Feed my Feeldom rhythm

— Как вы познакомились? — спокойно и тихо спрашивает Сокмин. Он расставляет вкусно пахнущие палочки по всей квартире, закрывает белые шторы, готовит сладкий чай, помогающий от тошноты, и залезает на большую кровать, чтобы скрестить ноги и поставить поднос на плед. Поправляет чуть сползшее одеяло, в которое кутается Мингю, чтобы не дать ему замерзнуть. Глаза Мингю все это время приоткрыты и внимательно прослеживают каждое действие агента, выдавая то, что он в сознании и полностью осознает происходящее. Сокмин отмечает как на бледных губах от его вопроса проскальзывает улыбка. — На посвящении в студенты смешали все курсы между собой, нас тогда отправили в огромную загородную базу, — он говорит медленнее чем обычно, но сам факт точно не доставляет ему дискомфорта. Рассказывать об этом кому-то становится приятным отвлечением от ломающей боли в теле. — Хоши заорал прямо мне на ухо, когда нужно было собрать команды для игры. Вцепился мне в руку и сказал, что мы обязаны победить. Это был наш первый разговор. — Победили? Мингю смеется и отрицательно мотает головой. — Заняли второе место. А все из-за команды, в которой какая-то блондинистая тварь обошла половину правил всего квеста так, что никто даже не заметил. Сокмин смеется и опирается спиной на подушки. — Я так понимаю, вы с Джонханом не сразу поладили. — А что, мы сейчас ладим? — все с той же вымученной улыбкой интересуется Мингю. Он переворачивается на спину и смотрит в потолок, как будто бы там транслируют его двадцатилетние воспоминания. Пытается справиться с подступающей тошнотой и ломкой. — С ним тогда вообще было невозможно. Он буквально кидался на пытающихся с ним поговорить людей, а я еще долго понятия не имел, почему. Хоши смирился со вторым местом, а я пошел разбираться. Мы ругались так как будто бы женаты уже лет десять, а я даже имени его не знал. Никогда в первый час знакомства не слышал столько исчерпывающей информации о себе. Сокмин удивленно кривит губы. Он помогает немного привстать и тоже опереться на подушки, чтобы передать в дрожащие руки кружку со сладким чаем. Обхватывает широкие ладони Мингю своими, пока не удостоверяется в их более-менее крепкой хватке. Он отмечает для себя, что вроде получается отвлекать от должно быть мучающих ощущений стыда и страха хотя бы этим разговором. Забавно слушать про прошлое на Западе. Посвящение в студенты, вечеринки, ссоры, дружба, влюбленности — все то же самое, что было у них на Юге. Какими страшными условиями не окружи людей, они остаются людьми. — Это называется мгновенный коннект, — усмехается он, анализируя забавное знакомство, которое определило всю последующую жизнь. — А что дальше? — А дальше как в дораме. Он уснул посреди гостиной, пока все играли в бутылочку, — Мингю закатывает глаза на осуждающий взгляд. — Нам было двадцать, это был день первака, Сокмин. Я хотел бы рассказать историю интереснее, но увы. — Что, серьезно, прям на вечеринке вырубился? — с хитрой улыбкой интересуется агент. — А ты ему лицо разрисовал или в комнату спать отнес? Какой из дорамных сценариев? Мингю хмыкает. — Пытался и то и то, — он улыбается своему чаю под звук искреннего смеха. — А в итоге мы проговорили на балконе до шести утра. Я даже сам не понял, как так получилось. В Джонхане в тот день было что-то такое… — он отпивает чай и морщится от терпкости и сладости, проникающей в голодный желудок. Вместе с чаем по коже расползается искренность и желание поделиться тем, о чем еще ни разу не говорил, и Сокмин располагает к подобному как никто другой. — Что-то, что мне ужасно захотелось для себя объяснить. Я тогда впервые встретил кого-то, кто одновременно бесит меня до готовности пойти на убийство, и вместе с этим… — он осекается. Прикрывая глаза, падает в воспоминания. Влажная от росы трава, темные деревья, очень много новых лиц, мешающихся в одну импрессионисткую картину. Кошмар интроверта. Красивые пьяные девушки, смешение соджу с пивом под звонкий смех. Крики Хоши на сцене, будто рожденного для того, чтобы заводить толпу, замученный и потухший взгляд Джонхана с самого последнего ряда, отсевшего специально настолько далеко, чтобы точно не участвовать во всеобщем веселье. Мингю словил тогда в нем эту самую странную, отчаянную попытку продолжать жить вопреки, хотя даже не знал, что у Джонхана произошло. Это и заставило его остановить взгляд на уставших глазах и хаотично уложенных белых волосах. Захотелось слушать все истории, рассказанные тихим, растянутым тоном чуть осипшего голоса, пока его обладатель кутался в огромную черную толстовку на промозглом полу пахнущего деревом балкона. Все это время он прекрасно знал, хоть никогда и не говорил об этом вслух, что та встреча на дне первокурсника смогла немного вернуть Джонхана к жизни. И уже девять лет дорожил фактом своей значимости, даже если никто из них не признавал этого напрямую. — А что Джун и Минхао? — Сокмин вытягивает его из воспоминаний очень аккуратно, стараясь не навредить приятной ностальгии, но и узнать все что интересно. — Джун был одним из тех, кто предложил бутылочку, — смеется Мингю. — Он же с нами поступил, это потом после бакалавриата остался работать. А Минхао потратил весь день на то, чтобы доказать судьям, что команда Джонхана должна быть дисквалифицирована, — немного подумав, Мингю хрюкает от смеха. — Прикол в том, что он был в этой команде. Сокмин тепло смеется. Опускает глаза, когда Мингю закашливается и еле успевает отставить кружку, чтобы не уронить ее на постель. Наблюдает, как тело сгибается пополам от боли, которая вместе с выходящим веществом расползается по венам. А потом снова идет подогревать сладкий чай. *** Ли Чан шепчет «Хен, нужно поговорить» Хоши говорит «Джису-я, со мной все будет в порядке» Минхао утверждает «Езжай быстрее, ты нужен ему» На экране телефона красуется все еще не смахнутое уведомление о времени личностного теста. Совсем скоро, через несколько часов. Голова кругом от потока новой информации. Как было бы классно остановить время, чтобы успеть обо всем подумать. Джошуа замирает на пороге спортзала, пытаясь прогрузиться и принять все решения разом. Если они уже знают и позвали на тест не просто так, это может оказаться последним шансом увидеть Джонхана. Как же страшно делать каждый шаг. Страшно было сжимать руку на плече Чана. Страшно было закрывать двери, удостоверившись, что о ноге Хоши позаботится Минхао. Страшно заводить Шерхана, повернув ключ зажигания. Надевать шлем, как будто бы он может лишить кислорода, сцепившись ремнем на шее. Страшно делать каждый шаг в подъезде, пропахшем краской. Страшно думать о том, что предстоит рассказать. Джошуа злится на Мингю за то, что он с собой сделал. Злится на Чана за то, что пришел к нему с этим. Злится на Хоши за раненую ногу. Злится на Минхао за излишнюю мягкость. Злится на Джуна за сохранение хоть какого-то позитива. Злится на Сокмина, Хансоля и Сынквана за то, что имея власть, они ничего не могут сделать. И на самом деле ужасно злится на себя и свою злость. Это ему теперь нужно стоять, вперившись в белоснежные волосы, и пытаться выдавить из себя слова, причиняющие боль тому, за отсутствия боли кого он готов бы был каждый день проходить личностный тест. Жаль, что никто не предлагает такой альтернативы. Сейчас было бы кстати. — Только не говори мне… — Джонхан. В антураже темной и холодной квартиры Джошуа стоит с опущенными по швам руками. Не протягивает их, останавливая, не пытается успокоить, оправдать или предложить любую из концепций, родившихся в его голове за последние пару часов, прошедших с разговора с Чаном. Ничего не выражает телом – только грустными глазами отслеживает реакции через стол от него. Что-то обязательно случится. У таких ситуаций как эта нет хороших исходов. Не в таких условиях, в которых находятся они. Не у таких людей. Кто-то из них сорвется и сделает все не так. И скорее всего, оба. — Я не понимаю, — Джонхан мотает головой. Его будто кидает из стороны в сторону по маленькой кухне. Вибрирующий на столе телефон остается без внимания. Ноги не слушаются. — Он не мог. Джису опускает глаза. Как все было бы проще, будь Джонхан просто его. В другом государстве, с другой историей, с другими близкими, с не разломанной на осколки психикой и без колотящихся нервов. Может быть, если совсем уже отпустить фантазию, без фактора лучшего друга, который пытается изощренно покончить с собой. — Джонхан, послушай. — Ты шутишь? Это шутка, да? В голове Джонхана от всех слов Джошуа колоколом бьется только одна мысль: все что угодно, но только не это. Все это время знание о том, что где-то там, в нескольких районах западнее, Мингю продолжает бороться вместе с ним, было единственной мотивацией не сдаваться. — Послушай… — Он не мог! — Да послушай ты меня, — Джошуа наконец дергается вперед и сжимает чужие плечи, чтобы попытаться словить панически бегающий взгляд. Ему удается поймать момент, когда Джонхан вьется рядом с ним. — Мне назначили личностный тест, мне нужно уйти сейчас. С Мингю Сокмин и Чан, ясно? Все будет хорошо. Как же велик был соблазн ничего не говорить. Промолчать также как сделал это Джонхан с ним. Не рассказывать правду. Отомстить. Но какое бы нечеловеческое лицемерие это вскрыло бы в нем самом. Каких еще поступков он бы себе не простил, уйдя на личностный тест, который может оказаться последним? Джонхан смотрит снизу вверх, в зрачках будто крутится колесико загрузки, уже окончательно не понимает, во что верить и на что реагировать. Он вырывается из рук и продолжает бессвязно рисовать голыми стопами узоры на холодном полу. — Тест?! Ты издеваешься? Хорошо? Я не понимаю, вы шутите?! Это наркотики! Какой тест! Джису, какого хрена?! Джошуа надувает щеки и шумно выдыхает. — Я рассказал тебе, потому что… — А был вариант не рассказывать?! — Джонхан снова повышает звонкий голос. Он не может контролировать вырывающийся крик, опирается на столешницу, чтобы помочь ногам держать на весу ватное тело. — Тест… блять, ты издеваешься. Джошуа молчит, облизывает губы и продолжает сканировать внимательным взглядом. Как было бы хорошо, если бы получилось успокоить собой. Он пошел бы на что угодно, чтобы Мингю не прикасался к шприцу, чтобы личностного теста не было, чтобы отец не умирал, чтобы Джонхан не плакал обессиленно перед ним, чтобы… Ритм дыхания начинает сбиваться. — Я рассказал, — наконец резюмирует он, не отвечая на прямо заданный вопрос. — Сразу же как Чан рассказал мне. Потому что все мы решили, что скрывать хоть что-то друг от друга в нашей ситуации нельзя. И потому что мы с тобой пообещали… — Спасибо большое! — театрально кланяется Джонхан, поднимая злобный взгляд. — Это я должен сказать? — Он считает до трех, сжимает кулаки и выдыхает чуть ровнее именно то, чего Джошуа боялся больше всего и ждал как неизбежного. — Я пойду к нему. Ну конечно. — Ты прекрасно знаешь, что нельзя. Джошуа бы очень хотелось изобразить удивление. Но это он тут знал, чем все закончится. Каждый метр приближал к пропасти. Каждый шаг домой был шагом на виселицу. И еще непонятно окажется ли хорошим исходом, если веревка не сразу сломает слабую шею. Вязкое ощущение, что все кончено, неприятно поднимается по животу, солнечному сплетению и груди, подбирается к горлу. Есть ситуации, из которых не существует выхода. А они умудряются попадать в такие снова и снова. Может, виноваты уже не обстоятельства, а они сами? — Я пойду, — снова металлическим голосом повторяет Джонхан. — Я должен быть с ним. — Уже забыл, что у тебя ноль в Досье? — взрывается Джошуа, тоже врезаясь в столешницу с противоположной стороны и сжимая ее края длинными пальцами. — Тебе нельзя появляться на улице, ты умрешь! Его словно тошнит аргументами. Так все и планировалось. Даже понимая, что это совершенно бесполезно, сначала нужно обратиться к голосу разума. Лишь бы не сорваться самому, выдержать упрямый взгляд через стол от себя. — Плевать я хотел, — психует Джонхан. — Ты прекрасно знал, что я не останусь здесь, когда он там… — он осекается из-за сбившегося дыхания и опускает голову, пытаясь выровнять рваные вдохи. — А как насчет того, что ты мне пообещал? А еще насчет того, что мне сейчас идти в больницу, за нами всеми следят в университете, и я вообще понятия не имею, чем все закончится? — Джошуа сам начинает дышать куда тяжелее, пытаясь не реагировать на совершенно затравленный и потерянный взгляд, который пытается скрыть Джонхан за агрессией, злостью и белой челкой. Так и планировалось. Когда отключится разум, нужно будет попробовать обратиться к совести. В квартире словно становится еще холоднее от осознания насколько далеко они сейчас друг от друга. — Джису, — говорит Джонхан чуть мягче, но не менее уверенно. — Ты же понимаешь, я не могу… — Не можешь выполнить то, в чем мне тут клялся всего несколько дней назад? Джонхан зажмуривает глаза. — Пожалуйста, прекрати. Я ему нужен. — А мне, по-твоему, ты не нужен? А всем остальным? Что если я скажу, что мне страшно? Вдруг получится надавить. Любыми другими способами заставить остаться. Шантажом, угрозами, уговорами, правдой, чем угодно, только не отпустить. Все обещания с обеих сторон разбиваются о непроходимые стены обстоятельств. Вокруг бетонная коробка, которая сжимается и сжимается, приближая их друг к другу, но грозясь сдавить настолько, что превратить в пыль. Одним резким хлопком уничтожить все, что было жизнью. Либо быть далеко, либо взорваться от напряжения и близости. У них будто никогда не было третьего, счастливого, варианта. Джонхан поднимает затравленный взгляд и отрицательно мотает головой. — Прости. Я должен быть там. — А если я тебя не отпущу? — Но ты обещал не удерживать меня силой, помнишь? — А ты обещал мне никуда не выходить отсюда, помнишь? Джонхан сжимает кулаки. Зарывается пальцами в длинные волосы и разворачивается на месте, закидывая голову к потолку. — Ты не понимаешь… Серая безжизненная стена перед глазами как будто бы физически надавливает на грудь. — Это ты не понимаешь, — напирает Джошуа, повышая тон. — Для тебя смертельно опасно выходить отсюда. Если тебе плевать на меня, плевать на себя, подумай хотя бы об общем деле. Поверь, Мингю хочет, чтобы ты продолжал работать с Югом, а не отправился на опыты из-за него. О нем есть кому позаботиться, понимаешь ты или нет? — Да хоть пусть весь мир там будет, я должен быть там. Джошуа зубами сдавливает нижнюю губу. Он отрицательно качает головой и врезается кулаком в столешницу. Гулкий удар эхом проходится по почти пустой кухне. — Ничего ты не должен. Ты пообещал Хансолю… Джонхан оказывается угрожающе близко и злобно заглядывает в глаза. Сжимает в руке ткань чужой футболки, дергая на себя. — Я. Вас. Всех. Не. Спрашивал. — Ммм, — саркастически тянет Джошуа, выдерживая атакующий взгляд, и дергает головой. — Меня тоже не спрашиваешь? Как всегда, Юн Джонхан, ничего нового, мог бы не информировать. А ты долго продержался в этот раз. — Отвези меня туда. Прошу, — голос начинает дрожать, оборону держать все сложнее. Джонхан подходит с другой стороны. Паника перекрывает все логичные аргументы. Единственное, что ему нужно — быть сейчас там, создавать для себя хотя бы иллюзию контроля. Все логичные аргументы разбиваются в щепки о страх и желание иметь хоть что-то, на что можешь повлиять. Сама мысль о том, что придется сидеть тут без связи, пока Джошуа будет на тесте и пока Мингю медленно убивает себя, вызывает порыв сделать с собой что угодно, лишь бы ничего больше никогда не чувствовать. О чем может думать человек, когда в его списке «Смысл жизни», раскрашенном яркими маркерами, как в школе, два пункта, и оба пытаются отобрать? — Ты хочешь, чтобы я своими руками отправил тебя на обнуление? Ты совсем ахренел? Мы обещали говорить друг другу правду. А я обещал не запирать тебя. Иронично, правда? — Джошуа грубо скидывает с себя слабые руки и огибает стол. Он злится от отчаяния. Молчит какое-то время. Что-то обдумывает, на что-то решается, кусает пухлые губы и наконец небрежным жестом бросает на середину стола единственные ключи от квартиры. — Ладно. В стране свободных выборов у тебя есть выбор, поздравляю. Ты прекрасно знаешь, чем это закончится, но если хочешь идти — я не могу тебя останавливать. — Чем все это закончится… для нас? — Джонхана пробивает холодная дрожь, подгибаются ноги. — Ты что имеешь в виду? — Я имею в виду то, что мне не хватает сил каждый раз смотреть на то, как ты рискуешь своей жизнью, Джонхан. У меня не получается быть с тобой. У нас, — надавливает Джошуа на это слово и морщится, — нихрена не получается. Угораздило же влюбиться в свободу и обречь себя на вечную пытку усилиями удержать ее рядом с собой. Он прекрасно понимает, что «не пускать свободу» — это оксюморон. — Нет, нет, стой. Подожди. Джошуа кивает на оставленные без присмотра ключи, не обращая внимания на чужую панику. — Я не имею права тебя удерживать, так? Вот. Бери, если хочешь. У тебя есть выбор, о котором ты всегда так мечтал. Ты свободен, Юн Джонхан, чтоб тебя! Уходить или оставаться здесь — решать тебе. — Но ты… Джошуа затравленно кивает. — А мой выбор — не принимать твой. Я больше не могу, слышишь? Смотреть на то, как каждый раз ты рискуешь собой, будучи со мной, еще хуже, чем быть по отдельности. Плевать ты хотел на мое мнение. Джонхан взрывается. Развернувшись, он больно ударяется локтем об угол и жмурится, обхватив ушиб свободной рукой. — Да что ты несешь?! Это манипуляция! — Это не манипуляция! — тоже повышает голос Джошуа в ответ. — У нашего свободного Джонхана есть выбор, да? Так вот, у меня он тоже есть. И я выбираю не смотреть на то, как ты уничтожаешь себя. Джонхан смотрит то на стол, то снова поднимает голову, чтобы встретиться с уже совсем не злым, но бесконечно грустным взглядом. Он облизывает губы и очень медленно тянется к столешнице, видя, как дергается обреченно Джошуа. — Я уйду, — уверенно говорит он, пытаясь не сбивать дыхание от вида поджатых губ напротив. — Сейчас я уйду, и со мной ничего не случится. А потом мы поговорим, и все будет хорошо, ясно? Ты сможешь меня понять. — Я устал тебя понимать, Джонхан, — раз. — Я ужасно от тебя устал, — два. Три — срывающееся в пропасть сердце. Повисает угрожающая пауза. Кажется, что даже воздух не шевелится во всем помещении. Звуки с улицы полностью затихают. Примерно так выглядит конец чего-то всеобъемлющего? Чего-то настолько огромного, что оно было всем на протяжении слишком долгого времени. Настолько всем, что даже само время чуть не уничтожило. Выглядит как пугающая, гнетущая и чарующая п-у-с-т-о-т-а. Интересно, чем потом заполнять дыру такого размера? Может, они все напутали. Придумали себе за десять лет, как идеально подходят друг другу, а на практике оказалось, что и нескольких дней выдержать не в состоянии. Джонхан наконец смелеет и берет ключи со стола, сжимает их так, что на руках проступают вены, чтобы не выдать трясущиеся руки. Он принимается нервно ходить по квартире в поисках каких-то вещей, теплой толстовки и сумки, делает вид, что совершенно не задумывается о том, что на самом деле сейчас происходит. О том, что прямо в эту секунду рушится мир. Нужно идти. Как-нибудь, когда-нибудь, может быть, все станет так как нужно. Но сейчас он нужен там. Пустоту и тишину квартиры разбавляют только дерганные шаги и тяжелое дыхание застывшего, окаменевшего Джошуа, пытающегося осознать, что сейчас делает Джонхан. Рушит все. Выбирает не его. Прямо в эту секунду. Каждый новый чужой шаг Джошуа надеется только на то, что он станет последним, и все остановится, но ничего подобного не происходит. Внутри обрывается что-то, у края пропасти спотыкается осознание. Шмыгая носом и пытаясь справится с дрожью, Джонхан дергается, когда его разворачивают за плечи. Рука бесшумно подошедшего сзади Джошуа покрывает всю его щеку, когда ложится на нее совсем ласково, и большой палец гладит по скуле. Джонхан как в замедленной съемке видит, как к нему наклоняются, вызывая удивленное мычание. Поцелуй выходит пугающе отчаянно-нежным. Джошуа раскрывает мягкие губы своими и проходится по ним кончиком языка, чуть сильнее надавливая ладонью на щеку. В первую секунду Джонхан даже успокаивается, думая, что все позади. Мозг сам себя ловит в ловушку желаемого обмана, но привкус боли в чужом рту снова приводит нервы в хаотичное действие. Расслабляясь от нежности, он даже замечает, как Джошуа пальцами мягко прощупывает его ослабевшую ладонь, сжимающую ключи. А потом отстраняется, прижимаясь лбом ко лбу. — Ты примешь мой выбор, — тихо говорит Джонхан. — Мы поговорим после, и ты все поймешь. Джошуа качает головой и вздыхает резко, сжимая в своих руках. Судорожно выдыхая воздух, шепчет на ухо: — Все закончится не потому что я не приму твой выбор. А потому что ты не примешь мой. — Чт… — Джонхана пробивает озноб, когда он понимает, что пальцы не сжимают больше ключи. Паника захлестывает с новой силой. — Джису, что… — Прости. Прости меня, пожалуйста. — Какого… ты не можешь… — Я знаю, — Джошуа проводит рукой по волосам и отстраняется. — И знаю, что ты меня не простишь. Но я не могу. Даже если мы не будем из-за этого вместе, я не пущу тебя умирать. Джонхан вдыхает спертый воздух, начиная задыхаться от безысходности. Оглядывается по сторонам, снова смотрит на ключи, которые так ловко вытащили из его рук, поднимает испуганный взгляд. — Не смей, — без крика говорит он и сжимает воздух в кулаках. — Ты не оставишь меня здесь одного, ты не посмеешь. Я не буду знать что с тобой, что с Мингю. Ты этого не сделаешь, — понимая, что Джису не шутит, он сощуривается и отчаянно выплевывает, мотая головой. — Ненавижу, — красивое лицо ломается в болезненной гримасе. Джошуа морщится как от удара. — Знаю. Но лучше ты будешь живой и будешь меня ненавидеть, чем умрешь. — Ты этого не сделаешь. Джошуа улыбается вдруг ужасно ласково. — Прости. Пусть я буду последней сволочью, но я не дам тебе отсюда выйти. Я сделаю что угодно, расстанусь с тобой, запру тебя, привяжу, но сделаю так, что ты будешь в безопасности, Юн Джонхан. Даже если ты знать меня после этого не захочешь и мне придется сейчас приковать тебя к батарее, я не выпущу тебя отсюда, ясно? Это уже мой выбор, и я осознаю его последствия. — Но ты сказал… — Хотел посмотреть, что ты выберешь, — грустно усмехается Джошуа. — Думал, что смогу это принять. И надеялся, что вдруг, — он осекается и смотрит наверх, сдерживая желание сорваться, — что вдруг ты выберешь меня. Джонхана пробивает настолько, что ладони не сжимаются даже в кулаки. Ему хочется плакать, рыдать, истерить, колотить руками по груди, полезть в драку, чтобы отобрать чертовы ключи, поцеловать, сжать в объятиях и никогда не отпускать от себя. Но вместо всего этого он только совершенно обессиленно, с ничего не выражающим лицом опускается на пол. Стекает по стене и смотрит перед собой на руку Джошуа, сжимающую маленький кусочек металла, ведущий к свободе и смерти. Почему-то резко вспоминает о том, какие узоры эта ладонь умеет рисовать на его теле, как играет на нем, подбирая самый правильный ритм. Поднимает красные глаза под тяжестью ставших свинцовыми век. Мингю где-то там сдается в эту секунду. А Джошуа… — Что если они знают? — тихо спрашивает Джонхан. — Что если они позвали тебя на тест, потому что все знают? Вдруг они следили за всеми. Что если тебя… — Поэтому я тебя и запру, — также тихо отвечает Джошуа. — Можешь ненавидеть меня всю жизнь, но я сделаю это ради того, чтобы во время теста не думать о том, что в соседней палате копаются в твоем мозгу. Сейчас они точно не знают, где ты находишься, и я сделаю что угодно, чтобы не узнали. Расстаться на этой ноте кажется самым идиотским решением, которое только может прийти в голову. Сопротивляться бесполезно. Джонхан прекрасно понимает, что физически против Джису он сделать ничего не может. Логичные аргументы, почему никуда идти нельзя, мозг воспринимать отказывается. Хочется только плакать и кричать. Он так и продолжает молчать, затравленно глядя перед собой, когда Джошуа снова наклоняется к нему и прижимается губами к виску. — Я тебя люблю, — шепчет, зажмуриваясь, и уже через несколько секунд хлопает входной дверью. Каждый скрежещущий поворот ключа в замочной скважине сравним только с попыткой вкрутить шипованный штопор в замеревшую от страха и осознания грудь.