Feed my Feeldom rhythm

— Знаешь, что есть в Тэгу? Нам показывали огромное озеро Сусеонг, вокруг него повсюду стоят палатки с едой и рядом есть ночной рынок. Нам не разрешили туда сходить, но показывали фотографии. По вечерам там собираются люди, даже иностранцы бывают. Очень громко играет музыка, прямо на улице, представляешь? На мосту через реку висят разноцветные буддийские фонарики, а утром, если идти к стадиону мимо храма, можно услышать службу. Люди все улыбаются друг другу, ходят в наушниках и со стаканчиками из Старбакса в руках. Там есть лимонная кола в магазинах. И музыканты на улицах. Они поют прямо на проспектах, и вокруг собираются толпы людей, хлопают, подпевают, даже иностранным современным песням, снимают на видео, представляешь? Джонхан засыпает под тихий рассказ на ухо, пока лихорадка и дрожь постепенно отступают, а ладонь гладит по руке. Джошуа продолжает шепотом говорить все, что хочется рассказать, все, что приходит в голову и все, что может успокоить. Говорит, пока вообще может шевелить губами, и засыпает прямо посреди одного из собственных слов, теряя все силы. Время выходит из-под контроля и выбивается из собственных рамок. Стрелка на часах то дергается назад, то совершает полный оборот, то изгибается как змея и кусает острыми зубами цифру девять на циферблате. Солнце теряет намеченную миллионами лет траекторию лучей, сталкивается с луной и врезает теплые, но режущие осколки своего взрыва в каждую точку прикосновения, чтобы оставить покалывающие мурашки на коже. Каждая планета совершает движение по своей орбите чересчур быстро, пытаясь за чем-то угнаться. Джонхан впервые за много лет вспоминает, что такое тепло. Чувствует руку, лежащую так привычно и так правильно изгибом локтя на его талии, пальцы, держащие во сне его пальцы, и горячее дыхание в шею. Пуховое одеяло и скрипящие белые простыни пахнут так, как в фантазиях Джонхана пахнут горы Непала, а Джошуа пахнет любовью в условиях постапокалипсиса. Он обнимает сзади и то и дело тихо скулит во сне, прижимаясь ближе. Сквозь отключенное сознание Джонхан чувствует как соприкасается изредка ткань мягких домашних штанов с его голыми лодыжками, и пальцы на ногах задевают его стопы. Джошуа то подминает под себя, как огромную мягкую игрушку, то напротив, дает больше пространства, только утыкаясь носом куда-то между лопаток. Джонхан медленно открывает неслушающиеся глаза, когда по сонным ощущениям лишается важной части себя. Белки режет из-за недавней истерики, вместо темноты из-за полностью закрытых штор по стене прыгают неоновые зайчики от единственно включенной красной европейской лампы. Он заводит руку назад в попытке отыскать согревающее его все это время тепло, но находит только смятую подушку, шарит по сбитой простыни и поворачивается, выглядывая из-под одеяла, чтобы окончательно убедиться, что рядом никого нет. Он пытается сморгнуть сон, больше похожий на кому, но сползает с кровати, так до конца и не придя в себя. Почти наощупь плетется к двери на балкон, отмечая, что ванная открыта, в ней выключен свет и точно никого нет. Мысль о том, что Джошуа, возможно, ушел, неприятно саднит в еще полубессознательных мыслях. Но где-то внутри теплится возгорающаяся искорками уверенность, что от новой порции необходимого тепла отделяет только пластмассовая дверь. Слишком давно между ними не было настолько тонкого препятствия. Джонхан окончательно теряет счет времени. Поворот ручки открывает ему вид на вечерний город. Редкие машины огибают один из сотен однотипных домов бедного района, мигая своими яркими стоп-сигналами на съездах с гористых улиц, дополняя этим пейзаж темной комнаты с красными бликами лампы. Первоклассная колористика для саднящих недавними слезами глаз. Одновременно с видом на тоже успокаивающийся после дневной истерики Сеул дверь на балкон открывает для Джонхана портал в детство. Во всем виновато сошедшее с ума время. Джошуа сидит на холодном каменном полу балкона в домашних штанах и футболке, свернувшись и обнимая колени руками. Он вздрагивает, стоит только подсесть к нему достаточно близко для того, чтобы чувствовать прикосновение одеждой, но слишком далеко, чтобы соприкасаться кожей. — Мы что, весь день проспали? — мягко и неожиданно хрипло для своего голоса спрашивает Джонхан. На него поднимают совершенно ясные лисьи глаза. — Хочешь, я уйду? — Прости меня. Джонхан спокойно смотрит в ответ. Ничего не отвечает, сглатывая вязкую слюну. Только поджимает под себя ноги в зеркальном жесте и накрывает голые колени резинкой огромной черной толстовки, прячась в нее до щиколоток как в большой спасительный кокон. Джошуа придвигается ближе. — Я не могу перестать думать обо всем, что наговорил. Пожалуйста, прости. Он звучит надломлено и тихо, а Джонхан в ответ состоит из слов «боль», «благодарность» и «спокойствие». Ему кажется, что не скажи всего этого хоть раз Джошуа вслух, ему бы так и не удалось сейчас прижать его к себе, чтобы успокоить в своих руках. Он мягко тянет за локоть и обнимает, позволяя уложить голову на свою грудь, совсем как в детстве. — Ты ни в чем не виноват. Ты самый смелый из всех, кого я когда-либо знал. Это ты не испугался идти до конца, и я очень тобой горжусь. — Я ведь не знал про твоих родителей, — шепчет Джису, вжимаясь в теплый флис. Он смелеет до того, чтобы перекинуть руку и оставить ее безвольно лежать на чужой бесформенной из-за одежды талии. — Конечно, ты не знал, — тихо усмехается Джонхан, — ты же не дал мне рассказать. — Прости, — словно наконец-то обретая силу в конечностях, Джошуа наконец сдается и сжимает в объятиях. — Прости. Прости меня. Я сказал то, чего боюсь больше всего на свете. Я не понимаю, как теперь доказать тебе, что все не так. Я думал, что с ума сойду прямо тогда, когда ты сказал про… — он запинается на слове «смерть» и зажмуривается. Джонхан охватывает его руками, полностью скрытыми длинными рукавами, и гладит по русым волосам, укачивая. — Больше всего на свете я боюсь, что у меня отберут тебя. — Но как же… — Все это время у меня была возможность видеть тебя издалека в университете. Убеждаться, что ты есть. А если бы… — Тшш, — Джонхан чуть сильнее пальцами сжимает голову, вызывая копошение мурашек и тихий стон. Джошуа доводит себя, начиная распаляться на остаточном топливе самоненависти, но сейчас хочется только сидеть с ним бесконечно долго в этом тихом вечернем городе, вдыхать пудровый запах волос и закрывать опухшие глаза, опуская подбородок на чужую макушку. — Перестань. Все хорошо. Мы что, правда, весь день проспали? — Часов тринадцать, — хмыкает Джису. — А что? — Я просто очень хочу спать. Джонхан смеется тихо, раздувая воздухом русые пряди, и Джошуа тут же вторит ему. Когда он поднимает голову, Джонхану хочется глазами сфотографировать искреннюю улыбку, обращенную к нему одному. Смуглая ладонь ложится на его щеку и мягко гладит большим пальцем. — Давай я тебя накормлю, и ляжем дальше спать. — Звучит как самый великолепный план на свете. Джонхан не спешит уходить, несмотря на напавшую сонную кому. Он вдыхает глубоко, наслаждаясь тем, как прохладный вечерний воздух спокойно проникает в легкие. Гладит по голове и смотрит на завораживающие красные огоньки проезжающих машин. Асфальт кажется мокрым даже при освещении редких вечерних фонарей. Видимо, дождь они тоже проспали. А, возможно, и снег, пару зим, ветреную осень и свежую весну. Джошуа в его руках разворачивается, смотря напрямую снизу вверх своими блестящими глазами. И Джонхан сквозь них проваливается во все временные порталы. Даже не шепчет, фигурно рисует губами очертание слова «прости», глядя в упор. И от этого перехватывает дыхание, потому что Джонхан уверен, что он — единственный, кто должен здесь извиняться. Хоть тогда, хоть сейчас. Все всегда думали, что Джису влюблен больше. Его искренность и открытость шипованными шинами силы проезжалась на уязвимости постоянной недосказанности Джонхана. Но это он тут посвятил другому свою жизнь. Это Джису бы смог без него, а не наоборот. Потому что ему бы хватило смелости признаться себе и всем вокруг, что больше всего на свете он — боится не смочь. Джонхан как в трансе проводит пальцем по виску и разглядывает глаза, пытаясь понять, как можно испытывать настолько много чувств к чему-то или кому-то на протяжении такого долгого времени. И, конечно, ничего не произносит вслух, играя сам с собой в теоретический процесс построения аксиом. Замечая как он застыл, путаясь, как в паутине, в собственных мыслях, Джису достает из кармана сникерс. Джонхан тут же отмирает. — Этим меня кормить собрался? Это читерство, его же я принес. — Я потом подогрею самгетан, но давай его съедим. Я так хочу. — Ты дурак, съесть надо было, это же тебе. Джошуа нетерпеливо раскрывает упаковку и делает первый укус. Джонхан в голос смеется от того, как демонстративно он закатывает от удовольствия глаза. Когда ему протягивают шоколадку, а Джису отвлекается на то, чтобы убрать обертку в стоящую неподалеку старую вазу, Джонхан только делает вид что откусывает и тут же, чтобы его вранья не заметили, сам пропихивает оставшийся кусочек в пухлые губы. — Эй! Джошуа возмущается недолго, полностью погруженный в то, чтобы наслаждаться каждым укусом. Джонхан гладит взглядом по очереди все видные ему морщинки возле глаз и наконец перестает накладывать образ из детства на настоящее. Джошуа, живой, теплый, настоящий, искренний, еще более, совсем уже невозможно, красивый, взрослый, упрямый, прямолинейный и бесстрашный, прямо в его руках, и ради этого можно простить стрелкам на часах их психопатию. Тут у времени и депрессия, и истерика, и паника, и ОКР. И ему срочно нужен специалист, чтобы помочь со всем этим справиться. Со всеми навалившимися на него двумя проблемами, решившими, что стрелки часов – игрушки в их руках. Джонхан сам смеется с мысли о том, что они тут — газлайтят время. Джошуа косится на него непонимающе, но возвращается к главному занятию. С тоской дожевав сникерс, он поднимается первым, и только в этот момент Джонхан понимает, как промозгло все это время было на улице. Неуклюже выпутываясь из самодельного кокона, он следом уходит в квартиру, где никто так и не включает больше чем одну красную ночную лампу. Огонь плиты вспыхивает сначала синим, и на глазах постепенно окрашивается озорным рыжим цветом. Джонхан опускается на уютно взбудораженную кровать и забирается на нее, скрещивая ноги. Наблюдает за красивой формой спины, склонившейся над тарелками и кастрюлями. Стрелка дергается секундой. Схватывает лихорадку часа. Кутается в года. Если у времени еще и раздвоение личности, то сейчас прошлое и будущее ругаются за то, кто встанет «на пятно». Самые огромные циферблаты в мире — королевская часовая башня в Мекке, Стамбульский Джевахир, Центральная станция в Бразилии, цветочные часы ниагарского водопада и опухшие заплаканные глаза. И все они пробивают время Икс, как на всех причудливых математических формулах по поиску верного ответа. Пока Джонхан отлетает в залипание и отсчитывание каждой секунды, Джошуа вдруг разворачивается и преодолевает расстояние между ними в несколько бесконечных шагов. Его мягкие губы на вкус как воспоминание и ожидание одновременно. Как ностальгия и надежда. Оказывается, когда прошлое ударяется о будущее, большим взрывом рождается настоящее. Что внутри этой головы со спутанными русыми волосами и необдуманными ходами, для всех загадка. И Джонхан только утешает себя тем, что он — исключение. От их столкновения, как от пощечины луной солнцу, разлетаются осколки, и мурашками впиваются в кожу. Пальцы на шее как удар током и обволакивание его же проводником. Стон в рот — тишина и оглушающий крик. Джонхан хватается за плечи, чтобы не потерять все оставшиеся чувства ориентации в пространстве, пока живот сводит предвкушением и сбывшимися фантазиями. Обвивает руками шею, не давая отстраниться и пожалеть о порыве. Раскрывает губы в ответ, сминая нижнюю пухлую губу и переходя тут же на верхнюю. Джошуа, не прерывая поцелуя, опускается на пол, заставляя Джонхана тоже наклониться, расставляя ноги с двух сторон от него. — Я ни за что не позволю тебе умереть. Настолько тихо, что будь это написано в книге — никто бы не смог прочитать из-за слишком мелкого шрифта. Джонхан никогда не чувствовал раньше, чтобы дрожь пробежала по всему телу от кончиков пальцев и туда же вернулась бы волной, передаваясь кому-то другому. Джису почти невесомо прикасается к выступающей косточке на щиколотке, ведет по связкам выше, поднимается по бледным лодыжкам, забираясь все дальше, к бедру и почти под толстовку, пока Джонхан усиливает захват его шеи в своих руках. Губы скользят друг по другу, приходится поворачивать голову, чтобы вжаться сильнее и проникнуть глубже, сцеловать понимание всех трактовок наконец-то правильных слов и забрать себе словарные интерпретации новых устойчивых выражений. Добиваясь невольного стона, Джошуа вздрагивает от вибрации телефона в кармане. Приходится нехотя оторваться, лениво продолжая сминать губы и прикасаясь напоследок, прежде чем попробовать сфокусировать взгляд. Кто-то провел со временем психотерапевтическую сессию и напомнил ему о важности его существования. Смаргивая возбуждение нервов, он тянется за телефоном, чтобы разблокировать его не слушающимися руками. «Мингю тут потерял Джонхана, и у меня есть теория» От Хоши. «Не волуйтесь» Джису опечатывается, пытаясь сосредоточиться на тексте, и отправляет, не успев исправить, потому что Джонхан в ожидании трется носом об его шею, задевая лишь на секунду губами, но и этого хватает. «Понятно» «Я передам ему, что все хорошо» «Отсыпайтесь» Всего этого Джису уже не видит, он пытается отложить телефон аккуратно, но тот с шумом падает на пол, обидчиво трещит, прокатываясь по ламинату. Он возвращает ладонь на линию роста волос на шее и успевает еще раз поцеловать каждую губу, прежде чем к ожившему времени города присоединяется закипевшая вода на плите. Смеется, сталкиваясь лбами. — Ну, — также тихо смеется Джонхан, — зато в нашу комнату точно не зайдет мама. Одной проблемой по сравнению с прошлым у настоящего все-таки меньше. — Подожди, я быстро. Пока Джошуа копошится на кухне, Джонхан косится на ноутбук. — А можно я что-нибудь включу? Вместо ответа Джису подходит сам, держа в зубах большую ложку, и, быстро включая компьютер, находит, не задумываясь, нужную папку. Ноты мурашками превращаются обратно в алгебраические формулы и оставляют узоры на тонкой коже. Геометрические линии музыки можно разглядеть прямо в карих радужках. Джонхан закрывает глаза. Что он всегда умел — так это пронизывать чужую гармонию своей математикой. Подчинять ноты их собственным техническим законам. — Ты нашел Pink Floyd?! — Я ни разу не включал, — подумав, Джошуа добавляет правду, — ждал тебя. Пока он помнит как играть на гитаре каждую ноту Time, отца и Джонхана никто не отберет. Одна короткая Hey you хитросплетением слов и звуков Дэвида Гилмора длится в десять раз дольше бьющегося в панической атаке времени. Он отходит снова на кухню, но делает лишь что-то механическое, не понимая собственных действий, только впитываясь в песню каждой строчкой и чувствуя спиной пронизывающий взгляд заплаканных уставших глаз. Выключает газ одним щелчком. Невозможно заниматься чем-то кроме друг друга. — Open your heart, I'm coming home, — Джошуа даже не понимает, кто из них подпевает тихому успокаивающему и уносящему в транс голосу. И не слышит движения, когда Джонхан оказывается сзади. Время заплетается в тугую косу с мелодией. Скорость звука и скорость света — в провалившихся с треском попытках не оказаться посреди комнаты смотрящими друг другу в глаза, бросая все попытки сосредоточиться на приготовлении ужина. Все самые огромные циферблаты в мире неожиданно выходят из строя. В зрачках напротив крутятся секундные стрелки в неположенном им направлении. Волосы Джонхана пахнут прохладой, как будто бы вы в них заблудился и все еще остался гулять вечерний ветер. Джошуа собирает всю волю в кулак и выкидывает ее к черту, а освободившуюся ладонь кладет на чужую щеку. Опускает вторую руку вдоль плеча и по всей длине руки до запястья, чтобы медленно переплести пальцы. Он начинает двигаться плавно, покачиваясь из стороны в сторону, чтобы после отойти и мягко потянуть на себя. Джонхан не сопротивляется. Он вжимается в тело перед собой, оказывается на пару секунд подбородком на плече, чувствуя щекочущее прикосновение русых длинных волос к носу. А после снова отходит на пару шагов, чтобы повиноваться повороту. Джошуа упивается податливостью. Ему мерещатся еще не высохшие дорожки от истерических слез на бледных щеках, тело будто все еще изредка пробирает дрожь. Спазмами проходится по нервам, заставляет чуть дергаться. Вздрагивать от каждого толчка и поворота. Тягучие движения танца вводят в транс. Словно в вакуум, где нет ничего кроме прикосновений, в месте которых существование — единственно значимо. Нега раскрывается внутри бутонами цветов, прорастает со скоростью бамбука, оплетает листвой каждый орган, а потом стебли заменяют вены. Джонхан падает в космическую пропасть, невесомость и отсутствие хоть сколько-то определенного пространства. Становится воплощением неэвклидовой геометрии. Проходит через катарсис черной дыры и пишет совершенно новую историю, начинает все заново в новой Вселенной с одной только константой. Вся галактика — в глазах напротив. В трепетных объятиях, когда Джису полушутливо вытягивает их сцепленные руки вправо, имитируя бальные шаги по небольшому пространству комнаты. Джонхан поддается каждому движению, отдается полностью чужим действиям, разрешая танцевать себя во все стороны, разворачивать, наклонять, крутить и снова возвращать в объятия. Он улыбается, растягивая тонкие губы в до боли знакомую ухмылку. Джошуа судорожно выдыхает, когда на очередном повороте чуть толкает к стене и вжимается своей грудью в чужие лопатки. Джонхан утыкается в холодную стену лбом, чувствуя, насколько она ледяная по сравнению с горящей кожей. Зажмуривает глаза и тихо стонет, тише играющей музыки, чувствуя губы на своих шейных позвонках. Упирается ладонями в стену, пока Джошуа обхватывает рукой его талию и вжимает сильнее, не оставляя и между стеной и между ними никакого расстояния. Дышать становится тяжело. Пусть вокруг все умирает, рушится к чертям. Пусть все они там, за пределами их времени, верят в отсутствие собственной свободы, пусть упиваются властью и медленно разлагаются. Пока Джису его целует, в одном окне во всем этом городе будет гореть и биться всем назло пульсирующая жизнь. И если они смогут снова собрать то, что казалось навсегда потерянным, покрошенным в пыль и разбросанным частичками по разным галактикам, какие-то человеческие угрозы им уже точно не будут страшны. Субъективное преломление побеждает течение времени. Джонхан тихо скулит, не разжимает губы, чтобы не застонать. Джошуа с самого низа забирается пальцами в его волосы, сжимает и чуть сильнее наклоняет голову, чтобы после начать пересчитывать пальцами левой руки позвонки сверху, а правой - снизу, забираясь под толстовку. Джонхан стискивает зубы и зажмуривается. Встретившись со своими же пальцами, Джошуа поддевает толстовку и резким движением снимает через голову грубую ткань, оставляя перед собой голую бледную спину. Джонхан пытается сжаться, ощущая прохладу воздуха и слишком резкое, слишком близкое прикосновение, но ему не дают. Джису возвращает обвивающую талию руку и вжимается коротким толчком, второй скользя по закрытым губам и чуть на них надавливая. Этого хватает, чтобы подогнулись ноги. Он опускается на колени медленно, скользя лбом по спине, оставляя горячие ладони на боках. А после также медленно поднимается, пересчитывая каждый позвонок губами, пока не добирается до загривка. Резко разворачивает на себя. Джонхан тонет в глазах. Ни через какие черные дыры уже не сбежать, потому что все выходы из них сосредоточены в одной точке, никакая топология не придумает про это задачку. Никакая математика не просчитает процент катастрофы, в котором он сейчас чувствует себя распятым прошлой истерикой, голой кожей прижимаясь к теплой футболке. К циферблатам подключают дефибрилляторы. Непонятно где чьи нервы, но понятно, к чему все идет, когда уже сквозь пелену сжимающего возбуждения Джошуа прижимается желаниями к желаниям и начинает медленно толкаться, тереться о пах, скользя бедрами снизу вверх. Он пытается поймать рот раскрытыми губами, но Джонхан уворачивается немного, тут же вызывая вопросительный испуганный взгляд. — Что-то не так? — Я этого ждал… десять лет, — еле выговаривает Джонхан, потому что трение никуда не девается. — Тормоз, — неожиданно улыбается Джису, прикусывая мочку уха, — я минимум лет тринадцать. Давление на нарастающее возбуждение через тонкую ткань белья крутит в глазах ориентиры-циферблаты-компасы, ломая кости стрелкам направлений. Отвечая на глубокий поцелуй, Джонхан снова задыхается. Но на этот раз кожа и все органы берут питание от прикосновений, которые разгоняют кровь и отправляют ее вниз, болезненно натягивая все струны. Hey you закольцовывается, расплывается по темной комнате снова и снова, а свет ноутбука, отражающегося бордово-красным пятном на соседней стене, из-за обоев с нарисованным монастырем и красными китайскими фонариками, сплетается с бликами единственной лампы. Джошуа даже если сложить все тринадцать лет фантазий, и близко не представлял, какой смесью трепета и возбуждения будет отдаваться в сводящих пальцах прикосновение наяву к Джонхану там, где открываются все еще так и не изведанные его стороны. Он проскальзывает ладонью между их телами и опускает руку на белье, очерчивая тут же реагирующий член. Толкается бедрами, усиливая трение и пытаясь как-то удержать их обоих в вертикальном положении. Выцеловывает изгиб шеи и ямочки на ключицах и снова возвращается к губам. Стоны Джонхана смешиваются с музыкой, и это невероятное сочетание для его помешательства на звуках уносит в полную дезориентацию. Когда Джонхан тянется руками и ловко проскальзывает под резинку свободных домашних штанов, сжимает тут же пальцы, Джошуа впервые голосом оплетает его ухо, и сжимается, пытаясь сбежать от нахлынувшего перебора эмоций. Он макушкой чувствует как ухмыляется Джонхан, делая этим еще хуже. — Стой. Подожди, — еле выговаривает Джису, пытаясь остановить гладящую его с нажимом руку. Джонхан хихикает, не останавливая движение и упиваясь властью. — Прекрати смеяться, — перемещая руку с бледного запястья, Джошуа хватается за чужие плечи. Пытается зажать раздражающий рот, но только снова срывается рукой на предплечье, чтобы за что-то держаться. А думал, что это он тут что-то контролирует и прописывает какие-то правила. Небольшая ладонь сжимает и растирает головку набухшего члена, большой палец с нажимом проводит по уздечке, и этого слишком достаточно. — Джонхан, если ты сейчас не… — Я сейчас не, — соглашаются вместо Джонхана огоньки азарта в его глазах. Он рассматривает каждую деталь возбуждения так, словно это самое интересное уравнение, которое он мечтал решить всю жизнь. Ищет решение методом подбора, надавливая пальцами на самые чувствительные точки и отслеживая реакции. Джошуа дергается в его руках, уже просто сжимаясь и бодая плечо лбом. Горячее дыхание вместе с низким стоном опаляет грудь. — Ты… — Срываясь снова на стоны, Джису инстинктивно толкается в руку, окольцовывающуюся вокруг его члена в месте соединения ствола с головкой. Тремор всего тела сходит как снежная лавина, ноги подгибаются, сознание как будто бы тошнит, голова ватная, дезориентация и сводящий яркий спазм в месте нажима нежных пальцев, вспышками бьющий по всему пространству тела. Он хватает ртом воздух, пока Джонхан продолжает двигать рукой, впитывая каждую оргазменную пульсацию. Хочется стукнуть его за самодовольную ухмылку, но на такую многозадачность стойкости уже не находится. — Ты… бесишь, — еле как выговаривает Джису, все еще толкаясь бедрами и пытаясь растянуть остаточные пульсации оргазма. Осознание того, что произошло, того, что с ним сделал Джонхан, того, сколько он этого ждал и как даже близко не представлял, насколько сведет с ума даже почти невинное прикосновение провоцирующих фетиши пальцев, уводит в потерю сознания и пляшущие круги перед глазами вместо абсолютно реальной кошачьей довольной улыбки. — Хватит ржать, — вызывая этим недовольством только еще более раздражающий смех. — Ты превратил меня в подростка. — Какой ты нетерпеливый, — издевательски шепчет Джонхан, нарываясь на больной укус в плечо. Вопреки своим игривым словам, он продолжает ласково гладить опускающийся член, стирая прикосновениями сперму о домашние все еще надетые штаны. — В душ? — Никуда я не пойду, пока… Даже это Джонхан превращает в игру, соревнование, состязание, кто сведет с ума сильнее. И ни в кого кроме он так и не смог больше влюбиться, потому что только Джошуа подхватывает, продолжает и расширяет каждый раунд. Накидывает новые этапы, заигрывает с жюри, подтасовывает результаты и всегда выходит победителем. Широкая ладонь наконец-то зажимает саркастический рот. Путаясь в воздухе, Джонхан падает спиной на мягкую, пахнущую снегом, простынь, понимая, что доигрался. Он влюбился тогда, потому что Джошуа умеет обыгрывать его по им же придуманным правилам. И влюбляется еще больше сейчас, потому что правило одно — Обыграй меня. Красные блики, как специально, соскальзывают со стен и начинают скакать по бледной коже. Джошуа опускает свою широкую смуглую ладонь на бедро податливого возбужденного тела под ним и с минуту любуется сочетанием бежевых оттенков. — Эй, — хнычет Джонхан. Он скорее себе язык откусит, чем вслух произнесет «потрогай меня», и Джошуа прекрасно это знает. Водит пальцами по ногам и напряженному мягкому животу, залазит играюче под ткань белья, и тут же убирает руки, оставляя без желаемого. Джонхан откидывается со стоном, понимая правила. Раз дразнился, что все слишком быстро, получай сдачей пытку медлительностью. Джошуа нависает сверху и начинает губами ловить по всему периметру кожи отражение плавающих огоньков красной лампы. Коленом раздвигает ноги, губами вместе с пятном света ползет от груди до шеи, через щеку, на глаза и висок. Джонхан, теряя последнее самообладание, вскидывает бедрами, чтобы потереться о его ногу. И победно улыбается, когда, чувствуя твердость его возбуждения, Джошуа со стоном роняет голову в плечо. Играть интересно только с достойными соперниками. Джонхан с силой ударяет простынь, когда чувствует оголенными нервами прохладное соприкосновение с воздухом, а после с пальцами, обклеенными шершавыми пластырями. Он закидывает голову назад, натягивая шею, лишь бы не встретиться с пляшущими чертями в горящих глазах. Пытается закрыться волосами, но их ласково убирают за ухо свободной рукой и, цепляя подбородок, тягуче целуют в губы. В полном диссонансе с двигающейся все быстрее рукой. Джонхан прикусывает чужую нижнюю губу, приподнимаясь в немом стоне, оказывается тут же в объятиях, как только бедра начинают трястись, прижатые к кровати, в предвосхищении взрыва. Фейерверк разлетается из зрачков-циферблатов цифрами, нотами, узорами и звуками. Срываясь на крик, Джонхан дергается, хаотично водит ладонями по смуглой спине, пытаясь найти за что ухватиться, и прогибается в пояснице, раскрывая себя навстречу еще больше. Джошуа совершенно маньячно поглощает взглядом все эти метания, не переставая двигать рукой. Постепенно делает хватку мягче и движения медленнее, чтобы наконец просто погладить и успокоить. Грудь под ним заходится судорожными вздохами, и он опускает ладонь на сердце, упиваясь бешеным ритмом. Перед глазами все плывет и спустя полчаса, когда без сил произносить слова, они в чистой одежде падают на кровать, и Джису укутывает снова в теплое одеяло, прижимая к себе. — Расскажи про Пусан, — тихо просит Джонхан, устраиваясь на широкой груди, которую щекочет отросшими волосами. — В Пусане море. Совсем не такое как в Инчоне. Там очень много небоскребов, но еще больше — кораблей. Когда выходишь вечером на берег, — Джошуа гладит по голове и лениво растягивает слова в висок, — не понимаешь, где небо, а где море, потому что небо усеяно звездами, а море — огоньками пришвартованных кораблей. — А что они там делают? — Ждут очереди входа в порт. В Пусан приезжают товары со всего мира, там есть судна под американскими флагами, австралийскими, я даже видел один раз бразильский. И на ночь они останавливаются в заливе, который огибает город. А рядом с портом — рыбный рынок. — Интересно, — грустно говорит Джонхан, уже окончательно проваливаясь в сон, — мы когда-нибудь увидим это вместе? — Точно увидим, — улыбается Джису, хоть и прекрасно понимает, что неуверенность в его словах Джонхан раскусит за секунду. — Мы, — он переплетает пальцы, задевая кожу шершавыми пластырями, — съездим во все страны, попробуем всю еду, посмотрим все фильмы, слышишь? Только никуда не девайся больше. Джонхан, грустно улыбаясь, кивает. Он вырубается снова в попытке отоспаться, кажется, за все десять лет, с мыслью о том, что теперь смысл его жизни — в просьбе Джошуа не умирать, обращенной к нему.