Feed my Feeldom rhythm

Рука Минхао срывается с книги, которую он сжимал пальцами со всей силы. На Сеул опускаются черные как никогда сумерки. Джун смотрит в окно, сдвинув брови к переносице. Он пытается даже от самого себя скрыть как дрожат пальцы, держащие телефон, через который ему удалось отправить фотографии найденных досье. Оборачиваясь на сидящего за столом и пытающегося не выть Минхао, он поджимает губы. Сумерки затеивают бал-маскарад, вальсируя между редких фонарных огней. Сокмину ужасно хочется бросить телефон в стену, когда он видит полученные фото, но он останавливает себя, делая глубокий вдох и сжимая кулаки. Сумерки кружатся вихрями все еще белых облаков на темном фоне и заставляют листья на деревьях угрожающе шуршать. Джонхан до побеления костяшек сжимает ручку, которой пытается на бумаге перед ноутбуком нарисовать какую-то сложную схему. Появляющиеся на голубом экране кода пляшут в его зрачках в темноте холодной квартиры. Сумерки пытаются откусить части от фасадов зданий. Джошуа простреливает десятку, отпуская со свистом тетиву. И медленно падает после этого на колени. Тревожность мешается ветром в воздухе, остается дышать только ею. Сумерки обволакивают страхом. Мингю утыкается лбом в скользкую поверхность стены в ванной, пытаясь остудить взрывающуюся голову. Слеза медленно стекает по щеке, а кулак соскальзывает по белому мокрому кафелю. Сумерки нападают. Чан психует, пытаясь набрать снова и снова недоступный номер. Срывается со спокойного шага, чтобы перейти на бег. Сумерки пытаются догнать. Хансоль бросает украдкой взгляд на самого Генерала Кима, сидящего перед ним и еще сотней человек за возвышающейся кафедрой. Изо всех сил пытается скрыть ненависть в блестящих глазах. Сумерки хватают за горло. Сынкван улыбается ярко и открыто, делая фотографию ночной луны. Единственного источника света, не считая фальшивых гримас, в темноте очередного богемного приема. Сумерки сдавливают свои узловатые пальцы. Сынчоль откидывается на своем кресле и закрывает ладонью глаза, когда слышит звук сирены вызова. Его подчинённые начинают суетиться вокруг, звеня наручниками и кобурами. Сумерки обнажают оскал. Хоши всматривается в них возле спортивного комплекса, стоя на выходе перед закрытыми дверьми. Ему не страшно смотреть даже прямо в множественные черные, угрожающие глаза. Не сейчас, когда терять, по сути, уже нечего. Вокруг так много людей, и все они «за». Ощущение, что всех тех, кто «против» сумерки пытаются разделить, разорвать все их связи, а потом и их самих на части, чтобы не повадно было высовываться всем наперекор. Сумерки перед его взглядом отступают. Он находит руку друга, выходящего следом, и сжимает перебинтованные пальцы. Почти никто не засыпает. * Джошуа еле-еле открывает глаза настолько ранним, что еще темным, утром. Ему удалось обессиленно заснуть хоть ненадолго в отличие от сражающихся с сумерками друзей. Одеяло сбилось где-то между ногами, на щеке явно виднеется след от подушки. Еще ничего не видя перед собой, он шарит рукой по мягкой простыни, но не находит даже намека на тепло. Приходится перевернуться на другой бок. Разлепляя ресницы, он фокусируется на чуть сгорбленной спине перед письменным столом. Белые волосы Джонхана освещает яркий синий свет от принесенного Хансолем ноутбука, тонкие пальцы со скоростью света стучат по клавишам, добавляя странного уюта оглушающей ночной тишине комнаты и города. Бьет по ним как по нотам, сочиняя какую-то одному только ему известную мелодию. А Джошуа думал, что это его привилегия – складывать песни. — Эй, иди сюда, — тихо зовет он сквозь сонную улыбку, но Джонхан не обращает внимания. — Я хочу тебя обнять, — улыбается еще шире, но снова не получает ответа. — Чем дольше ты не отвечаешь, тем меньше я принесу чипсов вечером, — снова игнор. — Йа, Джонхан, — в пяти шагах от него настолько заняты своими невероятно важными революционными делами, что смеют не обращать внимание даже на обещание поцелуев и чипсов. Все еще немного хрипло ото сна усмехаясь, Джошуа говорит громко и с абсолютно серьезным видом. — Котангенс. Пальцы Джонхана останавливаются, занесенные над клавиатурой. Он медленно поворачивается. — Чего? Джису от нахлынувшей нежности морщит нос. — Я всегда знал, чем тебя купить. — Прости, — Джонхан сокрушительно улыбается и протирает ладонью лицо. Все его руки испачканы пастой от ручки, профиль бледный и скулы видно еще лучше, чем несколько дней назад. Но огоньки, горящие в глазах, становятся только ярче, настолько, что Джошуа кажется, можно не включать в комнате свет. — Доброе утро. Джису буквально смазывает себя с кровати и подходит сзади, захватив одеяло. Сначала закатывает короткие рукава белой футболки, целует в плечи, шепча ответное «доброе утро», а после укутывает в больше не нужное ему одеяло и обнимает руками. — Всю ночь сидел? — Всю? — насмешливо переспрашивает Джонхан, морщась от дыхания в щеку. — Ты уснул четыре часа назад. — Правда? — Джошуа переводит взгляд на часы ноутбука и видит отметку в пять утра. — Ого. Тебе нужно хоть немного поспать. — Успею. Слишком мало времени. Слишком много нужно успеть. Азарт перекрикивает даже принципы. В голове лампочкой горит лишь одна идея – справиться с очередной поставленной задачей. Джошуа только вздыхает одобрительно, и, оставляя одеяло согревать холодные плечи, уходит на кухню. Быстро готовит что-то совсем простое, достает кимчи из магазинной упаковки, сооружает подобие сэндвичей из того, что попалось под руку, и как можно скорее возвращается обратно в комнату. До тренировки можно было бы поспать еще часа два, но так хочется чуть дольше смотреть. Если каждый раз может стать последним, начинаешь как никогда ценить тикающие с эхом секунды. И все свои силы отправляешь на то, чтобы не дать им остановиться. И даже если у них время скачет туда-сюда, то возвращаясь назад, то закручивая в водоворот, главное не терять тонкую нить настоящего. — Поешь, пожалуйста, — больше утверждает, чем просит Джису, ставя одну из тарелок слева от издающего странные звуки ноутбука. Сам устраивается на полу в чужих ногах, на которые опирается плечом, и откусывает кусочек от своего бутерброда. — Ты опять вообще не спишь, да? Джонхан закусывает губу, косящими от усталости глазами сканируя что-то на экране. Джошуа, задрав голову, рассматривает тонкие черты. В детстве он не пытался подраться с каждым, кто успевал упомянуть, что Джонхан похож на девчонку, только потому, что не понимал, почему это должно быть оскорблением. Девчонки рядом с ними были сильными, гордыми, умными, красивыми, но одновременно ласковыми, ранимыми и хрупкими, и Джонхан лишь ни в чем им не уступал. Печать взросления ничуть не утяжелила линии изящного лица. Все такие же мягкие переходы и чуть вздернутый нос, в детстве Джошуа всегда шутил, что это из-за излишней самооценки. Немного опущенные уголки глаз и губы, очерченные будто искусственным четким контуром. С каждым годом красивее и красивее. Продолжая раскладывать воспоминания о совместном детстве по полочкам, Джису начинает задумчиво водить пальцами по голой коленке. Джонхан, даже забыв о том, что ему вечно холодно, до появления одеяла сидел в одном только белье и футболке. — Ты всегда был таким… — задумчиво говорит Джошуа, рисуя бесконечность на острой косточке. — Каким? — растерянно спрашивает Джонхан, откусывая наконец свой сэндвич. Он опускает голову, похожий на хомяка, и Джошуа начинает смеяться вслух, отменяя все возникшие в голове дифирамбы про эльфийскую изящность. — Чтобы отвлечь тебя от чего угодно, нужно было просто подсунуть тебе уравнение, — говорит он, потянувшись, чтобы стряхнуть крошки с губ. Любознательность — единственное, что всегда было сильнее поглощающего чувства бессилия и усталости. Джонхан опускает руку на чужую голову и сжимает пальцы, вызывая мурлыкание как на автоматической заводной кукле одним только точным жестом. Абсолютно довольный этим фактом, откусывает еще кусочек. Наконец фокусируется на реальности, а не на переливающихся в зрачках цифрах и кодах. Вздыхает облегченно, немного расслабляется и, доев импровизированный завтрак, опускает глаза. Он смотрит долго и изучающе напрямую в неподвижный, направленный на него снизу вверх лисий взгляд, невесомо перебирает пальцами русые волосы. Длинная секунда, короткая секунда, полудоля. Джошуа знает, что ему хотят сказать. Что-то вроде «ты — единственная задача, которую я буду решать снова и снова и никогда не устану» Но на самом деле, самое важное здесь другое. Уставшие глаза прорывают дыры в пространстве, воздухе, могут резать кожу и доставать до внутренностей, чтобы заглядывать напрямую в колотящееся сердце и находить там все ответы на интересующие вопросы. Главное, что хочет сказать Джонхан: «Только сохраняя такую же любовь к открытиям, я могу оставаться тем ребенком, которого ты всегда любил» * В какой-то момент рассвет начинает пугать больше чем сумерки. Вместе с новым днем страх начинается сначала. Целуя в висок и проходясь носом по уху, чтобы раздуть белые пряди единственного счастья, Джошуа разворачивается быстро и захлопывает дверь холодной квартиры. У него хотя бы есть то, чем никто из них больше не может похвастаться. Только от этого еще страшнее все потерять. Рассвет, в отличие от сумерек, еще более неприветливый и промозглый. Хоши сжимается в углу танцзала, держась за лодыжку. Так невовремя умудриться подвернуть ногу. Добавить еще больше боли к уже имеющейся. Слишком сложно сосредоточиться на подготовке к олимпиаде, переживая каждый удар сердца как целую жизнь. Рассвет делает каждого из них еще более видимым. Словно одной секунды хватит злу в этом уязвленном освещении, чтобы схватить за шею и сжать свои пальцы. Минхао приоткрывает дверь танцзала. Приносит с собой аптечку и аккуратно забинтовывает раненую ногу Хоши, отвлекая собственные пальцы от книг, которые раскрывают ему страшную правду. Рассвет не только отражается в зрачках, но и заполняет легкие. Хансоль, окончательно потеряв способность выражать хоть что-то словами, со всей силы сжимает пальцами вибрирующую кожу на чужой талии, льнет, прижимается, и разбивает слетающие низкие стоны о мягкие губы. Рассвет означает новый шаг в продолжение кошмара. Он означает, что пора просыпаться. Даже если ты не засыпал. Для Сынквана он означает, что пора выпускать из своих рук и из своей постели теплое тело, и в очередной раз смириться с тем, что совсем скоро настанет время выбирать не его. Рассвет будто смеется над ними, и в его смехе можно различить фразу «вы ничего не сможете сделать». Джонхан даже не успевает почувствовать как отключается питание. Падает головой на сложенные на столе руки, больше теряет сознание, чем засыпает. И несколько часов не шевелится даже от постоянно вибрирующего телефона с Юга, разрывающегося количеством сообщений от Чон Вону. Рассвет делает из людей зомби, плавно передвигающихся по улицам. Даже Генерал Ким, наверное, просыпается, потягивается и чистит зубы, прежде чем ему в голову приходит первая идея о сегодняшних приказах. Джун силой заталкивает Минхао в такси, и называет адрес его дома. Клянется заполнить все за него в обмен на обещание не появляться в университете раньше завтрашнего утра. Он чувствует странную вину и ответственность за то, что у него все еще больше сил, чем у всех остальных. Рассвет сотрудничает со злом. Сынчоль больше не хочет быть причастным ни к тому, ни к другому. Но собственная фотография на стене почета полицейского участка закрадывается сомнениями в мысли. Что, если они не правы? Что, если его ослепляет в Джонхане, Мингю и остальных то, чего он просто раньше никогда не видел и с чем никогда не встречался? Стоит ли тяга к чему-то новому и завораживающему предательства всех принципов, о которых так складно говорили вокруг много лет? Рассвет = сомнения. Как правильно начать день, чтобы не закончить его в панической атаке? Мингю рассматривает в маленьком зеркале сухие и потрескавшиеся губы. Пытается успокоить тремор пальцев, но ничего уже не выходит. Слишком поздно. Рассвет заключает сделку, чтобы его уничтожить. Чан дергает ручку входной двери и забывает даже как махать рукой проезжающим мимо такси, быстро перебирая ногами по влажному от росы асфальту. Рассвет умеет убивать. Сокмин открывает глаза, несмотря на дыхание смерти. * Отсутствие сил ощущается, оказывается, физически. Слабость осязаемо окутывает кожу, как виноградной лозой сковывает движения. Нужно слишком много сил, чтобы сопротивляться. И так мало нужно, чтобы поддаться соблазну. Забыть обо всем. Провалиться в эйфорию. Когда не остается сил бороться, всегда можно выбрать другой путь. Ради дела. Ради будущего всех остальных, если свое уже похоронено. Любыми оправданиями выбрать то, что проще. Ощущение кристаллически чистого счастья расползается по венам вместе с давно известной науке формулой: не можешь быть счастливым сам, за тебя это сделают химические соединения. Не нужно думать. Не нужно анализировать. Только сделать одно движение и провалиться в негу ничем не обусловленного, бесконтекстного удовольствия. Мингю впервые за два дня растягивает губы в счастливой улыбке. Хорошо не потому, что рядом смеется Джонхан. Хорошо не потому, что Чан в очередной раз достает своей диссертацией. Хорошо не потому, что удалось удачно закончить эксперимент, а над ухом сварливо ворчит Минхао, пока на проекторе бегут титры американского фильма. Просто хорошо. Никаких условий. Последний раз такое, наверное, было в детстве. Лет в пять, когда выигрыш в прятки казался самым великим достижением на свете. Когда не нужно было делать никакой выбор, кроме того, два или три яйца попросить у горничной на завтрак. На воспоминания из детства накладывается красивый, чуть смазанный фильтр, напоминающий эффект пелены слез перед глазами. Может ли счастье перегрузить организм? Лихорадка всего тела приходит вместе с поднимающейся температурой. Если это цена, которую нужно заплатить за свободу друзей, она оправдана. Мингю, правда, улыбается, несмотря на перегрузку. Состоит из слов «сдаваться», «белый флаг» и «капитуляция», медленно сползая спиной по скользкой стене. * День путается с ночью. Солнце меняется местами с луной. Планеты мешаются в миксере галактики, а галактики между собой скручивает вселенная. Время, которое и так выступало воображаемым другом, само сходит с ума. Земля становится спутником солнца, обжигается сама об свою же неосторожность и пылающий жар. Кожа Джонхана мертвенно-холодная, чтобы сопротивляться огню, взгляд Хоши стеклянно-потухший, чтобы как в зеркале отражать испуг Джису, когда им объявляют приближающуюся дату олимпиады. Ночь кажется психиатрически, ненормально белоснежной. День кажется пугающе черным. Минхао давно запутался, в какое время суток принято спать. Хансоль вообще забыл о том, для чего это делают, передавая собственный сон другому человеку как единственное, что может подарить. Когда Джошуа спрашивает «Какая играет песня?» — Хоши больше не хочется шутить про отчаянность того самого альбома Pink Floyd. Происходит что-то необъяснимое, необъятно-тягучее. Такое же, как время, если бы оно расплавлялось под жаром прикосновений и самых отчаянных на свете поцелуев и объятий, не стихающих ни на рассвете, ни на закате. * Когда раздается громкий звонок телефона, Сокмин чувствует себя уже наполовину проснувшимся. Он отключился на целых два часа посреди дня, запутавшись в хаотичных и нервных снах как в паутине. Тревога становится самым привычным чувством, срастается корнями с повседневными ритуалами и ощущениями. Когда некогда полноценно выдыхать, возбух будто скапливается густыми комками и грозится заплесневеть внутри легких. Его учили в Академии всегда оставаться спокойным, но не предупреждали, что можно так сильно привязаться к тем, кого пытаешься спасти. Хриплым голосом он выговаривает тихое «Да?», отвечая на звонок. — Хен… Мне нужна помощь. Голос Ли Чана никогда еще не звучал через динамик так странно, взволнованно и вибрирующе-высоко. Это заставляет проснуться сразу же. Какие-то обрывочные слова, проникающие сквозь собирающуюся в солнечном сплетении панику, позволяют сосредоточиться на главном. — Где ты? Вот бы сейчас позвали выпить холодного пива и посмотреть очередное кино. Хотя бы помечтать об этом еще никто не запретил. Сокмин стоит на знакомом пороге уже через пятнадцать минут. Рискуя засветить мотоцикл и получить штраф вместе с арестом и обнулением, он пролетает все светофоры на максимальной скорости, чтобы через две ступеньки взлететь к квартире Мингю в Тондэмунгу. — Что происходит? — Нужно ее открыть. Чан почти обессиленно дергает ручку, уже на автомате и не пытаясь на что-то надеяться. — Откуда ты знаешь, что он там? — Хен, — квадратные губы кривятся в болезненной гримасе. — Я все объясню, потом. Пожалуйста. Сокмин кивает. Тут же достает что-то из рюкзака и всего лишь за пару минут, оглядываясь на соседние двери, справляется с нехитрым стандартным замком. Шуметь ни в коем случае нельзя. Дверь угрожающе скрипит, пропуская их внутрь. В нос тут же бьет запах лекарственных препаратов. Сокмин морщится от ощущения окружающей его ауры больничной лаборатории. Чан срывается, задевая пытающегося понять происходящее друга плечом, и бежит в сторону ванной, громко окрикивает Мингю по имени. Смаргивая первые ощущения, Сокмин кидается за ним. Мингю не без сознания, но полуоткрытые глаза не двигаются и ничего не выражают. Он сидит на полу, уткнувшись лбом в кафельную плитку, и изредка дергается, ежась от холода. Обнимает себя руками. Короткие спазмы пробивают тело и мурашками пробегают по коже. Им кое-как вдвоем удается дотащить его до кровати, чтобы снять промокшую футболку. Чан опускается на пол рядом с постелью и несильно бьет по щекам, просит принести воду так, как будто бы не первый раз уже проделывает весь ритуал от начала до конца, или как минимум не раз планировал порядок этих действий в своей голове. Сокмин, одновременно пытаясь проанализировать происходящее, сначала просто слушается. А затем зажмуривается на пороге, кинув последний взгляд на начинающего приходить в себя Мингю, и уходит ждать на кухню. Злость скапливается в груди, пазл догадок складывается наконец в полноценную картину, и лучше ему сейчас не вмешиваться. Чан появляется на кухне спустя полчаса. Его руки больше не дрожат от неопределенности, взгляд вместо былого испуга, напротив, наполнен решительностью. Как будто бы сейчас предстоит защищать Мингю от всех монстров и понадобится все имеющееся мужество. Сокмин прикладывает к губам стакан с апельсиновым соком, но забывает сделать глоток. — А теперь я слушаю, — серьезно говорит он, взглядом кивая на стул через стол от него. — Я… правда, не думал, что все зайдет настолько далеко, — голос Чана слушается хозяина через раз, но усилием воли он заставляет губы подчиниться. — Я знал, что он вколол себе жидкость теста ради эксперимента, нужно было проверить действие анандамида, изъяв известные вещества из формулы. Нужен был человек, а мне он этого сделать не дал. Сказал молчать, иначе больше не подпустит работать с ним. Никого из вас он, естественно, даже не рассматривал. Эта дрянь… — Чан облизывает губы и забирает протянутый ему стакан. Апельсиновый сок обжигает горло как крепкий виски, словно все оно изрезано небольшими царапинами. — Она действует как наркотик. Яркая эйфория. Я никогда бы не подумал, что он сорвется сделать это снова. Но потом суд, обнуление Джонхана, я замечал побочки, но думал, что мне мерещится, я должен был… Сокмин осекает, подняв руку. — Перестань. Тебе не в чем себя винить. Выражение Чана явно дает понять, что он так не думает. — Я так хотел остаться с вами, что принял его условия, а надо было подумать о нем, я… — Послушай, — Сокмин наклоняется через стол и кладет свою руку сверху на чужую. — Мингю взрослый человек и за все свои поступки отвечает сам. Хорошо, что мы наконец-то все выяснили, и теперь можем думать, что делать дальше. Эта дрянь вызывает привыкание? — Не так как наркотики, — отвечает тут же Чан. — Нет прямой зависимости. Скорее просто желание повторить ощущение эйфории и отсутствия… проблем… Господи, — он резко меняет тему, поежившись. — Джонхан мне голову открутит. Он говорит с таким отчаянным страхом, что Сокмин улыбается впервые, умиляясь даже в таких условиях с искренности в глазах напротив. — Тебя он не тронет, а вот Мингю придется несладко, — смеется он, пытаясь хоть как-то перевести происходящее в шутку. — Все будет в порядке, ладно? У меня есть идея. * Жизнь состоит из слов «рассвет», «сумерки» и «бесконечность». Отмена времени означает, что можно его больше не бояться. Одновременно с тем как забегает в спортивный зал Ли Чан и ищет глазами спрятавшегося за перегородкой Джошуа, телефон вибрирует уведомлением, вызывающим нервную дрожь.

«Хон Джису, вам назначен личностный тест»