Feed my Feeldom rhythm

Ли Чан считает себя синонимом слова ритм. Даже когда ничего не играет в наушниках, он протягивает руку для длинной иглы плавной волной и заигрывающе улыбается молодой медсестре. Он всегда спасается тем, что придумывает жанр происходящему. Ли Чан считает, что в своей голове всегда можно сгенерировать мир, в котором разрешено всё и ничего не страшно. Отравляющая жидкость расплывается по венам, танцуя и делая пируэты перед тем, как добраться до мозга. В своей голове Ли Чан использует псевдоним не только для публикаций разносторонних исследований, но и как главный идеолог перемен. Ему всего лишь двадцать пять. И уже целых двадцать пять. Он видит все фантазии под любимые песни. У него в глазах такие огни, что не снилось французским революциям. Он стоит на крыше невысокого здания в центре, улыбается поддерживающей его толпе и взмахивает факелом с синим дымом. Под крики собравшихся людей все его друзья взмахивают своими факелами, сигнализируя о начале времени, когда все изменится. Воздух становится разноцветным. Мингю спрыгивает с невысокого крыльца и протягивает руку спустившемуся Чану. Где-то сзади любимые люди, а впереди — только возможности. Спускаясь к толпе, которая расступается, Чан хлопает в ладоши и театрально поворачивается на одной пятке. К нему присоединяется Хоши, который щелкает пальцами, ловя ритм. Можно плавно качаться в такт мелодии и поднимать руки, чтобы двигаться в каждый аккорд. Толпа обязательно подхватит их инициативу и понесется одним танцем к голубому дому, в котором сорвет каждую фотографию Президента Со с каждой стены. Хочется петь. Кричать и танцевать. Начавшийся дождь смазывает краски факелов и заставляет подставлять лицо мелодии бьющих капель. Выходящие встречать их силовики, освобождено улыбаясь, разбивают оружие, уничтожая собственные баррикады. От них разлетаются разноцветные пятна. В фантазиях Ли Чана никто никогда не слушается глупых приказов. Революции совершаются танцами, олицетворяющими свободу. Ли Чан считал бы себя самым неподходящим человеком во всей Западной Корее, если бы не два «но»: 1. Он считал себя гражданином только страны своих фантазий; 2. Он — идеально подходил любой системе, которую требовалось сломать. Подстраиваясь под играющую в наушниках запрещенку, Чан отстукивает ногой в автобусе сексуальный ритм. В этом сером мире могут арестовать и за это: за попытку танцевать свободно и раскрепощенно, за попытку быть успешным во всем и сразу, за попытку взорвать свою голову количеством вариантов и возможностей. Не только будущего, но и прошлого. Под быструю латину он представляет как широкая ладонь Ким Мингю ложится на его плечо и ставит между ними знак равно. В своих фантазиях Ли Чан поправляет очки и запрыгивает на парту, изящно проводя пальцем в повороте по воздуху. В своих фантазиях он читает лекции в свободной стране, рассказывая про то, как все взаимосвязано: биология и математика, литература и физика, химия и история. Как все об одном и том же, если оно — правда. Снимает очки и откидывает их в сторону. Рассказывает, сколько в мире всего и что у каждого есть настоящий выбор. И у каждого есть свой настоящий ритм. Подбегая к аудитории на пятом этаже, он скользит на официальных туфлях и в гротеской позе проезжает мимо кабинета, подмигивая друзьям. Они идут за ним, повторяя движения. Даже коридор университета приобретает свой ритм. Блондин у стены закатывает глаза с наигранной иронией, складывает руки на груди, но стоящий рядом парень щелкает пальцами в спортивных пластырях и танцует вокруг него, провоцируя искреннюю улыбку. Хватает за руки и наконец заставляет повторять за собой. Вокруг них разбрызгиваются краски, и они не видят никого кроме друг друга. Сидящий на подоконнике историк недовольно вздыхает и цокает языком, даже этим создавая музыку. Подтанцовывающий к нему Чан подмигивает и заставляет зашевелиться. Словно вышедший из китайских сказок, Минхао сменяет положение ног и кладет правую на левую. И снова левую на правую. И снова наоборот. Начинает понемногу раскачиваться под играющую песню. А потом спрыгивает с подоконника и взмахивает серебристым хаори, от которого разлетаются блестки. К нему подбегает светловолосый Джун и прямо перед его лицом, с горящими глазами, подбрасывает вверх огромную стопку упорядоченных документов, смеется громко и открыто. Он повторяет все изящные движения историка с присущей ему топорностью, поскальзываясь на больше не нужных в свободной стране досье. Его ловят за локоть. Только у Минхао получается смеяться осуждающе. Ким Мингю. Стоит, оперевшись спиной на дверной косяк и сжимает губы, чтобы не улыбаться. Его всегда выдают счастливые глаза. Ли Чан подтанцовывает к нему в последнюю очередь. Смотрит в глаза снизу вверх из-за своего роста, но чувствует себя впервые выше и сильнее. Он сможет его защитить. Тем, у кого есть свой ритм, ничего не страшно. А ритм Мингю Чан чувствует лучше своего. Он знает, что Мингю нельзя сдаваться. Он сливает их ритмы в одну х2 мелодию, колотящуюся битами сердца. Потом расскажет, что думает о глупой прическе, неправильных выводах в статье и дурацких штанах, сейчас он только зазывает во всеобщий танец, чтобы доказать, что его слушают. Кто-то знает благодаря ему, что такое «заговор равных» и в каком там году воевали розы. Мингю по всем законам физики должен быть неуклюжим, но Чан никогда еще не танцевал ни с кем так подходящим ему. Танцуя с Мингю, он смеет мечтать о самом недосягаемом. В его фантазиях сам Бу Сынкван прямо посреди своего шоу встает, показывает фак висящему в его студии портрету Президенту Со и начинает танцевать. К нему обязательно присоединяются генералы. Все, кто разбил свое оружие на разноцветные пятна, которыми Юн Джонхан раскрасит стены университета и наконец обнимет свою любовь. Всегда должен оставаться тот, кто не перестает мечтать. И Чан хочет взять на себя эту самую важную роль в команде. Он всю жизнь готовил резюме к этому собеседованию. Танцевал даже в секунды полного отчаяния. В своих фантазиях Ли Чан готов подобрать ритм каждому. В своих фантазиях он всегда главный герой. В своих фантазиях он — мюзикл. Только у Ли Чана личностный тест разливается по венам мечтами, а не воспоминаниями. Ли Чану всегда было достаточно просто закрыть глаза, представить свою любимую песню и все то, что он любит, чтобы справиться с любой катастрофой. — Тест личности закончен. Можете вытанцовывать из кабинета. *** — Каким он тогда был? — буднично спрашивает Хоши, ранним утром подсаживаясь к другу в саду перед спортивным стадионом посреди большого студенческого городка. Поход в кофейню прервал их разговор, но отступать он не собирается. — Точно таким же как и сейчас, — улыбается Джошуа, принимая стакан с кофе из его рук и откидываясь на спинку лавочки. — Упрямым. И все остальное тоже, — «Свободным, красивым, хитрым, взвинченным, отчаянным, смелым, противным, бескомпромиссным, надоедливым, увлеченным, умным и бесячим». — Помнишь на вкус кофе из Макдональдса? — вдруг спрашивает он, делая глоток из своего стакана. — Ооо! — Хоши почти подскакивает. — Да, мы же заезжали по дороге из Тэгу. Он был не вкусный… — Но сам фа-акт, — с улыбкой тянет Джошуа, размешивая свой, разбавленный молоком кофе из студенческой кофейни. — Тэгу такой классный. Мама потом меня неделю спрашивала, каково там. Оказывается, там остались ее родственники. А вы… — как ни пытайся увести тему, Сунен уже все и так понял, и теперь лезет туда, о чем поговорить очень хочется и очень страшно одновременно. Он становится тише и придвигается чуть ближе. — А вы уже тогда все понимали? Джису выбирает тактику не строить из себя идиота и не переспрашивать, будто не понимает о чем речь. — Мне было без разницы, — грустно отвечает он, рассматривая круги от пластиковой ложечки в своем стакане. — Мы были детьми. Я не думал об этом, вообще ни о чем не думал, если честно. Все происходило само собой и с полной уверенностью в том, что только так и никак иначе должно быть. Мне… — он вдыхает побольше воздуха и переходит на еще более тихий тон. — Мне было плевать в каком качестве, лишь бы он был и был рядом. Хоши кутается в свою толстовку и обнимает стакан спрятанными в рукава пальцами. Он наконец набирается смелости задать самый главный мучающий его вопрос. — Что произошло? Он что-то сделал? — Что-то сделали мы оба. — Я знаю Джонхана, — вдруг прерывает Сунен. В такие моменты он заставляет обратить на себя все внимание, его голос становится четче и увереннее, уходя от своей обычной играющей интонации. — Он, конечно, та еще проблема, но он никогда бы специально не сделал тебе больно. Джису улыбается стакану. — Он буквально при тебе меня так далеко посылал, каких расстояний Джунхви на корейском не знает, стоило мне только появиться с тобой на пороге. — Не тупи, — Хоши закашливается от слишком большого глотка кипятка и смаргивает выступившие от этого слезы. — Он пытался тебя защитить, это и идиоту понятно. Просто это Джонхан и методы у него, конечно, специфические. Но я и тогда видел, как он на тебя смотрит. Все видели. Джису снова находит стакан самым интересным адресатом своей грустной улыбки. — Тогда давай и назовем то, что он сделал, специфическим методом защиты. — А ты подумай, — серьезно говорит Хоши, — я совсем не удивлюсь, если так и было. Он уходит в сторону учебных корпусов, оставляя Джошуа наедине с кофе в стакане и бардаком в голове. * — И давно он так? — интересуется зашедший в аудиторию Хоши. — Уже как полчаса, — вздыхает Джун. — С того момента как пришел от Мингю. Джонхан абсолютно пустыми глазами рассматривает пол и никак не реагирует на появление друга. Белые волосы зацеплены несуразным зеленым крабиком, который он будто забыл снять с раннего утра. Благо хоть не в пижаме. Хоши подходит сзади и, воспользовавшись понятно чем вызванной уязвимостью, нажимает на затылок, заставляя наклониться вперед. — Ау! — оживает Джонхан. — За что?! — За специфические методы. Джонхан растерянно разводит руками, пытаясь найти в Джунхви ответы на все вопросы, но тот только пожимает плечами. *** — Мингю-ю! — Господи, твою мать, Джонхан, восемь утра, ты уже весь мозг мне вынес. Что ты под моим столом делаешь? — Я уронил ручку, — хнычет Джонхан. — И застрял. Точнее ударился. И решил тут остаться. — У меня через десять минут пара, я тебя прошу. Мингю смотрит какое-то время вниз и уже жалеет, что сам пришел в аудиторию раньше первых студентов. Обреченно вздыхает и опускается тоже на колени, заползая под письменный стол с закрытой повернутой к партам стороной. Они оказываются в ограниченном мире, в котором, по мнению его друга, видимо уже не поместятся все свалившиеся на них проблемы. Джонхан, видя, что к нему спустились, перестает обнимать колени руками и издает хныкающие звуки, бодая плечо друга лбом. — А вас кто-нибудь разговаривать учил? — обреченно интересуется Мингю. — Не будь идиотом. Он меня знать не хочет. Голос Джонхана резко становится совершенно серьезным, тихим и безнадежным. Таким, что даже Мингю обходится без закатанных глаз, но не без констатации очевидного. — Настолько знать не хочет, что… — Все! Хватит! — Джонхан мотает волосами, словно пытаясь очухаться от кошмара, и поднимается, снова прикладываясь головой о крышку стола. — Ай, да блин. Вот! — он истерически машет поднятой ручкой перед лицом друга и выползает из-под стола. — Ручку нашел, увидимся. Мингю, оставаясь в их укрытии, надувает щеки и шумно выдыхает, смотрит в одну точку, пока его не отвлекает голос старосты одной из групп третьего курса. — Сонсенним, вы в порядке? * — Привет! — поздним вечером Джису заходит в знакомую аудиторию с включенным теплым светом старых ламп, изо всех сил игнорируя заходящееся в истерике сердце при мысли о том, что после вчерашнего вечера придется сейчас увидеть Джонхана. — О, — саркастически говорит сидящий с ногами на парте возле окна Мингю, — оно умеет разговаривать. Джису аж тормозит на пороге, удивленно хлопая глазами. Он смотрит по сторонам в поисках ответов на все неожиданно возникшие вопросы, но находит только голову Джуна, торчащую над горой макулатуры. — Прости, — тут же бубнит Мингю, — плохой день. Джунхви, ловя растерянный взгляд, второй раз за день пожимает плечами. — Что бы это ни было, это потрясающе, — подытоживает он почти про себя, отправляя в рот последний орешек из пачки. *** — Вы же понимаете, что долго нам держать улики у себя не получится, — Ли Чан, проскальзывая к двери аудитории, щелкает замком. Его всего трясет от предвкушения и чтобы это скрыть, он нарезает круги по помещению, то и дело перекладывая предметы, снова и снова протирая доску и занимаясь другими бесцельными махинациями. — Вы действительно сможете определить состав вещества даже по одному образцу? — Джонхан сидит за первой партой под перегоревшей лампочкой верхнего теплого света, отчего его выражение лица почти не разглядеть. Он водит пальцами по написанным ими черновикам и кусает тонкие губы. Синяка на переносице уже почти не видно, но темные круги под глазами стали только глубже из-за постоянных ночных посиделок за сравнением свалившегося на них потока информации. По мнению Мингю, сидеть именно в университете было логичнее всего, чтобы обеспечить себе алиби, когда настанет время реальных действий. Именно он и кивает другу, прикрывая ладонью рот от зевка. — Во всяком случае, мы очень постараемся, — он смотрит в сторону Чана, и тот утвердительно кивает в ответ. — На самом деле, жидкости нужно совсем немного, ампулы с теста хватит на несколько попыток. Лишь бы оборудование сработало, и мы смогли хоть как-то идентифицировать составляющие. — Мы должны попытаться, — твердо говорит Мингю, натыкаясь на сомневающийся и чуть испуганный взгляд Сунена. — Если нам удастся выяснить состав жидкости для личного теста и рассказать о нем людям, все поймут, что им нагло врут о его безвредности и чуть ли не полезности, я уверен. — Тебе не кажется, что ты слишком хорошо думаешь о людях? — Джонхан открывает одну из книг и дописывает в тетрадь что-то еще, вдруг пришедшее в голову. Все раскопанные ими данные приходится хранить на бумаге, потому что университетские компьютеры могут отследить хранящиеся файлы в любой момент. — Как хреново о людях не думай, проходить через это снова и снова они не заслуживают, — отрезает Мингю. — Пойдем все вместе? — Джошуа, сидящий у окна, впервые за пару часов подает голос. Он чувствует, как голова едет от количества информации, снова полученной им в два часа ночи. Слушая друзей и их план, он все еще пытается уложить в своих мыслях, что не было никакого китайского вторжения, попытки уничтожить полуостров и захватить власть Штатами, чтобы сделать Корею колонией. Но зато была японская оккупация, горячая точка Холодной войны, когда их территория просто подвернулась под руку Великим державам, и схватка идеологий, разорвавшая единое целое на три кровавые части. — Да, университетская поликлиника возле спортивного комплекса, — Мингю встает и подходит к доске, рисуя расположение корпусов в студгородке. — Завтра празднование дня единого Запада, и я уверен, все из управления сейчас радостно развешивают картинки с ключами на Каннаме. В голове Джошуа словно онлайн проносится витиеватый тон Су Минхао, зацикленный на повторе как испорченная пластинка «Главный символ свободной Кореи — триединый серебряный ключ. Сердце Кореи лежит в Сеуле, на западе, и только соединившись с ним, под его чутким руководством, Юг и Север тоже смогут обрести верный путь. Ключ символизирует силу выбора и власть, свободу действия и бесконечность знания» Он мотает головой, возвращаясь в монолог Мингю, который уже успел нарисовать план второго этажа студенческой поликлиники. — Хоши был там днем, чтобы взять таблетки в медпункте и проверить окно. Мы заберемся через него, Чан останется снаружи. Цыц, — Мингю бросает на своего студента яростный взгляд, и тот тут же передумывает возражать. — Джун будет на первом этаже, я и Джонхан проверим первую процедурную в левом крыле, а Хоши и Джошуа — ту, что в правом. Я уверен, ампулы для теста стоят где-то на видном месте, раз они используют их каждый день. — Я помню, что когда был последний раз в первой процедурной, медсестра доставала что-то из шкафа прямо у входа, — добавляет Джун, — там просто много шкафов, по периметру, вдруг понадобится. Мингю задумчиво кивает. — Процедурные вообще не должны быть заперты, какой в этом смысл? Вот в комнату тестирования точно лучше не соваться пока. Джошуа передергивает. Все что он знает, это то, что за широкими тонированными окнами каждый раз во время прохождения теста за ними наблюдают десятки пар любопытных глаз. Он понятия не имеет, что они делают и что обсуждают, видят ли мысли, которые сходят с ума в голове подопытного, или пытаются просто препарировать его мозг, делая ложные выводы с самым серьезным видом. Он не знает, кто эти люди, откуда они берутся и ходят ли также как он по улице, улыбаются ему в парке и на соревнованиях. И все то, что они сейчас делают, подчинено только одной цели, — наконец-то узнать. — Знаете что забавно, — задумчиво говорит Джонхан, раскручивая на пальцах ту самую красную ручку, из-за которой бился головой об стол Мингю, — почему-то у них всегда все так работает. Они пытаются придумать сложнейшие схемы для скрытия дурацких вещей, вроде вранья про вражду с Севером и Югом, а для чего-то действительно страшного даже миф нормальный слепить не могут. — У меня на это два варианта. Мало идиотов, готовых идти копаться в самом страшном. Ну или наоборот, им мозгов не хватает, — Мингю пожимает плечами, как будто бы сам больше соглашаясь со вторым. — Помните только одно, наша цель — ампула для теста, ничего больше. Давайте будем осторожны. Лучше смыться оттуда с пустыми руками, чем обнуление, — он поднимает в воздух правую руку, на которой носит часы. — Три часа ночи, начинаем? Плотная маска препятствует дыханию, которое и так сбивается из-за волнения. Но Джису только крепче прижимает ее к лицу и натягивает до самых глаз, чтобы исключить возможность быть быстро узнанным. Посреди ночи тихий университетский сад выглядит даже пугающим. Шумный ветер колышет листву на высоченных деревьях и изредка слышится стрекотание насекомых. Тишина давит на ушные перепонки сильнее самого громкого шума. Облака снова галопом скачут по небу, закрывая вид даже на самые яркие пару звезд, которые иногда можно разглядеть в Сеуле. — Давайте, — добравшись до места, коротко шикает Мингю. Он аккуратно приподнимает окно, и Джун запрыгивает первый, подтягиваясь на руках и тут же протягивая Джонхану ладонь. Воздух медицинского пункта сырой и кружащий голову запахами больничных препаратов. Последний раз взглянув на светлую макушку, Джошуа отвлекается на Хоши, цепляющегося за его толстовку, и медленно ведет его в сторону лестницы правого крыла. Университетская поликлиника небольшая, с терапевтическими и бюрократическими кабинетами на первом этаже и процедурными для личностного теста на втором. Здание трехэтажное, но про то, что находится на третьем этаже, никто никогда не знал. Стараясь ступать бесшумно, Джису заворачивает с лестницы и отпирает хлипкую дверь, чтобы выйти в больничный коридор. Он чувствует, как передергивает от мурашек воспоминаний и больничного запаха Сунена и оглядывается на него, чтобы подбадривающе улыбнуться хотя бы скрытыми под русой челкой глазами. Морщится от тяжелого спертого воздуха и щурится, пытаясь разглядеть что-то в темноте. — Вот здесь, — шепотом говорит Хоши и тянет чужую руку, — это она. Джошуа задерживает дыхание и надавливает пальцами на металлическую ручку. Та бесшумно поддается, даже не требуя усилий. Круглая комната в зловещей ночной тишине кажется еще более пугающей. Джошуа разворачивается на секунду и зажмуривается, пытаясь совладать с нахлынувшем страхом. Но быстро приходит в себя и уверенно шагает внутрь. — Я посмотрю шкафы слева, — шепчет Сунен и исчезает во мраке. Только убедившись, что вокруг никаких опасностей, они подсвечивают полки шкафов тусклым светом телефонных экранов. Джису натыкается на стопки личных дел, какие-то обрывочные записи, канцелярию, колбы, пачки с таблетками от побочек, которых у вакцины великое множество, целые ящики шприцов, какие-то медицинские инструменты, но ничего, напоминающего холодильник, в котором бы хранились ампулы. Он уже почти подходит к концу ряда из шкафов, когда оба вздрагивают от громкого хлопка. — Твою мать, — шепчет Хоши, тут же оказываясь рядом, — это что? Джошуа пожимает плечами. — Где-то совсем рядом, это не у ребят. Сунен хватается за его руку. — Пойдем, надо убираться. По плану у нас всего пятнадцать минут. Джошуа даже среагировать не успевает, как следом за хлопком слышится женский вскрик. Что-то, что могло бы быть отчаянным воплем, если бы не оборвалось так резко. Будто зажали рот. — Что происходит? — жалобно шипит Хоши. — Понятия не имею, бежим отсюда. Сердце клокочет в горле. Джису закрывает за ними дверь кабинета и старается также бесшумно спуститься по лестнице. Откуда-то одновременно сзади и сверху слышатся очень далекие и приглушенные мужские голоса. — Мы тут не одни… — Хоши ускоряет шаг и первый выбегает на первый этаж. Он оглядывается по сторонам, пытаясь всмотреться в коридор. — Ребят еще нет, надо их забрать. Джису кивает. Он почти взлетает по лестнице левого крыла и прямо на выходе с нее сталкивается с легким телом Джонхана. В нос ударяет запах шампуня. Он обнимает тут же за плечи. — Мы нашли, сматываемся, — шипит Джонхан и хватает его за руку, таща за собой. — Тут кто-то есть. — Мы уже догадались. Они вчетвером спускаются по темной лестнице, боясь вдохнуть слишком громко или оступиться. Мингю держит руку в кармане черной куртки, сжимая искомую ампулу. В длинный коридор первого этажа не попадает даже лунный свет. Передвигаясь практически на ощупь, Хоши столбенеет, когда прямо перед его лицом возникает Джун. — Бегите! Нужна пара секунд, чтобы понять, что на него налетают сзади и скручивают руки, не давая вырваться. Переводя взгляд за плечо друга, Сунен видит почти светящийся в темноте серебряный символ триединого ключа на черной плотной маске, закрывающей все лицо крепкого мужчины. — Д… — Джошуа чуть не произносит имя, но вовремя осекается. Он в панике оглядывается по сторонам, пытаясь придумать хоть что-то. Со всей имеющейся у него силой сжимает запястье рвущегося на помощь другу Джонхана. Откуда-то сверху снова доносится короткий вскрик. — Даже если у вас нет приглашения, буду вынужден попросить вас остаться, — цедит сквозь зубы мужчина, больно заламывая Джуну руки. Сверху, из глубины бесконечных кабинетов, слышатся приглушенные голоса. В темноте все внимание привлекают лишь серебристые ключи на угрожающей черной маске. Никто не спешит на помощь, но напасть даже на одного силовика Западной армии уже точно означает не избежать обнуления при малейшем изъяне этого гениального плана. Джонхан пытается выкрутиться из хватки, но Джошуа сжимает его сильнее, разворачивая в свои руки. Частое дыхание теперь щекочет его ключицу, а козырек кепки утыкается в шею. Лицо закрыто челкой, плотной маской и темнотой коридора. И ничего из этого не спасает от осознания как вседозволенность смотрит на него в упор своими зловещими глазами сквозь символы ключей. Хоши выдыхает где-то совсем рядом. Глухой удар оглушает все пространство, отталкиваясь от стен. Мужчина в маске разжимает руки и валится на землю, открывая привыкшему к темноте взгляду испуганные глаза Су Минхао, держащего в руках огромный том Энциклопедии архаизмов в подарочной деревянной обложке. Повисшая пауза кажется вечностью. — Я же говорил… — тихо говорит Минхао, испуганно смотря на ошарашенного Джонхана, который уже успел развернуться в кольце чужих рук. — Мои книжки полезные. Джун приходит в себя и тоже поднимает глаза. Он делает оборот запястьями, облизывает губы и вопросительно изгибает бровь. — … Конфигурация? Все срываются с места, чтобы успеть добежать до ведущей в медпункт двери.