Feed my Feeldom rhythm

Черные флаги с нарисованными символами триединого ключа развиваются по обе стороны длинного репортерского стола, за которым всегда сидит Сынкван во время очередного выпуска своих новостей. Он поправляет мешающийся галстук и воротник светло-желтой рубашки под коричневым пиджаком. Выдыхает с облегчением. С момента окончания записи прошло больше часа, операторы и осветители давно разошлись, оставляя ведущего наедине со своей студией. Ее тишина и гул шагов из коридора придают еще больше абсурдности происходящему. Оглядевшись по сторонам, Сынкван достает телефон и пишет несколько сообщений с анонимной и нелегальной сим-карты. Благо, его давно перестали обыскивать на входе, пренебрегая предписанными правилами безопасности. Страна, в которой каждый выполняет свою работу благодаря запугиванию, а не из искренней заинтересованности — всегда обречена на гниение. Каким бы ни было это запугивание, никого невозможно заставить любить — ни своего президента, ни «идеально подходящую» тебе девушку, ни сделанный за тебя выбор. Быть кем-то в самом эпицентре, играющим против, — словно играть в мафию со ставкой на собственную жизнь. Когда засыпает город, Сынкван вздрагивает от стука в дверь. — Сейчас, — говорит Хансоль, когда оказывается перед ним и перегибается через стол. — Что сейчас? — непонимающе переспрашивает журналист в чужое лицо. — Лучший момент за день — сейчас. Сынкван усмехается. — А как же принципы? День ведь еще не закончился. — На этот раз я уверен в своем выборе. Хансоль выглядит ужасно вымотанным и уставшим, что на самом деле никто кроме Сынквана бы не заметил. Серебристые волосы красиво лежат на голове, черная форма с серыми поясами идеально выглажена. Его еще совсем юношеское лицо с европейскими чертами изящно красивое в контрасте с низким и на первый взгляд немного грубоватым, будто неограненным, голосом. — Нужно поговорить. — Ты уверен, что именно здесь? — Можешь представить себе более безопасный диалог, чем разговор подполковника и пропогандиста в студии записи Западных новостей? Сынкван смеется снова — больше с забавной манеры Хансоля совершенно безэмоционально шутить, чем с самой недошутки. — Ты что-то узнал? — сдается он наконец. — Ты ведь знаешь про Мингю, да? — дождавшись кивка, Хансоль продолжает. — Перед увольнением ему удалось передать через Сокмина еще один элемент состава жидкости личностного теста. Они добавляют туда анандамид. Вещество, которое в таких количествах можно изъять только из человеческого мозга. — То есть… — одновременно с ужасом и со смирением отзывается Сынкван, — этим они занимаются в лабораториях по обнулению? Создают ампулы для теста? Будто теперь его хоть чем-то можно удивить. — У меня есть теория, — Хансоль огибает стол и садится на соседний с журналистом крутящийся стул. Тот непроизвольно двигается ближе к нему, пытаясь почувствовать тепло и еле уловимый запах апельсинов. — Я думаю, заключенных, отправленных на обнуление, делят на две части. Кого-то используют для изъятия вещества из мозга, а кого-то — для тестирования усовершенствованых вакцин. Они ведь постоянно меняют состав. Сынкван ежится как от холода. Больше всего ему хочется, чтобы его обняли сейчас, но вряд ли Хансоль первым додумается сделать что-то подобное. — Мингю и Джонхан, Минхао, Сокмин, все остальные, идут на такие риски вместе с нами, пока мы ничего не можем сделать. Только сидеть здесь и читать написанный текст, — Сынкван в привычной для него, немного истерической, манере сжимает в кулаке один из листов с продиктованными ему новостями. Но сверху на его руку тут же ложится чужая ладонь. Кожа Хансоля — совсем не подходящая под определение грубой кожи военного. Как и его чересчур мягкий тон. — Мы можем сделать и делаем все, что в наших силах, Сынкван. Раскрой мы себя сейчас, у нас бы не было полномочий им помочь. Это была бы пустая жертва. Надо просто немного подождать, — дождавшись снова утвердительного кивка, он вдруг прищуривается, но не убирает руку. Только водит задумчиво большим пальцем по запястью. — Почему ты сразу не сказал мне, что полез выяснять про тест? Ты что, боялся меня? — Тебя? — усмехается Сынкван. — Я пытался тебя защитить, придурок. Хансоль не поднимает взгляда. Не краснеет и не смущается внешне, но его рука, лежащая поверх чужой, вздрагивает. Он интимно выдыхает через тонкие губы. Сынкван вздыхает обреченно и тянется вперед, растягивает пальцами чужую улыбку. — Как ты задолбал, ты никогда не улыбаешься. Все думают, что ты злой. Воцаряется тишина, нарушающаяся только дыханием. Сынкван застывает. Сам не замечает, как подался искушению. Хансоль окончательно теряется, и теперь это наконец-то проглядывается через его строгие черты. — Очень страшно маленьким нам идти против всех, правда? — тихо спрашивает Сынкван. Он не отступает уже принципиально. Хансоль срывает голос на шепот. — Мне сказали, что выбрали идеальную кандидатку. Отец расписывал что-то про свадьбу. Про то, что служителям закона нужна семья. Я не хочу, — он своей рациональностью прекрасно понимает, что уводит разговор вообще от точки, с которой он начинался. Но так хочется рассказать то, что мучает больше всего. Страшнее любых пыток и гнева начальства, страшнее чем быть винтиком в тоталитарной машине — оказалось вдруг вероятность больше никогда не ощутить теплые пальцы на своих щеках. Не отдавая себе отчета, решив подумать обо всем потом, Хансоль подается вперед и неловко задевает губами чужие губы. Прикрывает глаза и не шевелится. И тут же отстраняется, испуганно глядя на самого же себя в отражении огромных черных зрачков. — Вот видишь, — улыбается Сынкван. — Я же говорил, что ты поторопился. А теперь моя очередь выбирать лучший момент за день. Он даже не пытается скрыть того, как колотит его от счастливых, хоть и отчаянных, эмоций, когда притягивает к себе и обнимает. Хансоль укладывает голову на чужое плечо, вслушиваясь в ритм быстро стучащего сердца. Хрупкий покой нарушает громкий стук в дверь. Они только успевают отстраниться друг от друга, как Сынчоль залетает с извинениями в кабинет, салютует тремя пальцами перед подполковником, забывая об обязательном в таких случаях головном уборе. — Мне очень нужна ваша помощь. *** «Хочешь еще что-нибудь решить за меня?» «Ты — аранжировка всех моих песен» «Докажи что это сон» «Меня завораживает сам факт существования Египта» «Если я пойду на обнуление, ты меня простишь?» «Я так соскучился» «Помню» «Я увидел. Нашу тетрадь на твоей полке» «Ну же. Скажи, о чем ты думаешь?» «Не смей произносить это имя» «Это из-за паники, слышишь» «Знаешь, что есть в Тэгу?» «Ты самый смелый из всех, кого я когда-либо знал» «Больше никто тебя у меня не отберет» «Я ни за что не позволю тебе умереть» — Я тебя люблю. Тихий, сломленный голос Джонхана все еще звенит в ушах, отдается эхом в тишине, заглушает грузные и четкие шаги полицейского. Город бьется в истерике сирен и переливающегося света. Сынчоль останавливается и кивает, рассматривая спокойным взглядом белый затылок с вплетенной в волосы ладонью. — А ты понимаешь, что я заберу вас обоих, если ты окажешь мне сопротивление? Его голос звучит несвойственно металлически-холодным. Джошуа, ничего не отвечая долгое время, прижимает к себе еще сильнее чужую голову. Он не чувствует собственной лихорадки за тем, как трясет Джонхана. — Я. Тебе. Его. Не. Отдам, — чеканит он по слогам, совершенно не понимая, на какое чудо сам же надеется. Сынчоль вскидывает бровями. В его взгляде и напряженном выражении лица мешается странный коктейль из сожаления и злорадства. — А если предложу тебе пойти вместо него? Джонхан дергается, но Джису только сжимает его еще сильнее, хотя каждый раз это кажется ему уже невозможным. Против его физической силы ослабленными паникой мышцами сделать ничего не могут, только утыкаются снова в ключицу теплым сбитым дыханием. Хочется цепляться до последнего, пока силой не отберут. — Что? — переспрашивает Джошуа, возрождая в себе надежду. — Если скажу, что ты можешь занять его место? — снова уточняет полицейский. — Да, — Джошуа тут же кивает головой и совершенно игнорирует скулеж в свою шею. — Арестуй меня, отправь на обнуление, что угодно, только не трогай его. Джонхан начинает вырываться сильнее, и ему наконец удается развернуться, он вкладывает в свой взгляд столько злости, что в Сынчоле должна бы проделаться дыра как от лазера. Но полицейский вдруг вымученно улыбается. — Это я и хотел услышать. Под двумя непонимающими парами глаз он достает медленно рацию, откашливается и притворно-уверенно вызывает диспетчера. — Прием, — настраивает связь, указывая свой позывной номер. — В спортзале и учебном корпусе никого нет. Прием. Он скрылся. Вышлите подмогу на математический факультет, — врет всем патрулям, отводя максимально их внимание от спортзала, смотрит при этом спокойно и немного обреченно Джонхану прямо в глаза. Джонхан не шевелится, застывает как статуя, но Джошуа продолжает его все также крепко держать. Когда Сынчоль делает несколько шагов к ним, хочется инстинктивно закрыть собой, но Джису не успевает сделать даже шаг, как полицейский достает из кармана связку ключей. — Я тебя никогда не пойму, — говорит он грустно, обращаясь к Джонхану и полностью игнорируя присутствие кого-либо кроме них двоих уже какую минуту. — Что не мешает мне… — он осекается, смотря с ухмылкой вниз и облизывая губы. — Это ключи от одной из квартир, принадлежащих Министерству внутренних дел. Чхве Хансоль просил передать. Здесь же — ключи от припаркованной на стоянке ауди, номер на брелке. Это правительственная машина и ее не будут отслеживать. К завтрашнему утру она должна стоять на платной стоянке у Кенбуккуна, а ключи оставите на переднем левом колесе. Джонхан, — он зовет по имени, буравя внимательным взглядом. — Не выходи оттуда, пока все не закончится, слышишь? Это единственный шанс тебя защитить. Это все, что я могу сделать. Если ты попадешься кому-то, мы будем уже бессильны. Нас очень мало, а они — кишат повсюду. Вы даже не представляете насколько близко. Прошу тебя, — он обращается наконец к Джошуа и протягивает ему всю связку, метафорично передавая ответственность в чужие руки. — Если кто и сможет удержать его на месте, то только ты. Пожалуйста. Джошуа онемевшими руками принимает ключи. — Так ты знал? — тихо спрашивает он. Сынчоль неопределенно пожимает плечами. — Не знал. Но догадывался, что что-то здесь происходит, и вы не последние герои этой истории. Я установил в телефон Джонхана, — он кивает на валяющийся на полу сотовый с все еще горящим сообщением об обнулении, — наш датчик отслеживания, но отрубил его от полицейских радаров. Думаете, тут именно я, еще и один, по какой-то счастливой случайности? — Ты за мной следил?! — Джонхан повышает голос, звон которого проносится по пустым стенам до высоких потолков спортзала. — Ага, — спокойно заявляет Сынчоль, явно не собираясь рассматривать всерьез за это претензии. — Оставьте его здесь, я сотру отпечатки Джису. Забирайте все улики и валите. Последние слова он договаривает, уже не смотря на то, как сжимают бледное запястье смуглые перебинтованные пальцы, хотя до этого только и мог рассматривать место чужого соприкосновения. — Спасибо, — тихо шепчет Джошуа, сжимая и ключи и руку. — Держись теперь от меня подальше, никто ни в коем случае не должен что-то заподозрить, — Сынчоль игнорирует и уязвимую благодарность и невероятно странный в своем ошарашенном остолбенении и понимании взгляд Джонхана, направленный на него немного снизу вверх. — И Мингю скажите, чтобы не лез на рожон, так как его уже засекла администрация университета, ошибок больше быть не должно. Он сжимает до побеления кожи шкварчащую шумами рацию, когда Джонхан забирает папку и проходит мимо. Легкий запах шампуня смешивается с тихим порывом воздуха, который немного раздувает черные пряди, свободные из-за того, что Сынчоль забыл даже фуражку. Он оборачивается в последний момент и окликает по имени. — Джонхан, — парень поворачивается, пропуская Джису вперед себя, будучи уже в дверном проеме. По его бледному лицу и карим глазам бегают красные и синие огоньки машины — все то в совокупности, за что Сынчоль был готов отдать свою жизнь, уверяя себя, что правила и законы — превыше всего. — Клянусь, я не знал, что происходит с теми, кто отправляется на обнуление. — И забирал людей, не зная зачем? — Джонхан дожидается медленного кивка и опускает взгляд, совсем тихо уже добавляет, прежде чем исчезнуть в проеме. — Это тебе теперь с этим жить, а не мне, мне можешь не объяснять. Но в мире мало вещей, которые невозможно исправить. Поэтому и нельзя делать окончательный выбор. Сынчоль, оставаясь один, проверяет, что из папки, которую они забрали с собой, не выпали никакие улики, и наклоняется, чтобы поднять жалобно валяющийся на полу телефон. Он смахивает страшное уведомление об аресте и натыкается тут же на сообщение «Я очень соскучился. Может, приедешь сегодня?» от Джошуа, подписанного в LW ласковым именем. Улыбается и принимается разбирать корпус, чтобы замести следы. Белая ауди два раза выразительно сверкает красными стоп-сигналами, стоит Джошуа нажать на кнопку разблокировки дверей в поиске нужной машины. Заводя второпях нешумный мотор, он застегивает ремень безопасности щелчком, кажущимся им обоим оглушающим. Дает себе пару секунд на то, чтобы хоть попытаться успокоить дрожащие пальцы. Орущая полицейская сирена затихает вместе с панической атакой всего города — что внутри, что снаружи. Но холодный страх от происходящего никуда не девается, в него только, как чайная ложка меда в огромную кружку с горьким чаем, добавляется небольшая примесь временного облегчения. — Джису… — начинает Джонхан, и расшибается о непроходимую пустоту отсутствия ответа. — Джошуа? — ноль ответа. Только взгляд на яркую луну через лобовое стекло. Профиль в темноте прохладной машины кажется точеным и совершенно неподвижным. Джонхан зажмуривается и откидывается на пассажирском сидении, бросая попытки позвать. Он завязывает резинкой волосы и надевает черную маску для лица, чтобы исключить возможность быть узнанным даже сквозь ночь и тонированные окна. Джошуа, так и не произнеся ни слова, газует с места и быстро выезжает за пределы университета. Джонхан безэмоционально смотрит через окно на темные корпуса, которые хотел раскрасить всеми цветами и которые с большой вероятностью больше никогда не увидит. Для них с Мингю здесь кипела жизнь и надежда, перебивали друг друга грандиозные планы на будущее и желания все изменить. В этих стенах хаотичными потоками перемещалась свобода, заключенная в студентах, у которых еще не отобрали желание бороться со злом. По этим тропинкам ходил много лет Джошуа, за которым можно было хоть украдкой наблюдать из окна. — Джису, — снова зовет он, когда они выезжают на безлюдную трассу, ведущую в нужный район. И снова не заслуживает ответа. — Шуа, пожалуйста… — Закрой рот, ладно? Джонхан опускает глаза и замолкает на всю дорогу до неприметного типового здания в спальном районе. Пиликающий звук домофона саднит и раздражает ушные перепонки. Стук шагов оглушает пустой подъезд как эхо от выстрелов. Квартира, в которую они заходят настороженно, все еще ожидая любого подвоха, холодная и темная. Щелкая выключателем, Джошуа морщится, пытаясь привыкнуть к ненавистному верхнему свету. Серые голые стены, единственный диван в просторной и пустой спальне и самое главное — почти черные шторы, не пропускающие днем и каплю света. Продолжая издевательски молчать, Джошуа проверяет единственную комнату и небольшую кухню, загибает уголки штор за широкий подоконник, убеждаясь, что никто не сможет заглянуть внутрь снаружи, даже учитывая десятый этаж. Джонхан опускается на диван и молчит, пока воздух наполняется чужим страхом и раздражением. Он даже не пытается представлять, сколько ему здесь находиться – в чужой промозглой квартире, без шанса увидеть свет и схватить за хвост окончательно потерянную надежду. И есть ли в этом вообще какой-то смысл, если Джошуа, ради которого он на все это пошел, не хочет теперь на него даже смотреть. Джонхан судорожно втягивает пыльный воздух. Складывает руки на колени. Больше всего на свете ему не хочется оставаться в холодной, пустой, безжизненной квартире без какой-либо связи и с постоянным преследующим страхом, что тебя найдут. — Мне страшно, — наконец решается сказать он. — Ты сам в этом виноват, — отрезает Джошуа, пытаясь не показать, как иголками в него вонзается каждая буква этой фразы. — Здесь все есть кроме продуктов. У меня нет баллов для европейских магазинов, уж прости, лимонную колу не принесу, — выплевывает настолько ядовито, что хочется смыть с себя налет. — Схожу за водой, раменом и фруктами. — Джису… — Только попробуй, — Джошуа поворачивается и выставляет между ними указательный палец, призывая к тишине. — Только попробуй сделать хоть шаг отсюда, ясно? Джонхан осекается и кивает, прикусывая губу. Он наконец перестает прижимать к себе папку со всей имеющейся теперь у них драгоценной информацией, словно она может как-то его защитить и что-то исправить, и откладывает ее от себя на диван. Когда Джошуа возвращается с пакетами из небольшого круглосуточного магазина на углу, он отмечает, что Джонхан даже не сдвинулся с места. То ли слишком буквально понял почти в приказном тоне озвученный ультиматум, то ли так и не пришел в себя хоть немного. Прохладный ветер Сеула чуть утихомирил бурлящие нервы. Однако проведенное наедине с самим собой время позволило подробнее проанализировать происходящее без призмы паники. Джошуа присаживается на корточки перед недвигающимся Джонханом. — Я принес еду. У тебя ведь даже одежды нет. Я завезу машину на стоянку и привезу тебе вещи, ладно? — Обними меня, — игнорируя все бытовые вопросы, в которые с таким воодушевлением включился Джису, лишь бы не говорить о главном, просит Джонхан. — Пожалуйста. — Дж… — Пожалуйста, один раз. — Я не хочу, — наконец не выдерживает Джошуа, сам болезненно морщась от своих слов. — Мне нужно время. Дай мне подумать. — О чем? — не скрывая ужас, Джонхан ерзает на месте, но не решается подвинуться так, чтобы прикоснуться. — Обо всем. О нас. О происходящем. О том, что теперь со всем этим делать. — Прости, — Джонхан дергается, пытается оправдать себя хоть как-то, — у меня не было другого выбора. Глаза Джошуа темнеют. Просил же не разговаривать. Просил же не поднимать эти темы сейчас, понимая, что совершенно не в состоянии реагировать адекватно. — Выбора не было? — переспрашивает он, практически передразнивая. Поднимается с пола и отворачивается, чтобы занять свои руки раскладыванием фруктов на столе. — А как насчет выбора просто быть со мной? — Я и так с тобой. — Не-е-ет, — тянет, злобно усмехаясь, Джису. — Нихрена ты не со мной. Ты со своими идеями фикс. Ты со своими формулами, ты со своими мечтами и фантазиями о свободе, но ты. Не. Со. Мной, — на последних словах он ударяет яблоком по деревянному столу, который издает жалобный треск, пока чеканит их, словно его задача — дать физически почувствовать собеседнику пробелы и точки. — Это не так. — Не так? — Джошуа не кричит, а лучше бы орал как тогда, выплескивая эмоции, чтобы потом можно было оправдать себя хоть как-то за жестокость слов. Он говорит почти спокойно, наоборот слишком тихо и сквозь зубы. И от этого Джонхан сжимается только сильнее. Хочется расщепиться на атомы, но не чувствовать сквозящее в каждом звуке р-а-з-о-ч-а-р-о-в-а-н-и-е низкого голоса. — В таком случае, ничего не забыл у меня спросить? — Джонхан порывается что-то сказать, но его останавливают жестом руки и злым взглядом. Джису смотрит на синяки под глазами и облизывает искусанные за последние два часа до крови губы. — Я. Это я говорил, что ни за что не позволю тебе умереть. Но в итоге стоял там как вкопанный и понимал, что ничего не могу сделать. Ты сидишь сейчас здесь не благодаря мне, а благодаря… — он запинается, сглатывая ком ненависти и ревности, — а благодаря ему. Я очень рад, что твой флирт не пропал зря, а так пригодился. Надеюсь, кому-нибудь из правительства ты тоже построил глазки. Может, самому генералу Киму? Не предлагал ему себя? А вдруг так решатся все проблемы. Дашь ему за переворот? — Шуа, пожалуйста, — Джонхан залезает с ногами на диван, скрещивая их под собой, и закрывает ладонями уши, упирается острыми локтями в колени. — Пожалуйста, не надо. — Я в чем-то не прав? — удивленно переспрашивает Джису. — Разве не благодаря твоему дальновидному плану ты сейчас не на обнулении? — Джонхан молчит долгих пару минут, за которые Джошуа делает несколько глубоких вдохов и куда более спокойно продолжает. — Это я должен был тебе помочь, а не он. Это я хотел быть с тобой. Хотел знать, чем ты занимаешься и быть рядом, но ты решил, что я этого не заслуживаю. — Я пытался тебя защитить. — А ты меня не забыл спросить, нужна ли мне такая защита? — вместо злости — в его голосе теперь куда больше обиды, ревности и боли. — Я чувствовал себя таким беспомощным там, в этом гребаном зале. А все потому что ты. Ты наплевал на мои слова. Наплевал на мои просьбы не лезть на рожон. Наплевал на наши договоренности. Наврал мне, что провел всю неделю с Мингю. — Джису, ты же понимаешь, заче… — Неделя. У нас целую неделю все было хорошо, Юн Джонхан, и теперь я понимаю, что для тебя это, походу, предел. — Это не так! — Да что не так? Признай ты уже наконец. Ты все равно полезешь куда-то, что-то сделаешь и все испортишь. Ты наврал мне и предал меня, снова сделал что-то за моей спиной, а не умер после этого благодаря полицейскому, с которым флиртовал на моих глазах. Я имею право попросить тебя заткнуться? — Да, — кивает Джонхан, вскидывая голову. — Да, я ни слова не скажу, вообще не буду тебе на глаза попадаться, только не уходи. Здесь страшно. — Здесь безопасно, — говорит Джошуа. — А мне нужно время, — он сминает руками тряпочный шопер из магазина и откладывает его на самый край стола, опирается на столешницу руками и наклоняет голову, шумно выдыхая. — Может быть, ты не в курсе, но быть вместе не означает врать каждый день, ясно? Этого всего мне было достаточно, чтобы понять, что ты просто не умеешь быть с кем-то по-настоящему вместе, – он поворачивается, смотря в лицо. — Никогда не умел. — Нет, нет. Нет, — Джонхан мотает головой и повторяет отрицания как заведенная кукла. — Это не так. Я должен был… — Должен был? — Я умею, я хочу быть только с тобой. Я только твой, слышишь? Я должен был достать досье, понять, что случилось с твоим отцом. Для тебя. Ты можешь меня просто выслушать? — Для меня, — Джошуа повторяет, тихо и нервно смеясь. — Юн Джонхан, ты понимаешь, в чем проблема? В том, что ты сам решил, что сделать для меня, и забыл самое главное — спросить меня. Как думаешь, что бы я выбрал, узнать что случилось с мертвым отцом за счет мертвого любимого человека? Или оставить себе хоть кого-то из них? — Джонхан снова зажмуривается, пряча лицо в коленях. Джошуа тормозит на минуту, а после идет к выходу из комнаты. — Дай мне время. Я приеду утром и привезу вещи. Джонхан не шевелится даже от громкого звука входной двери, который оставляет его один на один с незнакомой холодной квартирой посреди города, в котором ему больше нет места.