Feed my Feeldom rhythm

Есть особенное щекотание нервов в процессе яркой, острой и болезненной влюблённости. Есть особенное чувство долгой, глубокой, спокойной, взрослой и устоявшейся любви. Джонхан пытается не сойти с ума от чувств, когда понимает, что у него тут — и то и то одновременно. Просыпаясь посреди ночи, он водит пальцами по рельефным спортивным рукам, проводит по каждому подрагивающему пальцу, представляя, что рисует тонкие линии татуировок. Рассматривает детально каждую черту лица, целует в расслабленные спящие губы и ластится к груди, укладываясь и позволяя снова поместить себя в тёплый кокон из рук. И все это кажется ему таким закономерным, слишком правильным. Он любит Джошуа по-взрослому уже много лет, чувства успевают трансформироваться в привычные, проникая настолько глубоко, что никакими операциями не достанешь и никакими вакцинами не выведешь из подсознания. Засыпая снова и в полусне вдруг сталкиваясь с опасной близостью податливых бёдер, он задыхается и лишь кладет ладонь поверх белья, чтобы продолжать лежать в таком положении, и уже от этого чувствует пробивающие разряды тока. Джошуа чуть вскидывает ногами и тихо стонет в таком же полусне от настолько интимного прикосновения, отчего Джонхан уже ловит вертолётики возбуждения сквозь негу. Бурлящая подростковая влюблённость вскипает в венах, взрывается фейерверками, ударяет в голову эйфорией и долго сдерживаемым желанием. Как же разрывающе странно сочетать в одном себе и влюбленность и любовь. Разгораясь от трения ладони в самом чувствительном месте, Джису, не открывая глаз, тянет на себя, заставляя лечь сверху. — Сколько времени? — сонно шепчет он в губы, в легком возбуждении двигая бедрами. Джонхан обвивает руками его шею, выдыхая уютно и томно на ухо. — Семь утра. — То есть, мы… проспали сутки. — Я бы еще сутки спал, — поддаваясь ленивому трению, Джонхан находит губы, чтобы надавить на них своими. — Тридцатое июля… — продолжая медленные толчки, Джошуа пытается посчитать что-то в голове. — Воскресение. Нам нужно в университет. Вопреки своим же словам он раскрывает рот и проникает через мягкие губы языком, чтобы растянуто поцеловать. — Знаю. Мингю наверняка возится с ампулой. Заканчивая дразниться, Джонхан снова укладывается сверху и находит для головы удобное место на чужой груди. Истерику эмоций вызывает не только сочетание влюбленности и любви, но и вплетенный в них же происходящий пиздец. — Я не знаю, что делать, — честно признаётся Джонхан. Он жмурится под ласками тёплых рук, которые гладят по оголенной спине, смешивают в нем нежность и боль. Ластится к ладони, когда Джошуа проводит по голове и накручивает на пальцы белые пряди, снимая резинку, которой на ночь Джонхан завязывал волосы. — Нам будет очень сложно. — Я тоже не знаю, — Джошуа наконец находит руку и сжимает ее в своей. — Знаю только, что если мы оба хотим что-то придумать, мы это сделаем. Джонхан набирает в легкие побольше воздуха, чтобы не сорваться опять от единственной темы, на которую спокойно реагировать не получается никогда. Но слишком хочется выкинуть наконец наружу то, что съедало изнутри десять лет. — Если ребенок делает ошибку во время выбора, — он чувствует как напрягается тело под ним и подносит чужую ладонь к губам, целуя пальцы, обмотанные пластырями. — На обнуление забирают того, кто может быть в этом виноват. Детям всегда угрожают тем, что заберут кого-то самого близкого. — После первой ошибки, мою маму вызвали в комиссию. Сказали, что мой талант не может пропасть просто так. Что моя меткость нужна государству, чтобы выигрывать соревнования. И она закрыла меня тогда в комнате, чтобы я не мог с тобой связаться. Кричала весь вечер. Говорила, что мы глупые и все через это проходили, что нужно просто смириться. Но ничего не сказала про отца. На следующий день я сделал то же самое, и не поверил ей, что ты отступил. — Моих тоже вызвали. Мама плакала, а папа, вернувшись, пару раз приложил меня об стену, — Джонхан говорит так буднично, словно давно смирился с воспоминаниями. Джошуа чувствует, как дергаются все мышцы на лице. Ему не раз приходилось быть свидетелем того как отец Джонхана, работающий в государственных структурах, тестирует на сыне методы правительства управлять людьми. — А на следующий день первое, что сказала мне комиссия, — твое имя. Меня отволокли куда-то, и стали говорить, что заберут тебя, что якобы это ты меня надоумил — несли абсолютную чушь, и я сразу понял, что это родители им все рассказали. — Они пытались тебя защитить. В каком-то смысле. Где они сейчас? Джонхан пожимает плечами. — Где-то ненавидят друг друга также как ненавидели всегда. Папа преуспел в карьере в суде, мы очень редко видимся. Повисает пауза, прерывающаяся только тихими звуками прикосновения губ к пальцам и ключицам, в которые утыкается Джонхан. — Я пошел бы на что угодно, но никогда не смог бы отдать им тебя. Я так испугался, когда они начали… и растерялся… я… — Тшш, — Джису зарывается пальцами в волосы, которым подарил свободу. — Тише, перестань. Это я виноват, что мы не поговорили тогда. — Не правда. Я понимал, что все испорчу. Мы поругались бы, даже если поговорили. Я не мог на себя в зеркало смотреть, но, Джису, — Джонхан наконец поднимает голову и смотрит прямо в глаза, - Если сейчас вернуть меня туда, я снова сделаю то же самое. Как ужасно бы это ни звучало, даже если бы мы больше никогда не увиделись, я бы не позволил им отобрать у тебя жизнь. — Если моя комиссия указала бы на тебя, я сделал бы то же самое. Джонхан, — Джошуа пытается сморгнуть выступившую влагу на глазах и ему это с трудом удается после нескольких медленных вдохов и трех поцелуев в костяшки на пальцах. — Я очень по нему скучаю. Джонхан кивает быстро и коротко, сжимает зубы и обнимает со всей силы, проникая руками между плечами и мягкой кроватью. — Знаю, я тоже. — Его обнулили, потому что мама была ответственна за выбор пары. Потому что ее выбрали для него, чтобы утихомирить. Они до последнего терпели, потому что он приносил пользу своими инженерными знаниями, а тут такой повод… — Я знаю, Джису, я все понимаю. Ты не виноват. Джонхан прижимается щекой к груди и застывает. Немного подождав в тишине, под звук только стучащего в его объятиях сердца, чтобы дать пройти накатившей волне, Джошуа возобновляет разговор, меняя тему на самую волнующую. — Я не знаю, чем все это закончится. И что будет дальше. Но, пожалуйста, — он перебирает кончиками пальцев позвонки на спине, добираясь до поясницы и обратно к шее, чтобы снова утонуть в волосах. — Дай мне пройти все это с тобой. — Я не… — Джонхан, пожалуйста. Хватит меня прогонять. Просто будь наконец рядом. Мы и так потеряли слишком много времени. Больше никто тебя у меня не отберет. Нам будет очень сложно, я не понимаю даже с чего начать все строить, но мы справимся. — Обещаешь? — уступая, грустно и иронично улыбается Джонхан. Конечно, он прекрасно знает, что обещать такие вещи бессмысленно, но так хочется услышать хоть что-то, хотя бы пустые слова, дающие такую же пустую, шаткую надежду. — Обещаю, — Джошуа целует в кончик носа, и наконец скидывает с себя легкое тело, перекатывая на другую часть постели, чтобы добраться до ванной. Джонхан разочарованно хмурится, сбивая мысли о желаемой близости, и свисает с кровати. Пытается нащупать на полу свой телефон, в котором находит несколько пропущенных от Мингю и злостные сообщения, которые резко сменяются подъебами про здоровый сон. Отвечает что-то колкое, отвлекаясь в середине сообщения на крик Джошуа, в котором проскальзывает истеричный смех. — Джонхан! — Чего? — У нас тут проблема. … — Как эта гениальная идея постигла твою светлую голову? Через пятнадцать секунд Джонхан уже стоит посреди ванной и, скрестив руки на груди, смотрит на свою розовую рубашку. Точнее белую рубашку, ставшую розовой от положенной вместе с ней в стиральную машинку красной футболки. — Ты действительно думаешь, что я что-то соображал? — Я не понимаю, как ты вообще додумался включить стирку, но раз уж додумался, мог бы и до этого дойти… — Ой, — кривится Джошуа, строя недовольную мину, — будто ты бы подумал. — Мои мысли бы остановились на том, что я бы не понял как включать машинку. — Вот именно. — И предотвратили бы, между прочим, этим самым катастрофу. — Политика невмешательства? — Вооруженного нейтралитета. — Это вообще из другой оперы. — Да отвали ты. — Ну смотри, не так и плохо, тебе идет, — Джошуа шутливо примеряет рубашку в розовых разводах, прикладывая ее к чужим плечам, и тут же смеется, натыкаясь на свирепый взгляд исподлобья. — Ты похож сейчас на злобную болонку. А фуксия — хит… — На кого?! Джонхан вырывает мокрую рубашку из неожидающих рук и швыряет, попадая в лицо. — Ой… — Ну все, — Джошуа, преграждая выход, достает из машинки все постиранные вещи, чтобы устроить пулеметную атаку. Джонхану удается еле как прорвать оборону, закрываясь от летящих в него вещей, и выскочить из ванной, но Джису нагоняет сзади и валит на кровать, подминая под себя и сжимая руки, чтобы не дать вырваться. От его взгляда становится не по себе, краснеют щеки и хочется сбежать, но Джонхан злобно щурится и не отводит глаз, не собираясь проигрывать. — Что тебе надо, на кого я там похож? — Ты похож, — тон Джошуа резко сменяется на тихий и серьезный, выбивающий из-под ног и так давно улетевшую почву, — на самое красивое, что я когда-либо видел, — Джонхан замирает и задерживает дыхание, сглатывая слюну и переставая дергаться в чужих руках. — Ты как две капли воды похож на кого-то, о ком я мечтал всю жизнь, — Джису опускается ниже и целует в щеку, заставляет покрыться мурашками от тона голоса и нежности прикосновения. — На то, в существования чего я никогда до конца не поверю, потому что такого не бывает, — Джонхан буквально физически чувствует, как наливаются кровью щеки, и туда же приходит поцелуй, перемещаясь на уголок губ. — На что-то, принадлежащее мне, но что я никогда не позволю себе воспринимать как данность. Джонхан окончательно отлетает, не понимая куда себя девать от смущения, и упирается руками в чужую грудь. — Ты не это говорил, — путаясь в словах, бормочет он в провальных попытках перевести все в шутку. — А, ну и да, — смеется Джошуа, целуя в лоб, — и на злобную болонку. *** Джун заинтересованно отправляет в рот сырный крекер, когда видит, как вплывающий в аудиторию Джонхан тянет неловко рукава явно не своей рубашки. — Как погодка в Чуннангу? — интересуется Хоши, ярко улыбаясь. И тут же машет рукой вошедшему следом Джошуа. На название своего района Джонхан только закатывает глаза, прекрасно понимая, что Хоши знает: дома он не был больше суток. — Где остальные? — Джису вдруг улыбается неловко и, кажется, даже краснеет от направленных на него двух пар глаз друзей. Джонхан, прищурившись, тоже наблюдает за этой реакцией, не скрывая плавящего собственнического удовольствия. — Пойдемте, мы только вас ждали. От садов университета ранним утром выходного дня пахнет умиротворением, свежестью и выпечкой из местной пекарни. По пути только изредка встречаются идущие куда-то рано утром из общежития студенты. Немного отставая от друзей, Джонхан чувствует как что-то путается в волосах, и тут же смахивает сиреневый цветок, злостно оборачиваясь на смеющегося Джошуа. — Да что? Красиво было. Джонхан мельком показывает язык и отворачивается, изо всех сил пытаясь спрятать губы, предательски растягивающиеся в неконтролируемой улыбке от накатившего ощущения счастья, длящегося совсем недолго. Мингю и Чан ждут на входе в небольшой корпус, который стоит на самом краю университетского городка. Одна из лабораторий по воскресениям может принадлежать только им и не вызывать этим дополнительных подозрений, потому что Мингю часто бронировал ее для занятий со студентами вне учебного времени. Оба в белых халатах и масках, которые скрывают лица, но не обеспокоенные глаза. — Уже что-то выяснили? — интересуется Джонхан, надевая выданный ему халат поверх рубашки Джошуа, пахнущей его резким одеколоном. Он изучающе поглядывает на лучшего друга, который еще пару часов назад шутил с ним как ни в чем не бывало в переписке, а сейчас пытается найти хоть какое-то из своих обычно выразительных лиц. — Мингю, что случилось? — Пойдем, — голос спокойный, но непривычно тихий. — Они ждут наверху. — Кто? Минхао и Докем. Сидят зеркально друг другу в прихожей перед лабораторией, и смотрят в противоположных направлениях, изредка косясь в сторону объекта напротив, который все еще непонятно как воспринимать. Минхао выглядит совсем не так как на всех своих лекциях в рабочие дни: вместо алого хаори — под распахнутым халатом длинный белый кардиган крупной вязки, черные волосы не уложены, а не подведенные глаза не теряют в растерянной выразительности. Он сидит неподвижно, сложив аккуратно руки на коленях, пока Сокмин крутится на месте, не понимая, куда девать все свои конечности. Помимо маски на нем узкие темные очки. — Этот в Джеймса Бонда играет, — хмыкает Мингю. — Я вообще-то и есть секретный агент, — возмущается Сокмин, приветливо махая всем остальным рукой, — нужно привлекать как можно меньше внимания. — Так ты еще платье надень, точно никто не заметит. — И надену. Имеешь что-то против платьев? — А, — допирает Джонхан, смотря по очереди то на одного, то на другого, — так вы уже подружились. — Ты загадочным образом потерялся, — парирует Мингю, оборачиваясь на Джошуа, который тут же пытается спрятать взгляд в рассматривание невероятно интересной белой плитки, — пришлось пить пиво с ментами вражеского государства. — Я не мент, — возмущается тут же снова Докем. — И в смысле вражеского? — Да ему просто нравится тебя поддевать, — успокаивает его тут же Джонхан. — Это он так выражает, что ты ему нравишься. — Юн Джонхан, если ты думаешь, что ты мне нравишься… — Да покажите вы уже что нашли! — вспыхивает нетерпеливо Минхао, подскакивая со своего места. — Или мы языками почесать тут собрались? — И то верно, — соглашается молчавший до этого времени и летающий в собственных невеселых мыслях Чан. — Пойдемте уже, это очень важно, — он распахивает перед всеми тяжелую дверь. Заходя в лабораторию, Минхао и Джун успевают занять единственные стулья. А Хоши и Джонхан устраивают на полу более-менее удобное пространство, опираясь на стену, чтобы еще двое зрителей поместились рядом, и всем было видно приготовленную презентацию. Джошуа опускается между ними и ощущает вдруг себя в полной безопасности, окруженный двумя родными стенами, — чувство, похожее на синоним слова «дом», которого у него давным-давно не было. Чан поворачивает большой экран местного компьютера лицом к собравшейся аудитории. На экране — изображение человеческого мозга, разделенного на отделы. — Короче, — начинает Мингю также, как любит вести собственные лекции. В свободной и панибратской манере обращаясь к слушателям. — Мы пытались понять, что намешано в жидкости, которую вкалывают всем во время теста. Некоторые составляющие так и не удалось установить, но кое-что стало понятно. Джонхан отлично чувствует нервозность друга и оглядывает небольшое помещение: стоящие вокруг микроскопы, колбы, ампулы, сосуды, какие-то склянки, предназначение которых ему совершенно неведомо, белоснежные столы, преломленный ярко-белый свет и химический запах — все невольно наводит на воспоминания о больницах и заставляет поежиться. Он здесь в первую очередь, чтобы доказать свою теорию, поэтому смаргивает неприятное фантомное ощущение укола в вену и продолжает внимательно слушать. Чан нажимает на кнопку, и некоторые участки мозга на экране подсвечиваются неоновым зеленым цветом. — Чтобы разобраться, нам нужно понять, на какие участки мозга они пытаются повлиять своей вакциной, — начинает он, — в веществе намешан какой-то адский химический коктейль, психостимуляторы с нейротропами. Они вступают во взаимодействие друг с другом, стимулируют память и мозговую деятельность, вызывая поток воспоминаний, и одновременно производят наркотический эффект, затуманивая мозг, как следствие — галлюцинации, измененное сознание и тяжелейшее давление на центральную нервную систему, — нажимает снова на кнопку мыши, и к зеленому цвету прибавляется желтый, смешиваясь на некоторых участках. — Они соединили в малых дозах нейролептики с галлюциногенами, — говорит Мингю, рисуя пальцами круги вокруг зеленых и желтых областей. — Нейрометаболические психостимуляторы, — понимая, что на него словно заинтересованные миньоны, уставляются несколько пар непонимающих глаз, вздыхает. — Большинство из них запрещено по всему миру. Такими иногда лечат нарколепсию и даже расстройства шизофренического спектра. На здоровый мозг они влияют пагубно. — То есть, — решается подать голос Джонхан, на секунду прикладывая руки к лицу, пытаясь сформулировать в контекст вываленную на него информацию, — выходит, они одновременно стимулируют функции мозга, но при этом добавляют наркотики, чтобы посмотреть на реакции возбужденного организма вместе с наркотическим эффектом. Для чего это может быть? — Теперь я уверен, их цель — пролезть как можно глубже в наш мозг, — отвечает ему Мингю. — Так глубоко, насколько лезть нельзя. Они пытаются с помощью стимулирования нервной системы и мозговой активности вычислить наши реальные мысли и просчитать предрасположенности. — Поэтому так уверены в правильности диктуемого нам выбора, — тихо добавляет Джошуа. — Какая жуть. Сокмин сжимается где-то в углу, и не произносит долго ничего, кроме этих двух слов, просто внимательно слушая. — Отсюда и побочки, — добавляет Чан. — Такие вещества и по отдельности очень опасны, но смешать их вместе даже в небольшом количестве… Хоши кладет голову на плечо Джошуа, который тоже наконец умножает в голове дважды два и формулирует полученный результат. — В шестидесятых годах Президент Со ввел личностные тесты, которые представляли собой просто поведенческий анализ. Постепенно спектр проходимых тестов стал расширяться, и в начале девяностых ввели внутривенные вакцины. Причем сначала круг испытуемых был ограничен. Я же прав? Он оборачивается на смотрящего в пустоту Минхао. Так часто слушал его лекции, что уже наизусть может воспроизводить и интонации, и формулировки. Историк очень медленно кивает. Джошуа поклясться готов, что на его глазах выступают слезы, с которыми он все же справляется, закусывая тонкие губы. Джонхан расстроенно и как-то по-спокойному обиженно косится на него исподлобья. — Это должно было стать полезным, — тихо и также медленно говорит Минхао. — Это все затевалось для того, чтобы помочь людям. Подтолкнуть их в нужном направлении. Чтобы никто не жалел потом о неправильно сделанном выборе и потерянном времени. — Не исключено, что Президент Со так и представлял себе систему, к которой все должно было прийти. Но что-то явно пошло не так, — отвечает грустно Хоши. — Понятно же, что о безопасности теста нам нагло врут. — Они мечтают о построении идеального общества, где каждый будет заниматься тем, к чему у него великий талант, — говорит Джунхви, обращаясь в первую очередь к не до конца осознающему все Сокмину. — Не будет распаляться на разное, а раз и навсегда выберет направление в учебе, карьеру, человека, с которым проведет всю жизнь. Не доверяя самим людям и их интерактивным.. — … Импульсивным… — … импульсивным решениям, Президент Со решил создать общество, где все будут точно уверены в своих выборах, да еще решить им заботливо помогут. Сказка. — Это же буквально эксперименты над людьми, — возмущается Докем. — В мире никто не знает о том, что происходит в ваших больницах. — При этом я спрашивал родителей, — вкидывает Сунен, — они совершенно по-другому описывают эффект теста, который им делали в молодости. Совсем не так, как мы сейчас. — Получаются, они меняют состав инъекций? — Тогда каким образом и на основе чего они вносят изменения? — так тихо, что слышно только ему одному, спрашивает Джошуа и смотрит вниз, но Хоши, лежащий на его плече, прячет глаза. — Это нужно донести до международного сообщества, — Чан поднимает гордо подбородок и осекается немного, оглядываясь на не настолько решительный как у него взгляд Мингю. — Все не так легко работает, — с сожалением отзывается Сокмин, не без нежного восхищения глядя на студента. — Никакие межправительственные организации не имеют права вмешиваться во внутренние дела государства. Поэтому я и пришел к вам, нам нужны железные доказательства, и желание самого народа все изменить. Просто ввести войска и начать войну? Наши структуры пытаются замаскировать это заботой о человеческих жизнях, но по факту не хотят тратить деньги, ресурсы и военных на то, чтобы спасти кого-то другого. В нашем случае — жителей Запада. Вы большие молодцы, что смогли раскрыть хоть немного состав этой дряни, это должно нам помочь. — Если мы сейчас начнем просто рассказывать людям про тест, через час придет смска об обнулении, и ничем хорошим дело не закончится. Нам нужен план, — говорит Мингю. — Подождите, — снова прерывает всеобщий поток сознания Минхао, который упирается локтями в свои колени и зарывается пальцами в волосы, явно пытаясь справиться со всей поступившей информацией. — У меня осталось два вопроса. Что с силовиком, которого мы…я… вырубили, и что в итоге происходит в больнице? — Ну, силовик у наших с Сынкваном друзей. Думаете, я тут один такой умный? — улыбается Сокмин. — Не смотрите на меня так, его никто не пытает. Но он бы мог узнать вас, было слишком опасно оставлять его там, а я не успел вмешаться. Не ставил на то, что один из главных пропагандистов так быстро встанет на нашу сторону, — Минхао морщится от этих слов и кутается в свой кардиган, будто прячась от холода. — На Запад удалось пробраться нескольким нашим агентам, но у нас нет ни химика, чтобы попытаться разобраться с жидкостью, ни власти, чтобы прикрыть хоть какие-то наши действия. А пытаться провезти ампулу на Юг слишком опасно, поэтому так нужна ваша помощь. — Но больница… — Я ничего не знаю об этом. Вы о чем? — Мы слышали крики, — отрешенно объясняет Джонхан. — Не только спокойные голоса с третьего этажа. Кричала девушка. Это всего лишь университетская поликлиника, и мы понятия не имеем, что это может быть. Сокмин сжимает кулаки, и его губы из тонких окончательно превращаются в две узкие ленты. — Мне нужно связаться со своими и подумать, что делать дальше. Связи с Югом практически нет, пытаться дозвониться до них — слишком опасно. — Давайте пока подумаем, что можем сделать мы, — уверенно говорит Мингю и щелкает наконец кнопкой, отключая экран, демонстрирующий нутро пугающей процедуры личностного теста. *** — ЮН ДЖОНХАН! — Бегом, быстро! — Джошуа выливает на себя воду, которую пытался выпить после тренировки на первом этаже учительского корпуса, когда пролетающий мимо как молния Джонхан хватает его за руку и тащит за собой вперед по длинному петляющему коридору. Разносящийся сзади голос Минхао отбивается от стен и догоняет их, ударяя в затылок. — Какого хрена? — Беги, а не болтай. Они останавливаются и переводят дыхание, только когда Джонхан запихивает их в первую же пустую и открытую аудиторию и захлопывает дверь. Смеется, опираясь руками на колени и пытаясь отдышаться. К тому времени Джошуа уже успевает оценить ситуацию, закрыть крышкой то, что осталось в бутылке от воды, попытаться смахнуть с футболки капли, и примерить на себя самый ироничный и осуждающий из всех доступных взглядов. — Ты сейчас серьезно, да? — спрашивает он, опираясь на переднюю парту. — Ну а что, — Джонхан выпрямляется и боязливо прислушивается к тишине, в которой надеется не услышать до боли знакомую осуждающую и поучительную интонацию с нотками китайского тонового акцента. — Минхао весь день с такой кислой миной ходит, что смотреть больно. — И ты решил его развеселить? — Ну да. Ну… — он тушуется под разочарованным взглядом и отводит глаза в сторону и вниз. — Ну я всего лишь написал его номер на доске объявлений под его фоткой с экспедиции на Север. И подписал «я уверен, что вы давно много что хотите мне сказать». Джошуа подносит два пальца к переносице и глубоко вздыхает. Но раскалывается тут же, глупо хихикая. — Ты написал, чтобы они ни в чем себе не отказывали, и что он готов наконец выслушать и принять про себя всю правду? Джонхан смеется в голос и оказывается очень близко, ныряя в уже раскрытые объятия. — На самом деле, я одну цифру исправил, но он был такой злющий, что естественно не заметил. Джошуа проводит по его лицу, убирая белую прядь волос за ухо, и тянется, чтобы поцеловать. Джонхан – единственное нужное ему освещение в сгущающейся вокруг тьме. Единственное яркое пятно в черно-белом артхаусе. Со всеми своими резкостями, нервностями, играми, необдуманностью и взбалмошностью. За пару часов тренировки он успевает соскучиться точно также как за предыдущие десять лет. Сейчас, когда Джонхан сам остается в его руках и ничему не сопротивляется, не хочется терять ни минуты. Декорации десятилетней давности не накладываются больше на имеющуюся у него перед глазами картинку из закрытых век и подрагивающих ресниц, а только дополняют ее, делая их историю еще объемнее и многограннее. Джису так увлекается поцелуем, что переводит его из разряда невинного и заставляет Джонхана тихо простонать в губы и вжаться сильнее. Но тот не теряется, ухмыляется вдруг, даже не отрываясь от рта. — Скажи «революция», — театрально-томно шепчет он, и тут же нарывается на подзатыльник. Джошуа отстраняется от губ и сжимает в объятиях. Джонхан - отсутствие инстинкта самосохранения. Даже самое катастрофическое вокруг кажется правильным.