Feed my Feeldom rhythm

— Ли Сокмин? — Приветик. Ли Сокмин похож на смайлик — первое, что приходит Джошуа в голову. У него вытянутое лицо с тонкими губами, глаза с чертовщинкой и яркая мимика. Он видел его несколько раз мельком во время соревнований, но слышал от Хоши и Мингю, конечно, значительно больше. — Кто? — непонимающе переспрашивает Джонхан. – Тот самый? — Нет блин, — отвечает южный гость, заходя в аудиторию и захлопывая за собой дверь. — Однофамилец. Чистая случайность. А мне говорили, ты умный. Джонхан забавно кривит верхнюю губу. Мингю за все это время не двигается ни на миллиметр. — Так, — наконец отмирает он, — инструкция будет? — Ко мне? — улыбается парень. — Я, ну… не совсем организатор южной олимпиады из пригорода Тэгу, — начинает он, выкручивая кисть в демонстрирующем себя жесте перед чужим лицом. — Да ладно?! Истерически-наигранные интонации получаются у Минхао настолько хорошо, что Джошуа хочется вырезать ему самодельный Оскар. Сокмин его игнорирует, проходит в центр комнаты, осматривает внимательным взглядом всю компанию, сканирует каждого по очереди. Смотрит так, что Джошуа ужасно хочется представить, будто он сверяет каждого с появившимся у него в глазах электронным досье. — Я рад, что вы уже сработались, — говорит он, явно взглядом намекая на Минхао со всеми остальными. — Сынкван боялся, вы не подружитесь. — Сынкван? — шокировано переспрашивает Хоши. — Бу Сынкван? Джошуа наблюдает в режиме реального времени как расширяются в понимании глаза историка, подведенные черными стрелками. — Это Сынкван подложил мне записку, да? — спрашивает Минхао. — Когда мы с ним столкнулись на личностном тесте? «Удачи там, с тестом. Не ошибись» — оживает в голове мягкий и ироничный голос ведущего. — Ага, — кивает Сокмин, на этот раз не игнорируя догадку. — Мы довольно давно работаем с ним. Познакомились пять лет назад на одной из олимпиад, но понадобилось много времени, чтобы понять, насколько можно ему доверять. Нам нужен был кто-то в университете. В стенах этих корпусов какая только дичь не спрятана, и нам нужны были свои люди. А прощупывать почву, не раскрывая себя, очень сложно. — Я, конечно, дико извиняюсь, — прерывает Мингю. — А ты вообще в итоге кто? Сокмин выпрямляется как по струнке, натягивая на себя самое серьезное выражение лица. — Майор агентурной разведки Республики Южная Корея. Ли.Сок.Мин, — чеканит он, — можно еще Докем, меня так… друзья называют, — он видит недоумевающий взгляд и усмехается. — Ну ладно, не друзья, так меня по документам на Западе зовут. — Ты разведчик с юга? Ахренеть. — А ты думал, — подмигивает Сокмин. — Присаживайтесь поудобнее, — он театрально-размашистым жестом взмахивает рукой и запрыгивает на стоящую возле него парту. — Я работал на олимпиадах под прикрытием, потому что спортсмены с Запада — единственные, у кого есть доступ и в Сеульский Университет, и к поездкам в соседние страны. Мне нужно было найти кого-то, кто искренне интересовался бы открытием границ, понимал, что творится на Западе и через что здесь заставляют проходить людей незаконные власти. Так я познакомился с Суненом и вышел на Мингю. Сблизился с вами, просто помогая с контрабандой музыки, кино и всего остального. Надо признаться, было одно удовольствие слушать ваши отзывы на Властелин Колец, — Сокмин улыбается лучезарно, будто призывая скорый рассвет. — Не подумайте, я не использовал вас. Было опасно заниматься этим всем, как мне, так и вам. Но я никогда бы не заставил сделать вас что-то, не изъяви вы сами желание и не прояви все любопытство. — Это наши идеи были, — соглашаясь, пожимает плечами Джун. — Так что с Бу Сынкваном? — Сынкван не может раскрыть себя сейчас. Его должность дает ему огромные привилегии, безграничное доверие государства и возможность командировок, западные мессенджеры, а главное — власть защитить вас, если что. Не скрою, мне доставляет ужасное удовольствие, что прямо перед носом у Генерала Кима его враги, которых он в упор не видит. Этот монстр заслуживает быть загнанным в угол. — Как ты оказался на Западе? Это же очень опасно, — в глазах Мингю написан список списков из миллионов рассортированных вопросов, возникших за секунду в голове, страх и любопытство мешаются в одном флаконе. — Нелегально естественно. У меня есть поддельные документы, но их не выдержит ни одна проверка, поэтому нужно быть очень осторожным. Сорян, что дернул ночью, — Джошуа усмехается от южного неологизма в речи агента под прикрытием. — Но медлить было уже нельзя. Благодаря вам дело сдвинулось с мертвой точки, и я не мог уже оставить вас одних. Поверьте, — он снова окидывает взглядом каждого в аудитории, выглядит так, будто к каждому глазами может подобрать свой персональный ключик. — Мы очень хотим помочь Западу и не хотим проливать кровь. В этих стенах, — он делает круг головой, намекая на Университет, — творится что-то страшное, что-то, что нарушает любые пакты о правах и свободах человека. И я также как вы хочу выяснить, что. Я здесь, чтобы вам помочь. *** Все, сказанное Сокмином, пытается разложиться в голове по стройным рядам. Полочки старых знаний расчищаются, и их ветхое содержимое валится в графу «корзина», чтобы место неактуального мусора заняли новые записи в ярких обложках. Мозг кипит. Голова кружится. Серьезность происходящего никак не может дойти до засыпающего осознания. Скоро черное небо расчертят яркие оранжевые полосы Сеульского рассвета. Заходя домой в пять утра, Джошуа не видит ничего кроме теплого душа и остывшей кровати, в которую забирается, чтобы «подумать обо всем завтра». Он отключается моментально, как будто бы скорее теряет уезжающее сознание, чем засыпает. В глубоком сне кровавые разводы рисуют перед глазами надписи — имена, события, даты и выкорябанные лица мешаются в зловещий коктейль. В соседнем районе Джонхан закрывается с головой одеялом в своей холодной квартире, пытаясь уснуть. Сердце колотится в груди, и страшные образы рисуются даже перед широко открытыми глазами, которые уже ловят миражи от усталости и недосыпа. Он ворочается час, прежде чем окончательно сдаться. Вскакивает, натягивает первые попавшиеся вещи, забирает из холодильника давно спрятанную там драгоценность, и выходит из дома. Ежится, обнимая себя руками, от утренней промозглости просыпающегося города, пока ловит такси. На закрытых веках Джошуа бордовым цветом кто-то выцарапывает слово «Смерть». Он просыпается от стука в дверь, вздрагивая всем телом. Прерванный глубокий сон никак не хочет уступать лидирующее место реальности. Успевает только одеялом закрыть кровать и плетется ко входу, у которого уже теперь можно ожидать кого угодно — секретного агента Марса, Джеймса Бонда, Оптимуса Прайма или ожившую статую. Но только не Джонхана, нервно переминающегося с ноги на ногу. Джошуа, открывая дверь, выглядит так, словно проснулся пять минут назад, а прошла всего лишь минута. Пытается сморгнуть знакомые черты лица, чтобы доказать себе, что это все еще сон. Джонхан же похож на сумасшедшего. Растрепанные волосы обрамляют глаза, по которым можно сказать, что он не спал минимум несколько дней. Так, невольно думает Джошуа, именно так он выглядел во время своих затяжных приступов бессонницы. Темные джинсы и мятая белая рубашка. То же, что было на нем еще два часа назад в пятьсот седьмой аудитории. Джошуа отмечает отсутствие плетеных браслетов на запястьях, что говорит о том, что дома Джонхан все-таки был. Хлопает соседняя входная дверь, из которой доносится детский голос, взрослый ответ и запах домашнего кимчи. Всего того, чего у них обоих давным-давно не было. — Раз не спишь, то ни тебе ни людям, да? — прищуривается Джису. Окончательно просыпаясь, он ловит за хвост волнение и вспыхнувший интерес. — Я принес кое-что. — м? Джошуа вопросительно изгибает бровь. Джонхан, немного помедлив, показательно сжимает что-то в кармане черных джинсов. — Пустишь — отдам. — Шантаж среди бела дня, — Джошуа закатывает глаза и шире открывает дверь. — Точнее темного утра. Заходя в квартиру, Джонхан разувается, освобождая серые носки от кедов цвета морской волны. Шторы задернуты плотно, и только полоска между ними пропускает в помещение рассветное освещение. Этого достаточно, чтобы рассмотреть обеспокоенность на его лице. Он осматривается и цепляется глазами за резной колчан со стрелами, стоящий в углу. — Счастливая все еще с тобой? Будто говорит обо всем на свете, кроме того, о чем на самом деле собирался поговорить. Джошуа, все еще ничего не понимая, молча подходит к колчану и достает из него стрелу с резным наконечником, обвязанным синими и красными лентами, в цвета флага юга. Руки немного не слушаются из-за туманного состояния часового сна, но все движения со стрелами выверенные и четкие. — Что ты здесь делаешь? — напрямую спрашивает он. — Все такая же острая? — напрямую косит Джонхан от ответа. Джошуа прокручивает в руках тяжелую стрелу, разворачивает ловко перед собой и резко протягивает вперед руку, останавливаясь острым наконечником в миллиметре от хлопковой ткани чужой футболки в районе сердца. Джонхан даже не вздрагивает. — Промазал. — Я никогда не мажу, — коротко улыбается Джису и убирает стрелу обратно. Он пытается пригладить бардак на голове, увидев себя мельком в отражении кухонного гарнитура, но быстро сдается. Джонхан молчит, по ощущениям, несколько минут. Хотя ощущениям сейчас доверять — фатальная ошибка, чувство времени сжалось внутри как перед большим взрывом, когда и его самого не существовало вовсе. Джису чувствует, что все перевернулось с ног на голову, день с ночью поменялся местами, а белобрысые образы из снов топчутся у него на пороге. Наконец Джонхан достает из кармана и протягивает ему шоколадку в темно-коричневой обертке. — Сникерс?! — почти вскрикивает Джошуа. — Где ты его взял?! — Пришлось подкопить немного баллов. Джонхан молчит о том, что купил его неделю назад и все не решался отдать. Молчит, что из-за него потерял преодоленную границу баллов. Все детство Джошуа так часто приносил ему лимонную колу и никогда не заикался о своем любимом шоколаде. Об этом даже не знал его отец, но Джонхан при любой возможности старался достать ценную редкость. — Офигеть, я даже не знал, что его еще производят, — Джошуа принимает подарок и бережно откладывает на кухонный стол. — Я… спасибо, — он поднимает взгляд. — Ты ведь не за этим ко мне в шесть утра пришел? Причин медлить еще больше Джонхан купить в магазине уже не мог. Он становится тише, заранее готовясь к обороне. — Я не хочу, чтобы ты в этом участвовал, — наконец говорит он, пытаясь придать голосу уверенность. Джошуа каменеет. Недовольство и раздражение обволакивают резко, хватая своими цепкими узловатыми пальцами за горло. Только не опять то же самое. — Ты снова за свое? Закончилось время, когда я делаю то, что ты хочешь. — Джису… — Я думал, ты смирился с моим присутствием. Джошуа невольно вспоминает как Джонхан смирялся с его присутствием на крутящейся качеле посреди ночной улицы еще несколько дней назад. — Все было не так серьезно, я поддался тебе и ребятам. А теперь? Агенты с Юга, политика, что-то страшное в больнице. Если ты влезешь во всю эту заварушку со своим кредитом… — Если ты пришел только за этим, уходи, — твердо отвечает Джошуа. — Я не спрашивал у тебя разрешения. Джонхан вздыхает, заражаясь раздражением, витающим в воздухе. Нервная накаленность в геометрической прогрессии растет и сплетается с такими же нагоняющими ее страхом, сожалением, усталостью, измотанностью, любовью и непониманием. — Я же пытаюсь тебя предостеречь. — А тебя кто-то просил об этом? Джошуа даже не замечает как повышает голос. — Почему ты сразу орать начинаешь? — Орать? Это не ты ли мне сказал, чтобы я убирался, что я никому не друг и сдам вас полиции, стоило мне только приблизиться к тебе ближе чем на километр? — Я… — Что «я»? Заебал! Джошуа хочет отвернуться, но Джонхан неловко хватает его за край футболки. Прикосновение действует как разряд тока, он разворачивается, ударяя по руке и смахивая на пол дорогую шоколадку со стола. От резкого звука удара Джонхан дергается и сжимается. — Не кричи. — Не кричи?! То есть, тебе можно на меня орать при всех, а на нашу принцессу уже голос не повысить? — Шуа… — Не зови меня так! — Джошуа указательным пальцем угрожает перед чужим лицом. Недосып, страх, недосказанность, всё рвущееся наружу напряжение и все чувства постепенно слипаются в огромный мерзкий ком, который требует свободы. Хочется уколоть. Задеть. Вывести. — Не смей произносить это имя. — Джису… успокойся. — Поздно! — Дай мне хоть что-то для тебя сделать! — Джонхан в защитной реакции тоже начинает повышать голос. — А ты уже один раз сделал, спасибо. Захотелось повторить? Выстрел. Джошуа никогда стрелами не попадал в десятку так, как сейчас словами. Джонхан морщится как от физической боли и пятится к стене, но продолжает стоять на своем. Горечь и обида волнами захлестывает сознание. Сформулированные давно предложения устраивают пикет, вырываются наружу, прорывая тюремную охрану из здравого смысла. — Да? А ты ничего не сделал? Пообещал, что мы будем вместе, что со всем вместе справимся. Что будешь рядом. Всегда на моей стороне. И что в итоге? Ты даже не дал мне все объяснить. Я хотел пережить все это с тобой, а ты просто вычеркнул меня. Как будто бы меня у тебя никогда не было. Как будто бы мы… — Нет больше никаких «мы», Джонхан. Так и не дошло за десять лет? Джошуа видит, как парень хватает ртом воздух, но остановиться уже не может. Причинить боль, чтобы столкнулась с собственной. Может, хоть так минус на минус сможет дать плюс? Гениальный математик тут Джонхан, но это ему в глотку засовывают формулы его же апокалипсиса. — Что ты еще не сказал? — продолжает Джошуа, напирая. Внутри грозится взорваться все, накопившееся за закрытой перед носом друга десять лет назад дверью. Все, спрятанное на года, собирается как вулкан, который не извергался тысячу лет, и наконец получивший свободу. — Что тебе жаль? Что ты не хотел предать меня? Что не хотел обещать сделать все вместе, а потом слиться при первом же вопросе? — Ты не дал мне объяснить! — взрывается Джонхан, безуспешно пытаясь совладать с эмоциями. — Мне плевать, Джонхан. Мой отец отправился на обнуление из-за нас. Ты обещал, что мы вместе пойдем до конца, а в итоге слился и сломал мне и маме жизни, а сам остался припеваючи строить свою гребаную карьеру. Хорошо живется с этим фактом? Каково видеть свое отражение каждое утро? – Джошуа даже не понимает, из какого источника берется это неиссякаемое желание сделать как можно больнее сжавшемуся у стены клубку, который он любит больше всего на свете. И которого ненавидел вместе с этим долгие года, не попытавшись выслушать жалкие оправдания. Самые уязвимые стороны Джонхана даже искать не надо — они все и так перед ним, только протянуть руку и сжать посильнее, чтобы вызвать болевой шок. — Ты просто испугался, как последний трус. Поджал хвост и побежал выбирать свою математику. Предав меня и все свои обещания. Так что ты хочешь? Ты. Просто. Испугался, — Джошуа чеканит слова сквозь зубы, опасно щурясь. — Я испугался, что заберут тебя! — Что? Джошуа смотрит в стеклянные глаза и тяжело дышит. Если у этой вселенной есть какие-то закономерности, то это то, что Джонхан никогда не плачет. Джошуа ни разу не видел его слез. И это правило больше не работает, потому что по бледной щеке катится первая прозрачная капля, которую Джонхан тут же смахивает, настроенный держать оборону. Ураган эмоций закручивается в желание отобрать и подарить тут же одну и ту же жизнь одному и тому же человеку. Звуки просыпающегося города панически сигнализируют о катастрофе атомного взрыва всего накопившегося кома. — Я… — Джонхан пытается дышать ровно, но ничего не получается. Слезы начинают неконтролируемо литься из глаз. Он царапает гладкую стену за собой в желании хоть за что-то ухватиться. Напряжение разрывается как гниющая язва и наконец находит свой выход. – Наших родителей вызывали на допрос после нашей первой ошибки. Твой отец ничего не сказал, и они забрали его за твой повторный выбор. А мои сказали, — он поднимает взгляд. Красные, застланные пеленой слез глаза смотрят снизу вверх на окаменевшего в нескольких шагах Джошуа. — Они сказали, — судорожный вздох прерывает предложение на середине, — указали на тебя. Мне угрожали тем, что заберут тебя, Джису. Поэтому я пошел и выбрал то, что должен был. — Дж… — Заткнись, — Джонхан сползает по стене и закрывает ладонями кривящееся лицо. Его слова то и дело прерываются судорожными захлебываниями. — Я знаю, что ты хочешь, чтобы меня не было. И чтобы всего этого не было. Но я тебе клянусь, — его начинает трясти все сильнее. Бледные пальцы с остервенением врезаются в собственные колени, чтобы справиться с колотящей дрожью и не сорваться на истерику. — Я клянусь, я исчезну. Только дай мне хоть что-то сделать. Все десять лет я думал только о том, чтобы узнать, что случилось с твоим отцом. Я умру, пойду на обнуление, все что ты скажешь. Но, пожалуйста, – Джошуа, пытаясь слушать, сжимает кулаки с такой силой, что прорывает ногтями кожу на ладони. — Пожалуйста, Джису, дай мне выяснить, что с ним случилось для тебя. Не лезь в это. Я потом исчезну. Я клянусь. Потерпи меня еще совсем немного. Джошуа раскрывает онемевшие губы. Если до этого он думал, что злился, то все эти моменты блекли перед горящей яростью, возгорающейся изнутри. Джонхан прячет лицо в коленях, обнимая их неслушающимися руками. Его трясет как от лихорадки сорокоградусной температуры. — Ты ахренел? — шипит Джису сквозь зубы. Он опускается резким рывком рядом и грубо хватая за плечи, заставляет разжаться, прикладывая об стену. Внутри все скручивается резким пируэтом при виде того, как по нежному лицу градом скатываются неконтролируемые слезы. — Повтори. — Я заслуживаю только смерти, — прерываясь на судорожные громкие всхлипы, пытается выговорить Джонхан. — Я тебе клянусь, я просто сделаю то, что должен. Найду, что происходит с теми, кого отправляют на обнуление, и ты меня больше не увидишь. Я десять лет пытался тебя защитить. От себя и от всего, что происходит. И сейчас мы так близко к ответу. Просто дождись, я расскажу тебе что случилось и… Еще одно слово про смерть в связке с оставленным шрамом именем сердце уже не выдержит. Ничего не соображая из-за слепой злости, Джошуа швыряет легкое тело на пол. Джонхан сворачивается тут же, словно ожидая удара. Он плачет как ребенок, который запрещал себе плакать десять лет. И из-за этого ни на год не повзрослел. — Только скажи еще раз, — угрожающе шипит Джису, — и я сам тебя убью. — Давай! — приподнимаясь на руках, которые прогибаются из-за отсутствия сил, Джонхан вкладывает в крик последние ресурсы. — Я просто хочу уже узнать, что случилось и сдохнуть. Давай! — он снова подползает к стене и утыкается в нее виском. Обнимает себя руками, пытаясь удержать в них истерику, но раз за разом проигрывает в этой битве. — Просто дай мне перед этим сделать для тебя хоть что-то. Я хочу заслужить просить твое прощение. Голова ватная. Кулаки хотят встретиться с чем-то таким же твердым как шок, агрессия и воздух вокруг них. Джошуа сглатывает, чувствует каждую свою взбухшую пульсирующую вену и каждую неадекватную мысль. Прекрасно видя, что Джонхан начинает задыхаться, он поджимает губы. — Да, ты прав, — выплевывает, не отдавая себе отчета в шоковой реакции на чужие слова. — Было бы лучше, если бы тебя не было. Свалишь как успокоишься. Вперед, осуществлять свой план! Он делает шаг к входной двери. Смотреть на это — невыносимо. Хочется сбежать на край света, еще дальше, в другие галактики, но никогда не видеть и не слышать эти слезы, стереть себе память вместе со всеми воспоминаниями, уничтожить мир. Что угодно, но только не это. Джонхан начинает часто дышать. Хватается за собственную футболку, захлебываясь слезами. Как только пальцы касаются ручки на двери, Джошуа слышит хрипы гипервентиляции. Глаза расширяются, он оборачивается и тут же падает рядом, пытаясь схватить за плечи и заставить разжаться. Злость улетучивается за мгновение наносекунды, сменяясь парализующим страхом. — Эй. Эй. Джонхан. Джошуа трясущимися руками, прикасается к волосам, стараясь добиться взгляда и ответа, но слышит только хрипы. Джонхан пытается схватить воздух ртом, но ничего не выходит. Наконец поднимает глаза, и Джошуа падает в бездну плещущегося в них страха. — Это из-за паники, слышишь? Эй, — Он гладит по голове, совершенно забывая о предмете спора, оставляя только сожаление за свою злость. — Тебе нужно успокоиться, слышишь? Он держит одну руку на волосах, а вторую кладет поверх руки Джонхана, сжимающей футболку на груди. Смаргивая собственный ужас, поднимает мокрое от слез лицо на себя и смотрит в красные глаза, пытается изображать спокойствие, дышать ровно и подавать пример, чтобы Джонхан повторял за ним. — Пожалуйста. Тише. Постарайся вдохнуть. Ничего кроме хрипов в ответ. Живое холодное тело в руках бьется в конвульсиях усиливающейся паники от отсутствия воздуха. Джошуа гладит по волосам, смотрит в испуганные глаза и даже не пытается считать, сколько Джонхан уже не может дышать. За пеленой слез в огромных глазах — только ужас. Джису кажется, что и так бледная кожа и губы синеют под его пальцами. Он оглядывается по сторонам, зажмуриваясь на секунду. Хватает за талию и тянет на себя, чтобы поднять и дотащить до ванной. Вместе с легким телом падает на пол душевой кабины, обнимая сзади. Под захлебывающиеся слезами хрипы и цепляющиеся за его руки пальцы бьет по крану. Ледяная вода льется сверху, заливая всю одежду и заставляя дрожать уже не только от страха. Смешивается с криками, хрипами, слезами и шепотом на ухо. Джошуа не сжимает сильно, чтобы дать пространство изголодавшимся по воздуху легким. И только когда чувствует, как у Джонхана впервые поднимается грудь, и он начинает хоть немного меньше хрипеть, обхватывает за талию и прижимает к себе, утыкаясь губами в висок. Он выключает воду только когда удостоверяется в том, что Джонхан судорожно и рвано, но дышит. Шепчет что-то на ухо, понимая, что слова сейчас точно не разбирают, трясясь так, что Джису приходится сжимать с силой. — Зачем, — кривится Джонхан, — можно уже просто… — Заткнись. Заткнись. Закрой рот, — шепчет Джошуа на ухо, и трется носом о мокрые волосы. — Прости, — он находит наощупь чужую руку и сжимает, переплетая пальцы. — Прости. Я не хотел этого говорить. Клянусь, — он чувствует как проваливается сквозь все возможные круги ада при одной мысли, что Джонхан умрет. — Твои слова… Я думал, что с ума сойду от боли, прости меня. Джонхан не перестает бесшумно плакать еще несколько минут. Дышит жадно и глубоко, чуть разворачиваясь в руках, прижимаясь и пытаясь справиться с лихорадкой от остаточной паники, накладывающейся на отрезвляющий холод прилипающей к коже одежде. Все десять лет сжимаются атомами между их переплетенными руками. Растворяются в горячем воздухе, который Джошуа выдыхает из своего рта в чужое ухо, расползаются мурашками от теплых прикосновений, плетутся красочными узорами по коже от объятий. — Я сделаю что угодно, — Джису сам не понимает, от чего его трясет больше. Или вообще не его — он окончательно потерял границу между ними, вжимаясь, прижимая и впитывая каждую клетку, — что угодно, только никогда больше не плачь. — Я не понимаю, как с этим жить, — сглатывая, пытается выговорить Джонхан куда-то в шею. — Я не заслуживаю тебя. — Мы справимся, — пытаясь улыбнуться, кивает Джису, — как-нибудь. Я не знаю как, но мы что-нибудь придумаем. — Мы все испортили. — Я знаю. Знаю. Но мы придумаем. Обещаю. Джонхан сжимается еще сильнее, прячась в чужих руках от самого себя, но там же с ним и встречаясь. — Холодно. — Знаю. Сейчас. Джошуа разжимает руки, встречая табун мурашек, и тянется за полотенцем. Помогает снять мокрую насквозь футболку, открывая для себя вид на бледную спину. Проводит пальцами по шраму, который помнит открытой раной. Джонхану было пятнадцать, когда они катались на роликах, и грузовая машина вывернула прямо из-за крутого поворота на горке. Это Джошуа заливал перекисью глубокий порез под крики родителей Джонхана о возмутительной неосторожности и тупой неосмотрительности собственного сына. Проводит пальцами по каждому позвонку и прикасается к выступающему на шее губами, заставляя Джонхана дернуться. Обнимает махровым полотенцем. — Пойдем. Джошуа даже не помнит, как успел переодеться сам и найти для Джонхана длиннющую мягкую толстовку, достающую ему чуть ли не до колен. — Джису… — Тшш, — прикладывая палец к синим губам, Джошуа расправляет теплое одеяло на большой кровати. — Сколько ты не спал? Джонхан вскидывает красные неоткрывающиеся глаза к потолку, словно пытаясь найти там все ответы. — Дня три, наверное, — тихо и нервно усмехается он, возвращаясь к рассматриванию пола. — Все потом. Джошуа ложится рядом. Укутывает в одно одеяло и обнимает со спины. Последнее, что он чувствует, — сожаление, спокойствие и ладонь, находящую его пальцы.