Feed my Feeldom rhythm

— Ты что думаешь, это шутка какая-то? — Я думаю, что если ко всему относиться проще, то и жить будет проще, — Джунхви пожимает плечами, закидывая в рот чипсину. — Медитировать не пробовал? Ты слишком напряжен. Минхао чувствует как вздуваются тонкие ноздри. Вот спасибо, оставили напарника. Легче было бы терпеть Юн Джонхана, от которого хотя бы знаешь, чего ожидать, и который реагировал бы на самом деле на все происходящее также невротично-нервно, хоть и пытался бы прикрыться шутками, розыгрышами и дебильными комментариями. Боже. Он что, соскучился по Джонхану? Минхао болтает головой, смаргивает ужасную мысль, и с глубоким вздохом снова обращает внимание на яркое недоразумение, оставленное ему в качестве соучастника в преступлении. Джун улыбается, видя его взгляд. — Вообще-то, — начинает Минхао тоном, от которого автоматическая реакция — попытка закатить глаза, — медитации это не то, во что они превратились сейчас. Они были созданы для концентрации, и их суть в том, чтобы ни о чем не думать, а не… — А тебе бы пошло на пользу почаще ни о чем не думать. Это поразительно. Даже там где все остальные бесятся, Джун все равно улыбается. Он спрыгивает со стола, на котором сидел, болтая ногами, и сжимает тонкое костлявое плечо широкой ладонью. — Нам оставили все данные и коды от дверей. Хочешь, я пойду один? Надо понять, на каком сервере хранятся электронные файлы с экспериментами. Минхао смотрит на выразительные и крупные черты лица Джуна какое-то время. У него большие, чуть ли не круглые, совсем не по-азиатски, глаза, рот как пластилиновый, что делает мимику яркой и выразительной. Светлые волосы закрывают уши и шею. — Да какая разница, я ж без тебя все равно ни с одним журналом в деканате не справлюсь. Не приходится выбирать, с кем устраивать переворот. Но если бы Минхао мог, он бы не поменял ни одного человека в своем новом близком кругу. Оба вздрагивают от пиликания его телефона в тишине большой аудитории. Сокмин. *** — Я тебя хочу. Повторяет прямо и без возможностей других трактовок Джошуа, тяня за затылок и заставляя Джонхана сначала лечь сверху, а затем тут же переворачивая дальше, чтобы зажать между стеной и собой. Он медленно гладит по щеке, не торопясь даже целовать. Смотрит просто долго и неотрывно в глаза, пытаясь осознать все то, что ему сказали. А Джонхан не помогает, продолжая. Словно какой-то невидимый ручник сломали и спустили все тормоза. Сначала много лет хранить слова в себе, боясь их сказать, а потом десять лет хранить их даже без теоретической возможности передать адресату. Пытка. Внутри скопилось так много формулировок, хочется описать каждое мимолетное действие, которое кажется завораживающим, сказать, что замечаешь, как красиво держат ручку, устало моргают, дергаются, засыпая. Джонхан как будто бы слоями снимает защиту, от которой и так ничего не осталось, не приступая еще даже к одежде. И чувствует себя настолько переполненным. — Я так хотел бы, — шепчет он, уже какую минуту отвечая на взгляд, — встретиться где-нибудь снова в первый раз. Улыбнуться тебе и поцеловать, признавшись. Забыть все плохое, как будто бы этого не было, — он замолкает, чтобы облизать губы, потому что чувствует смуглые пальцы на своем животе, проникающие аккуратно под футболку. — Сбежать с тобой со студенческой вечеринки. Джошуа усмехается. — Правда, я же никогда не тащил тебя пьяного домой. — Ну вот, а сейчас уже здоровье не то, чай кажется вкуснее соджу. Плевать на происходящее вокруг и обнуление, нависшее над ним угрозой мучительной смерти, придумывать дурацкие причины куда интереснее. — Мы никогда с тобой не видели салют, — задумчиво говорит Джошуа, водя пальцами по мягкому впалому животу. — Его начали пускать на день выборов ровно… десять лет назад, — он осекается немного, пытается опустить взгляд, но Джонхан ловит подбородок пальцами и поднимает на себя. — Мы же столько всего упустили, — добавляет грустно. — Разве это не повод больше не терять время? Джонхан в противовес — улыбается. Прикрывает глаза, чувствуя, что рука, гуляющая по его телу, начинает наглеть. Сложно даже представить, сколько нужно друг друга трогать, чтобы наверстать упущенное. Он с мычанием поднимает голову, когда Джису начинает гладить ладонью по бедру, не стесняясь кончиками пальцев нарушать границы. — Знаешь, когда ты самый красивый? — понимая, что еще чуть-чуть, и слова в смыслы складываться уже не будут, Джонхан решается сказать самое главное. Он перехватывает гладящую его руку и подносит к губам. — Когда играешь на гитаре. Твои пальцы, конечно, смотрятся со стрелами, но созданы они для струн, — он даже умудряется тяжело театрально вздохнуть. — Жаль, тут нет гитары, ты так давно мне не играл. У Джошуа моментально темнеют глаза, когда вместо того, чтобы поцеловать, Джонхан проникает его пальцами между своих губ. — Я много на чем еще играть умею, — его улыбки Джонхан в какой-то момент даже пугается. И правильно делает, потому что в следующий момент его прибивает к дивану от прикосновения. И если у Джонхана получается скручивать из него математические формулы, то у него мастерски умеет выстраивать настоящие мелодии из чужих стонов, вскриков, вздохов и собственного имени. — Йа, Хон Джису, — Джонхан выгибается, а трогают его всего лишь одной ладонью, залазят под футболку, чтобы погладить по груди, а пальцами в пластырях играются, сминая губы. Звать бесполезно. Джошуа явно дышит быстрее, чем думает. Откидывая голову назад, Джонхан чуть не бьется об стену, но чужая широкая ладонь успевает стать препятствием. — Тшш, — Джошуа шепчет на ухо, пытается успокоить разбушевавшиеся нервы, — давай медленно. Делать каждый новый шаг глубже друг в друга — как прощупывать дно Марианской впадины. Волнительное открытие чего-то, что никогда не будет исследовано до конца. Джонхан прекрасно понимает, к чему были те слова, и из-за этого страх смешивается с предвкушением. Когда живешь в подобном обществе, нежность становится особенно ценной. Джошуа подцепляет футболку за края и помогает ее снять, возвращаясь к груди теперь уже губами. Джонхан сжимает пальцами его шею сзади. — Так? А есть ли смысл спрашивать у гитары последовательность собственных действий, если она уже принадлежит тебе. Она уже в курсе, что, подчинившись, поможет создать шедевры. Пальцы на шее за ухом — зажат верный аккорд. Ладонь на шортах — второй. Джошуа может думать только о том, что какой, интересно, идиот решил, что в мире только семь нот. Явно кто-то, кто не слышал, как стонет Джонхан. Только одному ему доступная правда. Хочется собрать всю палитру. Он губами спускается ниже, преодолевая последние препятствия и откидывая в сторону одежду. Джонхан закрывает лицо руками, вызывая смешок. — Ты еще и ржешь, — недовольно ворчит он и тут же срывается на новые ноты. У Джонхана настолько бледная, тонкая и чувствительная кожа, что в животе сводит каждый раз от одних только мыслей о том, какая она в самых чувствительных местах. Джошуа пишет песню-акростих из всех на свете звуков. До. Достать губами до основания и провести до головки твердеющего в руках члена. Ре. Реализовать мысли из головы — в реальность. Медленно погрузить в свой рот, заставляя выгибаться и становиться звонче. Ми. Минировать точки на теле. Пальцами размазывать естественную смазку, делая круговые движения еще приятнее. Поднимать из-под челки пылающий взгляд на красные щеки и закрытые ладонью глаза. Воздух, выходящий из открытых губ, кажется осязаемым, как если бы в комнате было еще немного холоднее. Звонче. Фа. Фантазировать наяву. Раздвинуть аккуратно колени, чтобы устроиться между ними. Проскользнуть рукой ниже и прошептать «тшш», отвлекая на медленные дразнящие движения вверх-вниз по члену. Чувствовать, как напрягается все тело, но доверительно двигается еще ближе к тебе. Звонче. Соль. Сольфеджио, известное только ему. Снова наклониться и покрыть поцелуями всю внутреннюю часть бедра, приподнимая ногу. Ля. Лязг стукнувшихся друг о друга зубов. Наслаждаться тем, как Джонхан так врезается ногтями в простыню, что кажется вот-вот ее разорвет. Звонче. Си. Синхронизация. Синтез. Синоним. Синестезия. Сила. Символ. Симптом. Сигнал SOS. Ввести медленно палец, продолжая целовать бледную кожу. Джошуа не дышит, поглощенный собственной новой песней. Не удержался, попробовал новый жанр. Во всех вариациях — только из семи этих звуков можно составлять из Джонхана любые мелодии. Вскрик высокого голоса. Тело в руках сжимается и в какую-то секунду пытается избавиться от дискомфорта, но широкая ладонь ложится на грудь и контролирует глубокие спокойные вдохи, чтобы успокоить. Джонхан состоит из одних только звуков. — Ты мне доверяешь? — ноль ответа. Джошуа обращает на себя внимание, взяв за руку. — Джонхан? — Заткнись, — шипит Джонхан. — Господи, просто заткнись. — А если я буду разговаривать? — Джису ухмыляется, но хотя бы понимает, что отвлекает от боли раздражением и желанием кинуть в него подушку. — То я тебе отомщу, — звучит максимально неубедительно. Видя плещущийся в зрачках страх и попытки его прикрыть, Джошуа заканчивает перепалку. — Только не бойся меня. Он с замиранием сердца наблюдает за тем, как открывается перед ним чужое тело. Вопреки своим словам, ворчанию и страху, Джонхан раскрывается навстречу и сам подается вперед. Совершенно перестает хотеться шутить. Снова семнадцать лет. Снова пальцы дрожат и руки немеют от белых волос и раскрытых дрожащих губ. Снова все подростковые гормоны танцуют квикстеп. Очень не по-взрослому. Совсем не спокойно и рассудительно. Угловато, несуразно, совершенно без какого-либо понимания как правильно. — Я о тебе мечтал, — говорит Джошуа, аккуратно добавляя палец и привставая, чтобы накрыть собой и, дотянувшись, поцеловать в губы, — так долго. — Молчи молчи молчи, — почти воет Джонхан и тут же больно кусает за губу, когда пальцы ударяются внутри об электрический рубильник. Ох как Джошуа хочет поспорить с тем, что его пальцы созданы только для струн. Он огромными глазами наблюдает за развернувшейся под ним картиной и все еще не может до конца поверить в ее правдоподобность. Джонхану кажется, что нервы со всего его организма шуганулись и собрались в одном единственном месте. Никак по-другому это не описать. Он чувствует, как глаза становятся влажными и сверху вжимается потяжелевшее тело. На ощупь, мотая головой, будто это может как-то помочь и охладить, он тянется руками, пытаясь просунуть их между диффузиющей кожей, но ничего не получается. Джошуа сам находит его ладонь и опускает на ремень своих джинсов. — Сними ты, — хрипит он. — Пожалуйста. — Тогда остановись. На секунду. С ритмичными ударами ровно в скопление нервов точно ничего не выйдет. Дождавшись, когда, сделав невероятное усилие над собой, Джошуа остановится, Джонхан пытается приказать нервам вернуться обратно, чтобы почувствовать собственные руки. Дрожащими пальцами он расстегивает ремень и с пятого раза справляется даже с пуговицей, пока пытается игнорировать горячее дыхание в свою мокрую шею. То ли слишком скомкано, то ли чересчур размазано. Теперь время газлайтит их. Но все еще по-подростковому угловато и несуразно. Джошуа путается в штанинах, и его приходится удерживать, потому что падать хотя бы с подобия мягкости на твердый пол ни в чьи планы не входит. Срывается на нервный смех, выпутываясь наконец из джинсов, и прижимается лбом ко лбу. Джонхан намеренно медлит. Водит рукой по белью, выдающему все возбуждение, чтобы ловить, как в игре, каждый шумный выдох. Сдается только когда Джошуа уже толкается в его руку. Время записывать трек. Смешать темповые обозначения. Что там было в учебниках в детстве. A prima vista означало то, что музыкальное произведение исполняется без предварительного с ним знакомства. Действовать приходится наугад, словно все разом вылетело из головы. Благо, план рисуется в режиме реального времени в расширенных до максимума зрачках. Allegro, Andante, Andantino. Джису двигает рукой так медленно, что хочется умолять. Он по осколкам собирает все то, чем обладает. В этом государстве ему не принадлежит даже собственная жизнь, но наконец-то горячая кожа Джонхана — принадлежит. Состоять получается только из слов «страсть», «страх» и «обожание». — Как же ты, — Джису облизывает губы и целует последний раз, чтобы снова спуститься чуть ниже и помочь себе сориентироваться в пространстве, — на меня реагируешь. — Молчи-и, — из последних сил тянет Джонхан, откидываясь на подушку. Аgitato — взволнованно, возбужденно. Он чувствует как берут руку, как обнимают за плечи, прижимая к себе, как удерживают колени раскрытыми, чтобы не дать слишком сильно дергаться. В глазах темнеет пустота. Аcuto — пронзительно, остро. И все эмоции вылетают оттуда как из черных дыр в космосе. Толкаясь внутрь, Джошуа срывается на такие стоны, что хочется зажать ему рот рукой, чтобы не краснеть еще больше. Чувствами, пальцами, переплестись нервами в тугой комок, чтобы было непонятно, где чьи. Наконец-то окончательно соединиться. — Больно, стой, — Джонхан пытается что-то хныкать, одновременно вырывая чужие волосы, но Джошуа и так застывает, целуя в закрытые глаза. Вот что такое «вместе». И больно, и плавит, и стой, и продолжай. И все это — необходимые вариации многогранности одного только слова. Кажется, что Джошуа абсолютно повсюду, но при этом хочется найти ему еще место. Он очень осторожно двигает бедрами, и от одного только стона Джонхана, не выдающего боль, срывается, подхватывая под лопатки и тяня на себя. В глазах Джонхана крутятся сошедшие с ума циферблаты, когда он оказывается сидеть сверху. Пытается надавить на грудь, чтобы заставить лечь хотя бы Джису, так можно было бы не смотреть настолько близко в глаза, но тот сопротивляется, усмехаясь слабым попытками. В его руках сейчас будто концентрация всего, что он когда-либо желал, беззащитная, хрупкая, язвительная и податливая анатомия аранжировки. Его голос низкий от возбуждения и совсем не похоже на него заигрывающе-издевающийся. — Хани, — зовет он на ухо ласково, растрепывая носом пряди, и наслаждается реакцией, потому что Джонхан от этого обращения вместе с толчком сначала стонет, стоном срывается на возмущенный крик и пытается вслепую ударить, но только хватается за волосы, чтобы после оттолкнуть, чуть не упасть самому, опираясь на руки, заведенные за спину. Совсем открыто. Часто вздымающаяся грудная клетка расправлена навстречу пожирающим глазам. Заполняемая теснота не дает думать ни о чем и плавит от самых дурацких прозвищ и нежностей. Заканчивая издеваться, Джошуа снова тянет на себя и обнимает, чтобы вжаться максимально и сделать намек к началу движения. И Джонхан поддается, шипя на ухо что-то нечленораздельное про то, что отомстит, срывается на высокие ноты и настолько частое дыхание, что говорить становится уже невозможно, но податливо начинает ерзать, чувствуя каждый миллиметр изменений внутри себя. Не так уж много движений надо, чтобы лишить Джошуа контроля. Тактика срабатывает, и Джонхану удается повалить на спину, чтобы, не разрывая контакта, оказаться сверху и опустить ладонь на сильную шею. — Придушишь меня? — улыбается, задыхаясь, Джису, накрывая сверху своей рукой. Глаза становятся совсем черными, когда Джонхан опускается ниже, не переставая двигать бедрами и шепчет, губами проскальзывая от шеи до уха. — Как кончу, обязательно. — Твою мать, — Джошуа откидывается на простыни и автоматически опускает руки на тонкую талию. Зажмуривает глаза. Вслепую тянется к покрасневшему от возбуждения члену, чтобы создать еще хоть какой-то вид, что все это здесь — соревнование, кто кого способен вывести на льющиеся за края эмоции, а не разматывание его на веревки из клубочков, чтобы заново связать какой хочется узор. Сам же создал монстра. Дал понять, что им можно играть как любимой игрушкой. Всего этого, каждого толчка, каждого движения по мокрому от естественной смазки члену, ощутимо дергающемуся под пальцами, каждого стона сверху, слишком достаточно. Но Джонхан был бы не Джонхан. Он становится совсем медленным и нежным, ласково убирает мокрую прядь волос за ухо, целует в лоб, чтобы выпрямиться, прогнуться в спине и завести руку назад, проникая внутрь указательным пальцем. Очень хочется закричать. Замахать руками, красными флагами, замотать головой, замычать, повторять «нет нет нет», потому что это чересчур, потому что такого давления психика уже не выдержит. Но получается только беззащитно стонать и хрипеть. — Я же говорил, что отомщу, — мурлычет Джонхан на ухо, наклоняясь, чтобы потеряться щекой о щеку, — а ты не верил. Все должно быть честно. — Джонхан, ты… господи, — очередь Джису закрывать руками лицо. Сам же просил молчать. Видимо, чтобы сыграть потом на контрасте. Даже тут нужно проявить характер. Палец внутри нащупывает скопление нервов, надавливает и держит так, заставляя биться в конвульсиях. Медленно гладит и снова отпускает, дразнясь круговыми движениями. А это нормально, проскальзывает в голове, что тут песня пишет композитора? Залелеял гитару, залюбил до того, что она начала играть на нем. Джошуа пытается схватить руками воздух, потому что Джонхан с него вдруг соскальзывает и оказывается между раздвинутых ног, чтобы сосредоточиться на завладевшем его вниманием эксперименте. Смотреть какой удар током вызывает каждое прикосновение — лишь бы смочь оторваться вовремя, чтобы не довести до обморока. Играясь и смотря за реакциями, второй рукой Джонхан гладит чувствительное место между стволом и головкой, добавляя в уравнение новую переменную. Возбуждение хочет взорваться фейерверком уже давным-давно, причиняя дискомфорт, но так хочется проверить границы собственного терпения. Хватая воздух раз в секунду, но все равно задыхаясь, Джошуа наконец попадает по чужой руке, хватает ее тут же и умоляюще тянет на себя. — Давай уже. — м? — будто не понимает Джонхан, легко чмокая в красную как от сорокоградусной температуры смуглую щеку. — Твою мать, Джонхан, пожалуйста. В глазах темнеет от того, как доверительно тянутся навстречу узкие податливые бедра. Джонхан толкается, переплетая пальцы и целуя каждый пластырь на костяшках. Даже стонать в голос уже сил нет. Джошуа мотает головой, сжимает руку и просто поддается. Ничего подобного еще не было. Даже в голову не приходило, что может быть настолько и чересчур. Превосходная сравнительная степень есть не только у слов. Есть термин взрывной куплет, но такое не повторит ни одна на свете песня. Джонхан уделяет слишком много внимания не себе. Очерчивает венки на разбухшем как никогда члене, ведет от головки к основанию, не дразнится, напротив наконец старается помочь выплеснуть все скопившиеся слова, признания и крики. Чувствуя сокращения, он сжимает сильнее, двигать рукой начинает чаще и наклоняется, чтобы в свой рот перенять все стоны с собственным именем. Ватная голова кружится. Все пространство вокруг сжимается до губ на губах и сильнейших пульсациях внизу живота, ярких спазмах. Очень долго. Кажется, что вообще бесконечность, оргазм не останавливается за привычные несколько секунд. Все тело начинает дрожать, не выдерживая перегрузку. Толчками напряжение выходит из организма, заставляя упасть почти замертво под тихий шепот признаний и нежные поцелуи в лицо. Джошуа очухивается только спустя какое-то время, что Джонхан терпеливо выжидает, гладя по волосам и ненавязчиво трогая себя. Он все еще прокручивает в голове то, до чего получилось довести, и от этого самодовольная улыбка невольно трогает губы. Это приводит в себя. Нельзя оставлять ноты разбросанными в обратном порядке. Нельзя оставаться только с одним победителем. Когда Джонхана снова опускают головой на подушки, он чувствует себя будто вот-вот потеряет сознание. Голова кружится, рука способна только медленно водить вверх и вниз, без сил в мышцах довести себя самого до желаемого. Ее ласково убирают, заменяя пальцами, которые намного длиннее и обхватывают куда большую площадь. Доводя до исступления, Джошуа шепчет «люблю» в белые взмокшие волосы столько же раз, сколько хотелось стонать «я больше не могу» еще несколько минут назад. Он прекрасно знает, что что бы там ни делал и ни строил из себя Джонхан, задыхаться он всегда будет от пронзающего трепета и нежности. Никто никогда не должен знать об этом, кроме него. — Ты же понимаешь, — шепчет Джошуа, глотая вымученные высокие стоны, — я от тебя до утра не оторвусь. Буду брать снова и снова то, что мне наконец по праву принадлежит. Если бы Джонхан сейчас хоть что-то понимал, он бы не тянулся обнять за шею, чтобы прижаться и отчаянно толкнуться несколько раз в руку, когда перед глазами наконец темнеет. Оргазм накрывает как стометровый столп давящей воды над головой, давление зашкаливает, вырываясь наружу. Руки слабеют и разжимаются сами собой, поддаваясь тремору всего тела, но Джошуа ловит на лету и опускает аккуратно. Наконец-то удается согреть холод квартиры и вечно замерзающие ладони. Наплевав на вещи, Джису дотягивается до одеяла, чтобы закрыть бледную, все еще покрытую мурашками кожу. Он берет руку и опускает ее между их лицами, аккуратно прикасаясь губами к миниатюрной ладони, к браслетам и венкам на изгибах запястий. Джонхан не открывает глаза, только дышит все спокойнее, позволяя лежать и бесконечно долго гладить влюбленным взглядом изящные черты его лица. — Как думаешь, у них получится? — тихо спрашивает он, неуклюже придвигаясь ближе, чтобы носом клюнуть в ключицу и уставше зевнуть. Уже начинающая остывать кожа снова соприкасается с вечно горячей и жмется, чтобы не потерять драгоценное тепло. — У нас получится, — без наивной уверенности, но с горящей надеждой отвечает Джошуа, укладываясь щекой на белой макушке и обвивая руками. Ему интересно, заслужили ли они все то, о чем в какой-то момент уже даже перестали мечтать.