Feed my Feeldom rhythm

«У меня не осталось сил бороться» Длинные черные волосы развивает порывистый ветер. Сегодня обещали грозу и черт их знает, как они предугадали внутренние процессы и перенесли их от частного к общему. Ураганный ветер резко ударяет в лицо. Перегибаясь немного через подоконник, чтобы выглянуть из окна, Мингю улыбается — Ли Чан машет рукой, занятой какими-то пакетами, прищуривается, чтобы увидеть друга с земли. — Короче, — кричит он на весь двор, — кимпаба с пулькоги не было. Оставался только с кимчи. Я взял два! Просто поразительно, сколько в Чане было жизни, пока Мингю дожевывал бьющее гонгом по вискам: «У меня не осталось больше сил» Так не похожее на него: «Хватит» Не было даже страха. Одна пронзающая пустота, которая особенно ярко ощущалась в условиях плотности всех вокруг. Ли Чан — живой и становящийся красивее с каждым днем. Ли Чан провернул в своей голове уже тысячи революций и дал интервью самым известным журналистам на свете, сходил на шоу Ю Джесока на Юге и Дэвида Леттермана в США. Когда он заходит в квартиру, Мингю закрывает вены, кутаясь в длинную клетчатую рубашку. Он забирает пакеты и принимается химичить что-то на кухне, пока Чан садится за стол, опускает голову на руки и внимательно наблюдает за всеми его действиями. Он перечитывает снова и снова написанное на чужом затылке: «У меня не осталось сил бороться» — Ты грустный, — прямо говорит Чан, озвучивая результат своего наблюдения. — Небольшие неприятности, — хмыкает саркастично Мингю, пока достает с верхней полки (Дино удивленно и с завистью прослеживает как ему хватает на это роста) большую тарелку для чипсов. — Ты один собрался три пачки съесть? — Ну я могу, — усмехается Чан. Когда Мингю оборачивается, улыбка студента кажется ему странно похожей на оскал из-за формы растянувшихся губ, но одновременно самой теплой из всех, что ему приходилось видеть. Чан прекращает вертеть в руках симпатичную перечницу и переключает все свое внимание на друга. — Ты не даешь мне ничего сделать, — вдруг говорит он слишком серьезно и как-то даже обидчиво. Мингю продолжает смотреть на него спокойно и немного вопросительно изогнув бровь. — Я не могу стать старше, что мне сделать? Кем мне надо стать, чтобы тебе помочь? Джонханом? Под аккомпанемент все такого же слегка удивленного взгляда Чан вскакивает со стула и тут же делает недовольное лицо, у него даже получается как-то сыграть усталость, которая вечно плещется у Джонхана в глазах. Он сначала тянет рукава своей кофты, закрываясь как от холода, а после манерно убирает прядь волос за ухо и недовольно цокает языком. На этом этапе Мингю уже не выдерживает и начинает смеяться. — Да ладно тебе, не настолько он и… — Мингю в голос хохочет от того, как точно Чан передает хрупкую манерность его друга. — Ладно, настолько, — опирается ладонями на столешницу и продолжает наблюдать за представлением. — Блин, Ким Мингю, — говорит Чан, растягивая слова, будто ему лениво их произносить, — так как делает всегда Джонхан. — А ты шмотки с какого инопланетянина снял? — Я хотя бы не грабил подростка, — невольно отвечает Мингю так, как ответил бы лучшему другу. — Или, может, Минхао развеселит тебя больше? — Чан вдруг вытягивается как по струнке, что выглядит довольно комично с его сбитым в полной противоположности тонкости Минхао телом. Ему нужно лишь поправить очки и очень обреченно недовольно вздохнуть, чтобы Мингю покатился со смеха. — Что тут у вас опять происходит? — он начинает гнусавить немного в нос и играть тоновыми интонациями, как в китайском языке. Взмахивает полами невидимого хаори и сжимает губы в тонкую полоску. — Юн Джонхан, ты опять не заполнил журналы? Джунхви, не думал, что вот ты сидишь на парте, а потом за ней кому-то… — Покажи Хоши, — Мингю уже полусидит на столешнице, прижав два пальца к губам, и, сжав губы от слишком широкой улыбки, увлекается в разыгранный специально для него театр. Дино замолкает на секунду. Две, три. Смотрит куда-то в стену в щелку сощуренными глазами, имитируя лисий тонкий разрез. Понимая, к чему все идет, Мингю изо всех сил старается не заржать раньше времени и наблюдает за тем как в красивых карих глазах словно крутятся шестеренки догадок. — А! — резко вскрикивает студент. — Я понял! Слушайте!.. В смысле вы уже давно поняли? Даже растерянность на его лице выглядит настолько похожей на оригинал, что невозможно удержаться. Хочется снять на видео, сделать слайд-шоу, что угодно, чтобы пересматривать каждый раз, когда вспоминаешь, что «Сил бороться больше нет» — Джун будет? — Мингю отправляет в рот одну чипсинку. — Агломерация! — резко вскрикивает Чан, невротически дернувшись. — Точнее агрегация… — Апробация, — подсказывает Мингю. — Аллитерация. — Ассоциация. — Автоматизация. С каждым словом Дино подходит на шаг ближе, не отрывая своего взгляда от лица Мингю. — Почему ты не воспринимаешь меня всерьез? — вдруг спрашивает он, прерывая словесный теннис. — Я ведь тоже могу тебе помочь. Мингю не успевает ответить. Их отвлекает резкий хлопок входной двери. — Не квартира, а проходной двор, — возвращает с широкой улыбкой Сокмин первую же фразу Мингю при их встрече. — Все нараспашку, смотрите, так к вам всякие шпионы могут забраться. — С Юга-то? — парирует Мингю, протягивая руку за пакетами. — Это миф. — Сам ты миф, — обиженно возвращает Докем. — Мы в своем государстве полностью защищены от всяких там агентов. Детей этим пугай. — А кто ж вас от государства защитит? — уже спокойно и не в форме игры спрашивает Сокмин. Мингю в ответ только пожимает плечами. Каждого из них, любого, всех, кто ему близок, может не стать в любой момент. И мысли об этом не дают спать, не дают мыслить здраво на яву и не дают сопротивляться тому, что «Сил бороться больше не осталось» Когда в квартиру заходит Хоши, находу пытаясь заглушить снова запищавший брелок от родительской машины, Мингю кидается к нему, чтобы обнять. — Ты в порядке? Где Джису?... Джонхан? — ему даже имя Джонхана произносить больно. Остаточный эффект, фантомная боль, ударившая в солнечное сплетение после новости об обнулении. — Тихо-тихо, — Хоши, отпуская друга, отодвигает его немного от себя, положив ладони на грудь. — С ними все в порядке. Джису там. И ты же знаешь, он обо всем позаботится. Тебе нужно заняться подготовкой к слушанию. К черту подготовку, хочется сказать Мингю. Ведь сил больше нет. Но вместо этого он зовет всех на кухню, где главной фишкой интерьера выступают оплетающие стены листья и цветы, которые он вырастил сам. — Никто из адвокатов не рискует пойти на слушание против государства, — озвучивает он итоги своей последней недели. Сокмин недовольно морщится и откидывается немного назад, стукаясь затылком об стену. — И что это значит? Если играть в справедливое государство, должен быть адвокат ведь, да? — спрашивает Сунен, принимая из рук хозяина квартиры кружку со свежезаваренным брусничным чаем. Он уверен на сто процентов, что это Мингю опять распотрошил все возможные добавки и часами сидел, чтобы создать по его мнению идеальный вкус чая, который точно не найдешь ни в каких магазинах — даже европейских. — Так и работает. Не находишь адвоката — тебе его предоставляет государство. Ну, сами понимаете, что это за адвокаты. — Не удивлюсь, если им платят за проигранные дела, — все также хмуро говорит Сокмин. — Вот знаете, идеальной судебной системы, конечно, не существует, у нас тоже столько проблем… Но это… — он затихает и отворачивается, потому что слишком сильно не любит, когда кому-то видны его злость и раздражение. — Но это конец, — улыбается Мингю, даже не понимая, что себе чай он заварить забыл. Пока Чан, заметив это, проделывает все необходимые махинации с брусничной заваркой, Мингю думает только о том, что… сил больше нет. — Хансоль? Он никак не может помочь? — встревает снова Хоши. — Ну, во-первых, он не имеет никакого отношения к судебной ветке. А во-вторых, просить его о чем-либо я точно не имею никакого права, — отвечает Мингю. Он удивленно моргает, когда Чан просовывает ему в ладони кружку со свежезаваренным чаем. — Ой. Спасибо. — Да, — соглашается с ним Сокмин, окидывая студента одобряющей улыбкой за внимательность. — Думаю, если бы Хансоль мог хоть что-то — он бы уже давно сделал. — Так, ладно, — Хоши встает, и кивком головы призывает всех сделать то же самое, чтобы перебраться в гостиную. — Все, что у нас есть, — это мы и книжки с законами. Нужно все проштудировать и попробовать найти хоть какие-то лазейки. Мингю ужасно благодарен. Ему до желания разрыдаться не хватает Джонхана, который даже не сказал бы «все будет хорошо», но своим пытливым умом быстрее их всех смог бы предложить все возможные варианты прохождения процесса слушания, отпустил бы по дороге пару обидных шуток и снова каким-то магическим образом, даже ничего для этого не делая, одним своим существованием вдохнул бы во всех надежду и желание жить. Быть сейчас насильно раздельно и порознь пожирать отравленные плоды общей мечты — пытка. Мингю ужасно благодарен, потому что все вокруг здесь и сейчас, — ради него. Как же жаль, что «Сил бороться… почти не осталось» *** Джису стоит в дверном проеме с по привычке сложенными на груди руками. Идеальная поза для разговора с Джонханом — словно прутьями перед ребрами, локтями добавить сердцу лишний защитный слой. Джонхан смотрит в угол комнаты под прицелом пристального взгляда. Если бы Джису умел стрелять глазами, то собрал бы все золотые награды по предоставлению сердечных приступов на свете. Дверь за Хансолем закрылась буквально пару минут назад, за которые Джонхан успел только сполоснуть кружки, вытереть руки о полотенце и рухнуть на диван в зале. Когда они учились в школе, вокруг было столько нежелательных объектов, что пришлось придумывать свой кодовый язык. Зашифровывая чувства, ощущения и желания, они использовали каждый цвет как сигнал к определенному действию. Это был еще один маленький мир на двоих. Например, красный означал «мне здесь плохо, давай уйдем» Джонхан кашляет тихо, словно даже этим может раззадорить хрупкое спокойствие. Он не знает чего ожидать. — Не молчи только, — единственное, чего просит. — Так что ты ему ответил? — Джису спрашивает мягко и даже опускает руки, оставляя их под собственным весом ровно лежать по швам брюк на бедрах. Это удивляет и придает надежду. — Я сказал, что мне нужно время. Чтобы посоветоваться с тобой. У Джошуа аж губы чуть приоткрываются от удивления. — Серьезно? Джонхан неосознанно вжимает голову в плечи и косится, боясь посмотреть прямо. — Опять не так? Как же ему хочется просто угадывать чужие желания и следовать им. Чтобы никогда не вызывать разочарования, грусти, беспокойства и злости. — Не так? — Джошуа садится на диван рядом и складывает ладони на свои острые колени, даже не понимая суть вопроса. — Ты правда обо мне подумал? Вопрос, заданный с таким удивлением, заставляет даже недовольно и более смело посмотреть в глаза. — Но ты же сказал больше никуда не лезть. — Думаешь, у меня была надежда, что ты меня послушаешь? — Ну… — Джонхан осекается, прикидывая варианты. Заводит руку, чтобы почесать затылок. — Да?... Джошуа оказывается на его плече, ловко нырнув под поднятую руку. Выдыхает горячий воздух в шею, наблюдая вблизи, как по бледной коже разбегаются мурашки и Джонхан чуть дергается от этого, но опускает руку, укладывая ее на выступающие лопатки. Когда кто-то из них произносил вскользь слово «зеленый», это означало «атмосфера ничего так, можем остаться» — Спасибо, — вместе с благодарностью Джошуа легко целует в шею и снова находит для головы самое удобное место. — Я не могу тебя удерживать, Джонхан. Я не собираюсь запирать тебя в клетке только потому, что ужасно боюсь потерять. Но я очень благодарен, что ты подумал о нас и решил сначала со мной поговорить. — Это вроде логично. Мы же… — Джонхан осекается. Как, оказывается, парализующе страшно произносить это вслух. — Вместе, — заканчивает Джошуа, лениво улыбаясь. Он напротив, впервые за столько лет желания произнести это, наконец произносит, и чувствует как внутри расползается облегчение. Радует, что Джонхан хотя бы логикой старается понять, как это все у людей работает. Когда кто-то из них в разговоре упоминал «оранжевый» это означало «ты говоришь лишнее сейчас, давай не в этой компании» — Так что им нужно? — Честно, я вообще не знаю, смогу ли помочь. Хансоль пообещал все необходимое: ноутбук, доступ во внешний интернет, учебники, какие могут понадобиться. Главное сейчас — выйти на связь с Югом, чтобы скоординировать наши действия. — Тебя точно не вычислят? — задает Джошуа единственный по-настоящему волнующий его вопрос. Джонхан опускает глаза, рассматривая русые пряди. — Я так хотел бы тебе пообещать. — Не надо, — не поднимая голову, Джису поднимает только руку и прикладывает палец к чужим приоткрытым губам. — Не надо ничего обещать, давай лучше честно. Когда кто-то из них говорил «синий», это означало «мне нужна твоя помощь» Единственным освещением в комнате остается настольная лампа, падающая лучами на незаконченные записи, олицетворяющие собой попытки вспомнить языки программирования. Молчание повисает на долгие минуты. Теплое дыхание резонирует с холодным воздухом. Джонхан медленно, задумавшись о чем-то своем, перебирает пальцами отросшие русые волосы, смотрит куда-то в место соприкосновения стола со стеной неподвижным взглядом. Как будто бы сам уходит чуть глубже в свою голову, а в пустых глазах, даже если постучать и громко крикнуть, никто не ответит. Но низкий голос Джошуа заставляет вынырнуть на поверхность, и дарит тут же нужное количество воздуха для того, чтобы обрести сознание. — Я так давно об этом думаю, — начинает он издалека, обращаясь к выступающей ключице. — Почему я? Джонхан смаргивает старые мысли и чуть ерзает, чтобы удобнее обнять. — Что? — не понимает он. — Зачем тебе кто-то такой как я? — вопрос звучит совершенно спокойно и обыденно. Никакого надрыва, истерики, требования ответа, словно не вопрос даже, а констатация факта. — Так же было всю жизнь. Ты всегда пытался что-то изменить, лез в самую гущу событий, а я больше всего хотел быть просто с тобой и жить своей жизнью. Джонхан тормозит настолько, что буквально зависает. Он никогда не думал об этом под таким углом, и факт того, что происходящее Джошуа воспринимал так, вызывает системную ошибку всех казалось бы устоявшихся процессов. — Я… — Даже сейчас, — перебивает Джису, выплескивая всю смелость, раз уж начал говорить. — Я же мешаюсь. Своими волнениями, ультиматумами, просьбами. Тем, что никак не могу успокоиться и просто отпустить тебя делать то, что нужно. Когда кто-то из них говорил «желтый» это означало «сосредоточься, сейчас произойдет что-то важное» Джонхан, судя по ощущениям, находит ошибку в написанном коде, и наконец отмирает. — Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты меня отпускал. Он говорит медленно, плавно сползает на пол, упираясь в твердый ламинат коленями, а Джошуа тянет так, чтобы он лег на подушку, лежащую на самом краю. Заставляет мягким жестом ладони прикрыть глаза и снова возвращается к волосам, которые достают уже почти до плеч. Джису замирает, отдается ощущениям и готовится слушать. Когда кто-то из них говорил «белый» это означало «сейчас придется соврать, подыграй» — На комплименты нарываешься? — Джонхан улыбается, несколько раз проводя по виску большим пальцем. — Ну иногда же можно, — губы невольно растягиваются в ответной улыбке. То, что Джошуа не сомневается в чувствах к себе, совершенно не означает, что он может объяснить все их причины. Хоть изредка. Хочется услышать. А у Джонхана, как на зло, так плохо со словами. Ему легче горы свернуть, принести затерянный в пустыне миллион лет назад бриллиант, пробежать навстречу сто километров, но не сказать самое простое, важное и нужное. Легче кинуть этот бриллиант на пороге и сделать вид, что не он вообще принес, случайно тут оказался, несли вообще не тебе, череда обстоятельств… Он постоянно забывает о том, что для Джошуа одно его слово заменяет все горы, километры и бриллианты. — Помнишь, в детстве, я никак не мог перестать смеяться с твоего смеха, и это превращалось в замкнутый круг, — Джонхан наконец чувствует свободу говорить, с виска срывается к бликующей в ухе серебряной сережке, и ловко раскручивает ее, чтобы вынуть. Отложив украшение, растирает уставшую мочку подушечками пальцев. — Он остался у тебя точно таким же. И, обещаю, я сделаю что угодно, чтобы чаще слышать как ты смеешься. Джошуа сглатывает, не открывая глаз. Он чувствует себя обнаженным на эксклюзивном показе, единственной моделью перед единственным зрителем, но Джонхан не останавливается и на этом. Он возвращается к волосам и разбирает пряди так, чтобы на каждую приходилось слово. — Когда ты задумываешься, — второй рукой он легко прикасается ко лбу, — вот здесь у тебя появляются две еле видные складки, такие же, как когда ты спишь меньше пяти часов, — еще одна прядь отправляются по ту сторону ровного пробора. — Я так люблю то, как ты разговариваешь, когда смущаешься. У тебя сразу такая милая интонация, как будто бы тебе лень произносить слова, — Джошуа чуть напрягается не нервами, а мышцами, понимая, что каждая фраза относит его все дальше от реальности, расслабляет спокойствием и отдает во власть небольших ладоней. — Помнишь, я сильно заболел во втором классе старшей школы, а ты сидел со мной три ночи подряд. Я так часто болел, а ты всегда был рядом. Джошуа, ты три ночи держал меня за руку, а у меня никогда не было возможности сделать это для тебя. Потому что ты всегда был намного сильнее. — Ты помнишь? — не открывая глаз, удивляется Джису. — У тебя же температура за сорок была. Он, правда, всегда думал, что Джонхан даже не знает о тех трех ночах. — И каждый раз, когда приходил в сознание, я видел тебя. Джошуа чувствует прикосновение к каждой пряди и жмурится, пытаясь не мурчать откровенно, когда пальцы сжимаются на его голове. Тело реагирует моментально, отзываясь всеми мотивами и сюжетами чувств. Как легко было бы любить Джонхана разумом, не поддаваясь физическим фетишам. Одна только короткая и яркая мысль о том, как Джонхан может стонать под ним, как просит быть чуть быстрее, чтобы кончить, или напротив, просит замедлиться, чтобы растянуть пытку, как почти кричит, ощущая пухлые губы на каждой чувствительной точке своего возбуждения, как умоляет обратить все внимание туда, где особенно приятно, уже не стесняясь говорить вслух, потому что покраснеть больше невозможно, одна только мысль тут же превращается в миллиарды своих вариаций и вызывает вертолетики перед глазами. В физическом контакте Джошуа видит одну из многочисленных сторон их единения и усиления градуса уже невозможной близости. Ему хочется не только спрашивать, но и зацеловывать, не только слушать, но и вылизывать шею, засасывая кожу, не только делиться всеми собственными мыслями, но и заставлять стонать свое имя, пережимая пальцами у основания возбужденный до изнывания член, не только засыпать рядом, но и просыпаться посреди ночи от холодных губ, очерчивающих резинку его нижнего белья. Не только смотреть как Джонхан рисует формулы на бумаге, но и разрешить рисовать их на себе. Стереть границы и выставить их точечно заново. Сплетающиеся и путающиеся друг с другом. — Знаешь, какой ты невероятно красивый, когда стреляешь? Я впервые увидел тебя с луком.. когда? Классе в третьем началки? И уже тогда не мог перестать смотреть, — прикосновения срываются с поверхностно-интимных и тихих. Джошуа начинает тяжелее дышать, и его вздымающаяся грудь не ускользает от пытливого жадного взгляда. — Ты всегда умел плевать на тех, кто тебе не нравится, и на их мнение. И я так люблю это в тебе. Пока я пытался получить восхищение всех вокруг, ты умел жить так как хочешь и считаешь нужным. Джонхан сам начинает дышать ртом в перерывах между словами. «Черный» означал «Остановись» Только не было цвета для слова «продолжай», потому что всегда и так все было понятно. — Я восхищаюсь тем, как ты остался рядом с мамой, несмотря на все то, что она тебе высказала и как стала себя вести. Я не знаю никого добрее и храбрее тебя. В какой-то момент хочется заплакать от навязчивой мысли «я всего этого не заслужил», но Джошуа выбирает наконец-то не анализировать, а принимать. — Я наблюдал за тобой во время соревнований, смотрел с трибун университета и не мог поверить, что когда-то ты принадлежал мне. А от мысли, что ты можешь принадлежать мне сейчас… — Джонхан срывается голосом почти в стон. — Я просто не умею, Джису. Но я клянусь, я буду учиться, — он подносит к себе чужую руку, чтобы скользнуть нижней губой, чуть оттягивая ее, по пластырю на указательном пальце. — Это ты всегда был мудрее и спокойнее. Это я шел за тобой, — он прикусывает зубами яркие плетеные браслеты на смуглом запястье, отчего Джошуа не выдерживает и тихо скулит, откидываясь на подушку. — Никогда, слышишь? Никогда не смей называть себя второстепенным персонажем. Джонхан начинает водить пальцами по телу, напряженному и раскрытому прямо перед ним, как будто бы рисует невидимую карту своих атак и поражений. Точечно выставляет новые границы. Сплетая и путая их между собой. Что-то должно измениться сейчас. Стать еще сильнее. Глубже. Ближе. Создать новый кодовый цвет. Он снова цепляет одну русую прядь и чуть оттягивает ее, жадным взглядом пожирая, как вытягивается в струну каждый сантиметр тела, которым он хочет обладать. — Ты… — еле выговаривает Джошуа, закидывая голову и напрягая шею под пристальным взглядом, — … меня этим возбуждаешь, — Джонхан успевает ласково, но все же по-злодейски довольно оскалиться, прежде чем его затылок обхватывают широкой ладонью и притягивают, чтобы выдохнуть в губы. — Я хочу… в тебя.