых веках образ. — Карьера. Отравляющая жидкость постепенно отступает от мозга и растворяется в быстром потоке крови. — Ваше полное имя Чхве Сынчоль? — Так точно. — Мы закончили. Можете идти. Единственная логическая ошибка и неопределенность в голове Сынчоля была в том, что раньше он действительно думал, будто ответы на все эти вопросы честные. *** — У них какая-то химия? — Джун дожевывает кусок своей пиццы. Сидит на полу, оперевшись спиной на заправленную постель, и только сейчас обращает внимание на кухонный концерт, который уже полчаса как наблюдают Хоши и Мингю, вооружившись чипсами вместо попкорна. — Таблица Менделеева, — отвечает Мингю, не отрывая заинтересованного взгляда от источника заглушающего его слова звука. — Надеюсь, эта война-таки приведет нас к ужину. — Джонхан, съебись с моей кухни!!! — Смотри, он похож на человечка, — Джонхан, хихикая в кулак, показывает Джису половинку лука, к которой приделал глаза и рот из пригоревшего красного перца. Джошуа закатывает глаза с жалобным стоном. — Я просил тебя потушить овощи, а не устроить с ними кукольный театр. — Ты зануда. — А ты дурак. — Вот смотрите, — Мингю поправляет невидимые очки, отправляет в рот очередную сырную чипсину и протягивает руки в сторону кухни, словно что-то демонстрируя, — реакция обмена. — Сам идиот. Джошуа в ответ злостно, но совсем не сильно, толкает бедром. Этого хватает, чтобы Джонхан улетел к холодильнику, и можно было занять его стратегическую позицию перед разделочной доской. — О, реакция замещения, — комментирует Мингю. — Смотри, — обречено вздыхая, Джошуа тычет ножом в валяющиеся в хаотичном порядке овощи. — Для кимчичиге лук можно нарезать ломтиками, а тофу лучше всего кубиками. Так будет лучше чувствоваться вкус. Джонхан, поворачиваясь к друзьям и кривляясь, пародирует сосредоточенного на тофу Джису. — Реакция разложения, — кивает Мингю с максимально серьезным научным видом, пытаясь не рассмеяться. — Ладно, дай, я попробую. Джонхан возвращается к доске, хотя двигаться и снова доверять ему сокровенное у Джису в планах явно нет. Оба полностью игнорируют присутствие других людей в очевидной близости. Когда Джонхан берет в руки нож, чужая рука сразу же накрывает его собственную и придает нужное направление неловким движениям. — Смотри, — повторяет Джошуа. Он медленно, стоя позади и управляя чужой рукой как своей, справляется с капризными ингредиентами, комментируя по дороге как лучше с ними обращаться. Джонхан успокаивается и полностью поддается контролирующим его движением, слушает внимательно каждое слово. Горячее дыхание шевелит волосы на загривке, отвлекая от попыток разыграть комедию. — Реакция соединения, — Мингю щелкает пальцами, доказывая свою гениальную теорию. С заключением мирного договора на кухне — в квартире становится тихо. Джошуа двигается аккуратно и даже боязливо, укладывает свободную ладонь на чужую талию. — Теперь понятнее? Дорежешь? А то у меня сейчас бульон выкипит. Джонхан от этого прикосновения становится тише молчания. Дыхание немного сбивается и приходится вообще перестать дышать, чтобы этого не показать. Он думает о том, что чувство, которое его обволакивает, и так слишком сильное. Его и так чересчур много для того, чтобы поехать крышей от одного только касания. Но оно же, помноженное на ностальгию, совершенно вырывает почву из-под ног и оставляет задыхаться в вакууме, словно воздух весь выкачали, схлопнули до размеров двух тел и дали только одно воспоминание о чувствах, помноженное на чувство из здесь и сейчас. Непрерывное колесо сансары без доступа к нирване, иронично играющей в голове. Все это навсегда должно было остаться прошлым. Но упрямый Хон Джису, как обычно, забыл спросить у судьбы про ее планы. — Может, пригласишь их к себе на пару, чтобы читать наглядные лекции? — предлагает Хоши, не скрывая улыбки. — Я биолог, а не химик, — Мингю нужна еще минута, чтобы исподтишка пронаблюдать смущение и замирание лучшего друга от простого прикосновения. — Но вообще ладно, да, подходит. — Тут, по-моему, любые теории бессильны. Все ушло в практику. — Ниче не понял, — Джун наконец заканчивает со своей пиццей и тянется к салфеткам. Хоши по-доброму усмехается. Он двигает к себе ноутбук хозяина квартиры, валяющийся на кровати, и вводит пароль, который уже успел выучить. — Я включу музыку? Джошуа мычит утвердительно, сидя на корточках и внимательно рассматривая что-то в холодильнике. К верхнему свету он не прикасался уже несколько месяцев. Все включенные европейские лампы бегают разноцветными бликами по однотонным стенам, потолку и одежде находящихся в его квартире друзей. Хрупкое спокойствие накрывает с первыми нотами доносящейся из динамиков запрещенки. Доставая последние ингредиенты, Джошуа подпевает The man who sold the world. Поднимает голову и смотрит на тонкий профиль Джонхана. В его белых волосах путается и застревает желтый огонек стоящей за ним лампы. Блик, похожий на те самые солнечные зайчики из беззаботного детства, бегающие по стенам ранним утром, которые всегда куда-то навечно исчезают вместе с взрослением. Что ни делай, оттолкнуть не получается. Как же бесит, что Джонхан никогда никого не спрашивает. Становится очень интересно, существует ли антоним к термину «отбросило взрывной волной»? И существует ли в физике понятие притяжения разорванного на части единого целого. — Вкусно? — тихо спрашивает Джису, так, что слышно только им двоим, когда Джонхан подносит ко рту и дует на получившееся рагу в зачерпнутой ложке. — В рецепте написано две столовые ложки. Без горки. На два литра воды… Почему тогда не соленое? Джошуа улыбается, подходит снова и на глаз сыпет в получившееся кимчичиге еще одну горстку соли, перегибаясь через чужое плечо. Запах геля для душа ударяет в нос вместе с паром от уютно шкварчащей кастрюли. — Ну там же написано было… В ответ — только обреченное цоканье. — Тут же все на ощущениях. Опять поверил алгебру гармонией. Джонхан замирает. А Джошуа чуть рукой не закрывает рот, превращается в слова «правда» и «зря». Фраза откуда-то из подсознания. Вырвавшаяся привычка. Джонхан — алгебра, Джису — все возможные вариации музыкальных нот. Они постоянно использовали это расхожее выражение, так сильно им подходящее, чтобы объяснить что-то, что один из них никак не мог понять. Джошуа использовал это даже тогда, когда хотел своей гармонией решить всю высшую математику в чужой голове. И только так у него получалось. — Я еще никогда не делал ничего лучше, чем это, — тихо бормочет Джонхан, имея в виду то ли необычный метод своего анализа, то ли кулинарный шедевр, и отходит тут же, оставляя Джошуа одного заканчивать с последними штрихами ужина. Математические формулы геометрическими узорами превращаются в ноты. * Когда счетчик потухших окон в соседнем доме выигрывает у горящих, чимчичиге шипит в каждой тарелке, и блики ламп окончательно подстраиваются под играющую музыку, Джун тяжело вздыхает, стоя обезоружено посреди комнаты. Он вскидывает руками и со злостью косится на Мингю. В прошлом раунде Сунену пришлось показывать жестами загаданные Джонханом логарифмы, но это уже вообще выходит за все рамки. — Я не знаю, как это объяснить… — Попробуй! — Да как? — Мингю, что ты там загадал? — «Заговор равных»??? — Хоши смотрит в протянутый ему Джуном листочек и непонимающе хлопает глазами. — С ума сошел? Я загадал Джису пароход… — О боже, — наигранно пугается Джонхан, обращаясь к лучшему другу, — покажи на Хоши, где тебя Минхао трогал. Мингю на все это представление закрывает руками уши и отправляет глаза к потолку. Никогда еще игра в крокодила не оборачивалась таким фиаско. — А это вообще что? Джошуа иногда кажется, что в этом весь смысл и причина существования Джуна — задавать глупые вопросы для разжевывания лора. — Ну в смысле, я же вам рассказывал! — хнычет Мингю, забывая, что скорее всего интереснее его рассказа в лесу была пролетевшая мимо бабочка, черничная газировка и все остальное, кроме его рассказа, в придачу. — Движение за равенство во Франции. Конец восемнадцатого века. Период термидорианской реакции. Помните, я рассказывал вам про Гракха Бабёфа и его тайную повстанческую директорию? Он написал «Манифест равенства». Они с последователями выступали за отмену частной собственности и планировали свергнуть правящую Директорию и хотели применить конституцию первого года, написанную в тысяча семьсот… Он замолкает, закрывает глаза и считает до десяти, когда, не сговариваясь, все четверо падают друг другу на плечи, делая вид, что уснули. — Я вас ненавижу. — Ладно, — Джонхан мастерски отыгрывает будто спросонья трет глаза, поднимаясь с плеча Хоши. — Что люблю во всех этих революционных движах, у них всегда есть кодовое слово для начала восстания. Нам тоже надо. — Джонхан… — начинает было Мингю, но машет рукой. — Ай, забей. Как будто бы Джонхану нужно какое-то особое указание для того, чтобы на что-то забить. — Конфигурация! — выкрикивает Джунхви. — Конфронтация, ты имел в виду? — Ой, — осекается китаец. — Наверное. Я где-то услышал, звучало прикольно. — Такое знаете, говоришь это слово и бам, движуха начинается, — Джонхан иллюстрирует сказанное жестами, совершенно игнорируя укоризненный взгляд. Джошуа на все это только улыбается, вслушиваясь в очередные препирания. Он думает о том, что если бы изобрели вечный двигатель, суть его бы точно была в бесконечном энтузиазме споров Мингю с Джонханом. Они бы сидели внутри большой коробки и оскорбляли друг друга вместо того, чтобы вечность крутить педали. И им хорошо, и прорыв в истории человечества. Хоши вызывается помочь, чтобы быстрее убрать тарелки и вымыть посуду. Они возятся вдвоем на кухне молча, каждый погруженный в свои мысли, пока у Джошуа не пересиливает желание тихо поинтересоваться: — Какая песня играет? Сунен задумывается. Он вытирает руки о кухонное полотенце и поворачивается к другу, руками опираясь на серую столешницу, косплеющую мрамор. Джун не обращает на них никакого внимания, выступая живым щитом между Джонханом и Мингю, потому что те уже машут руками в сторону друг друга, агрессивно пытаясь договориться о значении и верном произношении слова «конфронтация». — Как думаешь, что-то скандинавское подходит? — Fejd? Хоши тут же воодушевленно кивает. — Точно! Только вот у них получается так хорошо передать эту вдохновленную неопределенность, да? — Джису в ответ присвистывает от высокопарности слога. — Не знаю просто, как еще сказать, — Хоши с грустной улыбкой кидает взгляд на пытающегося добраться до Мингю через живое препятствие Джонхана. Резко осекается и опускает глаза от собственных мыслей. — Почему мы родились здесь? Все же могло быть по-другому. Такой вопрос в их реальности никогда не бывает внезапным, и у Джошуа есть подготовленный ответ. — Ну конечно, — он убирает на место успевшие подсохнуть тарелки, стряхивая с них оставшиеся капли воды. — А еще могли не родиться вовсе. Родиться на Севере. Умереть от упавшего на голову кирпича. Меня или тебя могли бы убить завистливые сокомандники. Джун вот, не заметив, провалился бы в какой-нибудь колодец. Мингю нарвался бы на бандитов в попытке докопаться до чего-нибудь опасного и интересненького. — Вот этого бы кто-нибудь придушил, — задумчиво продолжает мысль Сунён, кивая на Джонхана. — Исходные данные рождения, как и почти все последующее, — тупейшая череда случайностей, — Джошуа говорит почти безэмоционально, смотря на то, как Мингю подкрадывается сзади, делая вид, что отходил за газировкой, и влепляет Джонхану подзатыльник. А потом пихает заботливо стакан с газировкой в его руки. Из всех бутылок здесь — только одна с лимонной колой, и от пытливого взгляда Джису не ускользнуло то, как пристально Мингю следил весь вечер за тем, чтобы она досталась его лучшему другу. — Мне кажется, наша задача – выжать из этих исходных данных максимум, нет? — Просто очень обидно, что твой максимум, — это чьи-то исходные данные. Джошуа сжимает чужое плечо. — Это неправда. Ты — и есть свой собственный максимум. Нужно просто доказать это самому себе. Хоши не успевает даже улыбнуться, не то чтобы отреагировать словами. Посмотрев, как угрожающе нависла над полуночью стрелка часов, Мингю подрывается с места. — Блин, у меня еще завтра защита у бакалавров. Я Джуна отвезу, сам же его дернул. — Езжайте, разберемся, — кивает Хоши. Когда за ними закрывается дверь, он поворачивается к пытающемуся прибраться на столе Джонхану. Тот настолько витает в своих мыслях, что два раза сбивает на пол пустую бутылку, прежде чем победить в этой схватке и отправить ее в мусорный пакет. — Нам в разные стороны… — начинает Сунен, даже не надеясь, что его сейчас услышат. — Не парься, я поймаю такси, — вопреки ожиданиям, связь с реальностью все еще потеряна не до конца. — Я вас провожу, — Джошуа накидывает джинсовку и, не слушая отказы, всучивает Сунену одну из своих толстовок. Он достает из рюкзака ключи и выпускает друзей из квартиры, оставляя внутри гореть две самые высокие лампы, свет от которых падает на так и оставшуюся раскрытой книгу по истории Кореи. На улице промозгло и свежо. Едва моросящий дождь заставляет сильнее кутаться в одежду. Стоя перед мотоциклом Хоши в своем дворе, Джошуа нечаянно вскидывает голову наверх и завороженно останавливается на летящих с бешеной скоростью облаках. Подгоняемые ветром, кажущиеся темно-фиолетовыми из-за цветов ночи, они формируются на глазах причудливыми фигурами и узорами, и скрываются, так и не раскрывая свою истинную сущность, за ломанными горизонтами несуразных домов бедного района. Хоши обнимает их по очереди, говорит дежурное «до завтра» и переключает ловким движением ноги нужную скорость, чтобы тут же вылететь на пустой проспект, ведущий в западные районы. Джонхану на восток. Это Джошуа уже успел выцепить из его немногочисленных упоминаний о себе и своей жизни в общих разговорах. Но он не шевелится, кутаясь в ярко-голубую толстовку, которая кажется еще более глубокого цвета из-за слабого и теплого освещения уличных фонарей. Белые волосы сами отыгрывают роль солнечных зайчиков из детства, обрамляют бледное лицо, оттеняющее синяком цвет одежды. Когда-то солнечные зайчики символизировали юношество и беззаботность, сейчас — нервозность и отчаянность. И все еще невероятную тонкую красоту, даже посреди глубокой ночи олицетворяющую частичку солнца. Джошуа даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но, не найдя слов, закрывает его обратно, и они оба молча плетутся в сторону проспекта, соединяющего их соседние районы. От рук Джонхана видны только пальцы, которыми он тянет теплые рукава толстовки, чтобы согреться. Звуки их шагов резонируют с тишиной спящего города. Джошуа понятия не имеет, какой смысл в словах, когда нельзя взять все существующие на свете словари и проложить ими для Джонхана красную дорожку к себе. Что ни скажи, если упустишь хоть одно слово в мире, будет уже недостаточно. Джонхан состоит из всех синонимов и антонимов одновременно, константы противоречивости, хаотичных переменных, пока Джису продолжает пополнять словарный запас, из которого только планирует состоять. Хочется попробовать побыть всеми буквами во всех алфавитах мира, хотя бы для него. В воздухе не летают вопросы, неопределенность или недосказанность. Только грусть, отчаяние и тоска. Трепет долгожданной, ностальгической и болезненной, но до боли родной и знакомой близости. Джонхан устало перебирает ногами, иногда прикрывая глаза, чтобы вдохнуть подаренную им случайностью спокойную интимность на глазах всего города, но когда они доходят до детской площадки, кажущейся ужасающе хмурой в ночной тишине, он срывается с места и шлепает кедами по влажной от росе траве, чтобы дойти до домика, для роста взрослого человека напоминающего трибуну. Снова какая-то идея, выцепленная из всеобщего хаоса мыслей. Его высокий и обволакивающе мягкий, но при этом громкий и четкий голос простреливает тишину навылет. — Искусство побеждать в поражениях! — Тшш, — Джошуа удивленно прикладывает палец к губам и подходит ближе к домику, раскрашенному уже облезлыми желтым и красным красками. — Решил поиграть в Боливара? — Ты помнишь цитату! Джонхан радостно складывает руки в замок перед собой и чуть наклоняется, перегибаясь через стену детского домика, пока Джошуа в очередной раз напоминает себе что «помню» стало главным смыслом его существования. У них была тетрадь. Сборник всего, о чем рассказывал им по вечерам его отец. Записи с самой интересной информацией, которую они поклялись никогда не забывать. И старались зафиксировать, потому что потом ее будет неоткуда взять. Не забывать, что существует Греция, Колизей в Риме, горы в Боливии, Голливуд, Африканские пустыни и Сибирские зимы. Леса Юго-восточной Азии, Мадагаскар, Бермудский треугольник, Эйфелева башня, концерты музыкальных групп, фестивали, полеты на самолетах, экспедиции в космос. Не забывать, что мир вокруг существует и живет. Тот самый мир, который замирает в этой секунде. Джошуа подходит ближе. В черных зрачках Джонхана горят яркие отражения дворовых фонарей. И они лишь вступают в симфонию со вспышками, которые никогда не исчезают из глубины его уставшего взгляда. — Конечно, я помню. Джису, забываясь, протягивает руку вперед, но Джонхан уворачивается, делая оборот, и перепрыгивает ограждение домика с другой стороны, чтобы добраться до большой конструкции из горок и лабиринтов. Он цепляется рукой за канат, подставляя лицо редким каплям дождя. — Дальше всего заходит тот, кто не знает куда идти, — Джошуа, как завороженный, следует за ним и снова пытается схватить за руку, но Джонхан игриво соскальзывает с каната и оказывается на лестнице. — Чье? — Кромвеля. Огоньки в глазах загораются еще сильнее. — Революция — это смысл исторического момента! Джошуа поднимает голову наверх, даже не пытаясь скрыть завораживающего восхищения. Джонхан в таком состоянии всегда гордо вздергивает точеный подбородок и победно улыбается, и в его руки хочется капитулировать всеми воюющими государствами. — Кастро. Джису подается резко вперед, но Джонхан угадывает и эту тактику, почти одним движением взбирается наверх, и, пытаясь поймать шаткое равновесие, оказывается на деревянном мостике из редких балок, соединяющем две горки. Показывает язык, снова смеясь своим забавным издевательским смехом. — Сложнее поддерживать баланс свободы, чем нести вес тирании, — он театрально прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и откидывается немного назад. — Ты сейчас весь двор разбудишь, — Джошуа предупредительно шикает и тут же резко дергается, потому что Джонхан поскальзывается и садится на одну из хлипких деревяшек, а до его ног становится возможно дотянуться. Непростительный просчет. — Блин, аккуратнее. — Когда тирания становится законом, бунт — это право! — Да тихо ты, дурак. — Я вообще-то почти доктор математических наук, а ты меня вечно тупым называешь. Ай! Джонхан чуть не взвизгивает, когда его с силой дергают за ногу вниз. Сам не понимает как оказывается на земле через смягчившие падение ласковые руки. Сзади — пластмасса горки, спереди — живое горячее тело Джису, прижимающееся к нему и не отпускающее руку. Джонхану кажется, что даже бегущие куда-то облака замирают, боясь спугнуть момент. Джошуа думает о том, что снаружи нет никакой свободы, потому что вся она бежит по венам, к которым он может сейчас прикасаться, легко сжимая тонкое запястье. Боль непростительной обиды накладывается на счастье долгожданной близости. Самый главный признак химической реакции — яркое свечение и выделение или поглощение тепла. Обмен теплом. Джонхан дрожит не из-за холода, но продолжает свои попытки сохранить невозмутимое спокойствие и игривость. Джошуа понимает наконец, что он влюбился в музыку, может, только потому что в его голове она всегда играла при одном только взгляде на Джонхана. Глаза напротив него хитро прищуриваются. — Городу нужно повиноваться, пока он не ошибется, — отвлекая очередной цитатой, Джонхан пытается снова вырваться, но переоценивает свои силы и успевает только развернуться, оказываясь в кольце рук, обнимающих его сзади. — Ну все, — смеясь, Джошуа тянет на самую нелюбимую Джонханом качелю, силой затаскивает брыкающееся легкое тело на крутящийся барабан, пропуская мимо ушей звонкий смех, крики и мольбы о пощаде. — Нет, прекрати, не надо, я заткнусь. Эй! Джошуа!! Давай договоримся. Переговоры! Джису отталкивается несколько раз с силой от земли и запрыгивает на качелю, заставляя ее разогнаться еще сильнее. Пытается не смеяться и сохранять полную серьезность своей мести, прекрасно помня, как делал так много раз в прошлом. — Ты играешь не по правилам! — Джонхан вцепляется руками в металлический поручень, тяга становится настолько сильной, что пальцы начинают соскальзывать со скользкой поверхности. Звонкий смех Джонхана разносится на всю неосвещенную улицу, настолько громко, что приходится ладонью зажать ему рот. Джошуа снова завидно, он никогда не умел так смеяться. Джонхан чуть не улетает, срываясь, но его вовремя находят сильные руки. Джису смотрит и смотрит и смотрит в игриво злые глаза, пока мир вокруг крутится калейдоскопом. Белая челка, развиваясь, бьется об лицо. Облака и фонарики закручиваются вместе в визуальный калейдоскоп окружающего мира, и только глаза напротив неподвижные и замеревшие в ожидании. Совершенно непонятно, как это возможно, но рядом с Джонханом снова и снова и снова, каждый раз, заново становишься ребенком. Возбужденным, обостренным подростком, который верит в себя, в свои силы и эфемерную справедливость. Джису щурится, когда Джонхан вцепляется в его куртку. Теперь он вообще не держится сам, отдавая свое легкое тело в чужие руки. Приходится изо всех сил сжимать металлический поручень и также крепко держать талию другой рукой в осознании этой ответственности, которую тебе доверили. Лишь бы не потерять снова. Джису больше всего на свете любил то, как в Джонхане магическим образом сочетается аналитический спокойный ум, детская озорливость и юношеское пытливое любопытство. Он вздрагивает. Потому что, прикрыв глаза, Джонхан окончательно успокаивается, принимает свою участь и отпускает джинсовку. Запрокидывает голову, поддаваясь бьющему в лицо ветру, и полностью отдает за себя ответственность. Раскидывает руки в стороны, пока Джису изо всех сил сжимает его талию. Взгляду открывается изящная шея, в которую хочется вцепиться губами. Наконец дергает на себя, заставляя посмотреть в глаза. Мир вокруг кружится водоворотом, воронкой, а единственные ориентир в этом хаосе - карие блестящие глаза и мягкие губы. — Я увидел. Нашу тетрадь на твоей полке, — совсем тихо говорит Джонхан под аккомпанемент свистящего в ушах воздуха. Он вкладывает во взгляд десять лет голода. А Джису вкладывает свои десять в поцелуй. Четкое ощущение, что воздух давно сделали валютой и заменили на имя. Ни с чем кроме кислородного голодания это непреодолимое, нестерпимое желание целовать больше не сравнимо. Джонхан с тихим стоном выдыхает в чужие губы и снова цепляется за джинсовую ткань, чтобы иметь хоть какую-то точку опоры в поехавшем кругами хаосе. Проскальзывает ладонями под куртку, чтобы прижаться ближе. Обнимать Джошуа — словно вернуться домой. Состояние войны со всем миром в острой фазе, и только он один — личное перемирие. Даже с самим с собой смириться получается только через него. Джонхан сразу раскрывает губы в ответ. Еще какое-то время Джису видит его ресницы, пытаясь удержать равновесие за них обоих. Поверхностно прикасается к губам в попытках справиться с нахлынувшими как цунами эмоциями. Мир — калейдоскоп, крутится, крутится, крутится, вместе с головой. А глазок и фильтр тут всего лишь один. Качеля начинает понемногу останавливаться, так, что становится возможно удержать обоих одной рукой. Второй Джошуа тут же зарывается в белые волосы и чуть наклоняет голову, чтобы шире раскрыть мягкие губы своими. Джонхан знает как его сейчас поцелуют. Знает, как Джису повернет голову и какую губу нежно прикусит первой. Плакать некогда, еще успеется, сейчас нужно взять всё от этого прикосновения, до которого довели все истасканные нервы и колючие искренности. Широкая смуглая ладонь ложится на бледную впалую щеку. С закрытыми глазами, пока не остановится круговорот вокруг, Джошуа прижимается к губам. Пытается оторваться, но срывается снова и снова, крепко держа за талию и гладя большим пальцем скулу. Когда вращение прекращается, Джонхан отстраняется сам, спускается с качели, но ловит такую карусель мира вокруг, что неуклюже падает на колени. Смеется, пытаясь нащупать твердый ориентир, и смеется еще громче, когда Джису мягко опускает его спиной на землю и нависает сверху. — Да подожди ты, сейчас перестанет кружиться. Почему-то все вокруг плывет, а его хитрые глаза все еще в фокусе. Джонхан подается водовороту, когда пальцы зарываются в его волосы, и губы снова накрывают губы. Медленно, растянуто, нежно и трепетно, почти лениво Джошуа губами трется о его губы, пока центрифуга пространства не приходит в себя. Он мягко тянет за руку, помогая, наконец, встать. — Пойдем, — хочется добавить «домой», но впереди путь до проспекта, на котором можно поймать такси на восток. Джонхан, все еще пошатываясь, цепляется за его руку. Он чувствует как распухли и покраснели губы даже от такого неглубокого сорвавшегося поцелуя, хватается за запястье с плетеными браслетами как за ответ на все самые сложные вопросы. Сейчас он подержится еще пару минут, за которые точно-точно наберется смелости оторваться, махнуть рукой перед желтой машиной такси, назвать нужный адрес, и, оставаясь в холодном одиночестве, снова смириться с мыслью «как же жаль, что мы все это навсегда потеряли».