Feed my Feeldom rhythm

— Я Вернон. — Хансоль же. Хансоль неловко кивает, пытаясь зафиксировать бегающие глаза. — Можно и так и так. Я подумал, что тебе приятнее официальное имя. Девушка, сидящая за столиком напротив, красивая. Сложно отрицать очевидный факт, она действительно приятная и Хансолю, видимо, крупно повезло: спокойная, с чуть ироничной улыбкой, с умными глазами и заостренными чертами лица. А еще с навыком не стесняясь выпивать огромный стакан молочного коктейля за пять минут. — Я бы хотела называть тебя именем, которое приятно тебе. Ведь это твое имя. У нее длинные ярко-черные волосы, заколотые серым бантом, и если они сейчас пройдутся по улице вместе, это будет идеально сочетаться с серебристыми волосами и черной военной формой Хансоля. В уголках подведенных больших глаз прикреплены крупные стразы, а скулы подчеркнуты блестящим глиттером. При этом одета она совсем не как на первое свидание с будущим мужем — свободные джоггеры с большими карманами достают прямо до массивных белых кроссовок. Из-под разлетающейся легкой кофты цвета фуксии торчит спортивный топ. Примерно так Хансоль представлял себе хип-хоп танцовщиц на улицах Юга, основываясь на словах Сынквана. — Тогда и я должен называть тебя так как хочется тебе, — говорит Хансоль, отпивая свой кофе. — Нири, — даже не успевая дослушать, отвечает девушка, растягивая в улыбку свои тонкие губы. — Зови меня, пожалуйста, так. Хансоль кивает, пытаясь вложить во взгляд что-то вроде «заметано». С ней почему-то просто разговаривать именно так. Прозвище тоже подходящее хип-хоп танцовщице, в отличие от традиционного корейского имени. И голос довольно низкий, вкрадчивый и четкий, уж точно не визгливо-тонкий, как он почему-то рисовал себе в голове в ожидании встречи. Она умеет спокойно говорить почти ни о чем, но так, чтобы ее хотелось слушать и дальше. Устав обсуждать парки Сеула, Хансоль решает перейти к тому, что ему действительно было интересно все это время. — Так ты занимаешься ядерной физикой? Девушка воодушевленно кивает, слизывая с трубочки остатки взбитых сливок от своего коктейля. — Ага, — она наклоняется ниже и заговорщически щурится. — Так что мы с тобой вместе стоим на страже спокойствия своего великого государства. Хансоль удивленно подается этому строгому очарованию в купе с размашистыми жестами. Находиться рядом с ней на удивление приятно и даже спокойно. — Что-нибудь еще хочешь? — галантно спрашивает он, смотря на то, как собеседница выгребает трубочкой дольку апельсина с самого дна бокала. Только вгрызаясь в добычу, она пожимает плечами. — Можем еще по кофе. Ну, ты по кофе, я по коктейлю. — Тогда подожди минутку. Хансоль встает, проверяет карман на наличие бумажника и отходит от столика, находящегося на улице, в сторону барной стойки. Дожидаясь, пока бармен доделает заказ, он вытаскивает телефон. Висящее уведомление прошибает неприятным жжением в груди. «Самый классный момент!» — от Сынквана — «Я только что впервые попробовал лобстера. Вот все плохо в этих официальных приемах, но еда…» Хансоль морщится. Он даже не понимает, как относится к тому, какую именно тактику реакций на все происходящее выбрал Сынкван. Тот продолжает настолько мастерски делать вид, что ничего не происходит, что, кажется, скоро убедит в этом самого себя и Хансоля впридачу. «Эй», — тут же печатает ответ, параллельно диктуя бармену заказ, — «Как ты?» «Это я у тебя должен спрашивать», — моментально приходит от Сынквана, словно журналист сидел, пялясь в их диалог, открытый на экране — «У меня-то ничего нового. Дом, работа, революция». Как это все иронично-тупо. Пассивная агрессия от жизни прямо тебе же в лицо. Бармен окликает, чтобы забрали заказ. А кажется, прошло всего несколько секунд. Оборачиваясь, Хансоль натыкается на приветливую улыбку Нири за стеклом кофейни. Обрывать сообщения на этой ноте совсем не хочется, но и хоть капли подозрения вызвать нельзя. «А я очень соскучился», — быстро печатает Хансоль и убирает телефон в карман, чтобы поклониться в благодарность за напитки и взять поднос. — Почему ты выбрала уличную кофейню, а не ресторан? — спрашивает он, ставя перед девушкой черничный молочный коктейль. — Ты ведь знаешь, денег и баллов у меня достаточно. — Да у меня и у самой их достаточно, — отвечает Нири, снова нападая на взбитые сливки. — Просто, знаешь, когда чувствуешь такое невероятное количество свободы как мы… — облизывает трубочку и довольно улыбается, но от взляда и слуха Хансоля не ускользает весь сарказм, — так хочется выбрать не то, что от тебя ожидают. Слишком пугающе в точку. Хочется ответить что-нибудь настолько же колкое, как острая шпилька, но обоих заставляет прерваться звонок телефона. С номера, который не заблокируешь даже ради самого важного в жизни свидания. — Это рабочий, — говорит Хансоль, — прости. Девушка взмахивает рукой, типа «Конечно, понимаю», и жестами показывает, что сходит пока в уборную. А когда возвращается, находит пустой столик и смску в LW: «Прости, пожалуйста. Это оказывается очень важно. Мне, правда, приятно было познакомиться. Я заказал у бармена еще один коктейль с собой для тебя. Обещаю исправиться в следующий раз» *** — А зачем нам на телефонах самолетный режим, если мы никуда не летаем? — задумчиво спрашивает Хоши, пока крутит в руках смартфон, собранный на Западе. — Чтобы иметь побольше способов игнорировать людей, — отвечает Ли Чан, устроившийся на полу возле кровати. Он украдкой бросает обеспокоенный взгляд на Мингю, молчаливо сидящего в самом углу комнаты. Но немного успокаивается, когда в тот же угол подсаживается Сокмин и показывает что-то на своем телефоне, развернув горизонтально экран. — А что такое стендап? — Да замолчи ты и слушай, шутку пропустишь. Чан улыбается, опуская голову, когда до него долетают какие-то обрывки их разговора. И снова отвлекается на ходящего по комнате кругами Минхао. — Ты сядешь нет? — не выдерживает Джун. — А говорят, я шибанутый. — Шибутной, — мягко поправляет Хоши. — И так тоже говорят, — пожимают ему в ответ плечами. — Переписанная история говорит о том, что нас окружает зло, которое пытается захватить единственную свободную Корею себе, — бурчит себе под нос Минхао, не обращая на них никакого внимания. — Если сопоставить данные, каждое тоталитарное правительство так или иначе переписывало ход истории под себя. Причем использовало, по сути, одни и те же приемы. Восхваляя поступки одних правителей, выгодных линии власти, искусственно принижало действия других, с непохожей политикой… — История, в итоге, херня, — обидчиво, будто узнав об обмане кого-то, кому очень доверял, бурчит Хоши. — А мне так нравились в школе все эти рассказы про японскую оккупацию и нашу борьбу за свободу… — Это не история херня, это Минхао херня, — встревает Джун. — Эй, никакая я не херня! — Я не это имел в виду… В смысле, твои книжки и то, что ты делал до… — запутавшись, Джун поднимает глаза к потолку. — Отстань, я китаец. — Так я тоже, ты же по-китайски сказал, — Минхао разводит руками, ошарашенно глядя прямо на него. Но потом решает забить и поворачивается к Хоши, подумав, видимо, что там у него больше шансов преподнести истину. — Не совсем так, японская оккупация была, борьба за свободу тоже. В этом самая главная красота истории и ее самая главная проблема — в разнице трактовок одних и тех же событий. Учебники Севера и Запада описывают войну с Японией совсем не так, как учебники Юга, но в итоге и те и те подвержены критериям пропаганды и действующей в стране идеологии. Юг прославляет демократию американского образца и тоже перегибает палку в каких-то местах, по моему мнению. Хотя бы потому, что сейчас он сильно зависим от политики Штатов. Короче, - он как будто бы специально говорит это слово, чтобы не казаться занудным профессором в своей естественной среде обитания. — Никогда нельзя верить только одному источнику информации. Чем больше сопоставишь мнений, тем ближе к истине сформулируешь собственное. И вот я думаю все это время… Под их шумный разговор, понимая, что Хоши очень внимательно слушает развернувшуюся лекцию, Чан замечает, что Мингю вышел из комнаты, и незаметно выскальзывает следом за ним. На кухне, в которую он направляется, щелкает чайник, и начинают уютно стучать друг об друга тарелки. Мингю даже не сразу его замечает. А, заметив, вздрагивает и прячет взгляд. — Помочь? — мягко спрашивает Чан, опираясь на кухонный стол. — Не надо, я сам… — Мингю. Одним только тоном, которым произносится имя, заставляет наконец обратить на себя внимание. Мингю скрещивает руки на груди и кидает недовольный взгляд исподлобья. — Засранец, ты меня младше вообще-то. — Ты теперь избегать меня будешь? — совершенно не обращая внимания на формальности, давит Чан. Мингю вздыхает, раскрывает руки и опускает их вместе с грустными глазами. Он молчит какое-то время, которое на него просто внимательно и выжидающе смотрят. Чан видит как все еще подрагивают длинные пальцы, потому что чтобы окончательно прийти в себя, понадобится куда больше времени. — Слушай, мне стыдно, ты это хочешь услышать? — наконец говорит Мингю. — Если только это, то пожалуйста, вот. Я никогда в жизни не думал, что я… — он запинается и делает паузу, чтобы выровнить дыхание. Говорить об этом всём нереально тяжело. — Что со мной может произойти что-то подобное. Это же… я, — усмехается он. И правда, слишком долго был уверен в собственных силах. И теперь падать с такой высоты — ахренеть как больно. — А почему от Сокмина ты не бегаешь? — Чан огибает стол и подходит чуть ближе. Его тон очень ровный и спокойный, уж точно ни в чем не обвиняющий, и Мингю это чувствует. — Потому что я виноват перед тобой, — отвечает он. — Я отталкивал тебя столько времени, а в итоге, если бы не ты, просто умер бы от гребаного передоза. Ты это пришел услышать? — Ну не без этого, — хихикает Чан, а после устало потирает виски. — Вообще-то, я пришел не услышать, а сказать, — он делает небольшую паузу, чтобы набрать побольше воздуха в легкие. — Никто не винит тебя в том, что произошло. Нет, ты идиот, конечно, но на то, чтобы открутить тебе голову, есть Джонхан, который, я уверен, скоро до тебя доберется. Но Мингю, — он зеркалит чужую позу, также вставая рядом возле окна, опираясь на подоконник, и кладет голову на чужое плечо. Не доставая до его верхней точки, приходится уткнуться в предплечье. — Кто угодно не выдержал бы на твоем месте. Все мы прекрасно знаем, каких усилий тебе стоит проходить через то, что происходит сейчас, — он неосознанно опускает взгляд, снова фокусируясь на дрожащих от ломки руках. — Мы все видим. И хотим помочь. Никто ни в чем тебя не винит. Ну кроме Джонхана, конечно. Тут тебе пиздец, — кратко резюмирует он, начиная улыбаться под конец монолога. Мингю выдыхает и одним жестом руки разворачивает Чана к себе, чтобы наклониться и обнять. Тихое «спасибо» прячется от адресата где-то в плече. *** Первое, что делает Джошуа, открыв глаза, — цепляет чужие непослушные волосы, выбившиеся из хвоста, чтобы не мешались, и целует в висок. Да, все та же бархатная, самая нежная кожа. Реальность. Перекатываясь, он оказывается практически сверху, придавливает легкое и теплое тело собой. Начинает оставлять поцелуи на всем лице, не диктуя себе даже элементарные закономерности движения. Губы, нос, щеки, ресницы, виски, снова нос, подбородок, линия роста волос с проглядывающими черными корнями, снова губы… Джонхан сонно морщится и двигает головой, выдыхает, неосознанно пытаясь хоть немного отстраниться. — У тебя что, — уже почти смеется он через минуту, когда удается настроить диалог реальность-осознание, уворачиваясь от нападения, — от попы отлегло? — Джошуа только улыбается широко и поскальзывается губами по коже, переходя легкими поцелуями на шею. Это заставляет Джонхана рвано выдохнуть от неожиданности и схватиться за русые волосы. — Йа! Это ты вообще-то сутки дрых, а я сидел тут… дай мне поспать. Температура спала всего несколько часов назад, и караулящий любые изменения в чужом состоянии двое последних дней Джонхан только тогда смог отключиться рядом. Кажется, что в комнате пахнет лекарствами, несмотря на то, что ничем сильнее собственных таблеток от головной боли Джонхан пользоваться не мог. Так бывает всегда, когда проснувшись однажды, понимаешь, что болезнь отступила. У Джису все тело ноет остаточными симптомами, белки глаз горят, но их можно и закрыть, а само ощущение, что все позади и чистый разум дает сфокусироваться на настоящем, вызывает эйфорию. — Ты реальный, — как будто бы больше выцеловывает, чем говорит, он в ключицу, пока ладони гуляют по худым бокам через застиранную домашнюю футболку. Мягкий, теплый ото сна и усталости, живой, ласково льнущий навстречу, настоящий. — А какой блин еще… Джошуа! — Джонхан взвизгивает, когда его резко опускают ниже подушки, окончательно подминая под себя. — Да что с тобой такое? — Ты, — выдыхает Джису уже не совсем своим голосом и трется носом о покрасневшую от поцелуев шею. — Ты, — чередуя с прикосновениями. — Ты, ты, ты. Ты со мной. Наконец-то. Он сам до конца не понимает порыв благодарности, который нахлынул резко, заполнив до краев в одну секунду. Есть кто-то, кто о нем заботится. Кто-то, кто о нем волнуется. Кто-то, кто остался рядом тогда, когда ему было невероятно больно. И этот кто-то — вредный, противный, циничный для всех, — сейчас податливо лежит под ним, кусает губы и нервно вздрагивает от каждого невесомого поцелуя. И остается рядом, когда им обоим хорошо. Сам факт того, что тебя любят, — самое мощное лекарство в мире. Главное сокровище, за которое многие отдали бы все что имеют. Панацея. А у Джошуа есть только это. Джонхан натягивается струной, когда Джису чуть засасывает кожу на шее и потом выдыхает в нее горячий воздух, рассылая мурашки от соприкосновения оставшейся влаги с теплом. — Прекрати сейчас же. Джошуа снова подтягивается чуть выше и смотрит в заспанные карие глаза, пытающиеся имитировать злость. Скользит взглядом к виску. В мгновение его прошибает воспоминанием о галлюцинации. Как на яву видится, что к уязвимому месту тянется большая игла. Он мотает головой и смаргивает воспоминание. Облегчение от того, что все самое страшное оказалось просто кошмаром, накатывает волной счастья, которое заполняет соты ощущений, игнорируя абсолютно все резонные причины для настороженности и грусти. — Не хочу останавливаться, — капризно отвечает он и снова опускается с поцелуями, на этот раз к уху. Как будто бы у ребенка пытаются забрать любимую игрушку, к которой бежишь сразу как только проснешься, как только почувствуешь себя лучше, и тогда, когда чувствуешь себя плохо — к которой просто всегда бежишь. — Да у тебя же сил нет, — пытается свести все к шутке Джонхан, цепляясь руками за плечи, чтобы попытаться скрыть дрожь. Его тоже отпускает паника. Он тоже пережил все эти кошмары и тоже не хочет туда возвращаться. Он тоже хочет раствориться в прикосновениях и осознаниях. — Как будто бы их много уйдет, — Джошуа улыбается лукаво, прикусывает зубами мочку, за что получает несильный подзатыльник. — Это в смысле?! — Джонхан возмущенно вскрикивает, когда теплые ладони нагло проскальзывают под футболку и касаются низа живота. Джошуа громко выдыхает, как только чувствует дернувшееся напряжение под собой. — Я знаю каждую точку, — все также хитро говорит он, продолжая водить по впалому животу. — Как сделать тебя самым чувствительным. — Перехватывает руку, пытающуюся снова его ущипнуть, оттолкнуть или сделать хоть что-то, пока еще не поздно, и заводит ее за себя, заставляя обнять за шею. — Я знаю, что с тобой будет, если сделаю так, — берет вторую руку и подносит к губам, чтобы поцеловать в середину ладони. Джонхан дергается, — и если так, — опускается чуть ниже и поверхностно проводит языком по груди, оттянув свободную футболку, которая и так спадает с плеча. — Блять, — Джонхан ругается совсем тихо, сжав зубы, потому что прекрасно понимает, что Джошуа о нем там понимает от начала до конца — именно это. — Знал бы… Сам бы тебя вырубил. — Ты — мой, — вдруг повторяет Джошуа аксиому, от которой стынет кровь, совершенно игнорируя жалкие попытки в колкость. — Ты наконец-то мой. И это по-настоящему. Ахренеть. — Да ты… — Завались, — он улыбается прямо в губы, и Джонхан проебывает все попытки не улыбаться в ответ. Он сдается и опускает руку на чужую щеку в попытке хоть как-то контролировать глубокий поцелуй. А в итоге только еще лучше чувствует то, как широко раскрывается рот, чтобы проникнуть как можно глубже и стать как можно ближе. Джошуа правда знает все точки — видимые и невидимые. Физические и словесные. Вся правда в том, что весь Джонхан с ним — горящая эрогенная зона, весь истыкан этими точками как ось координат, на которой сам же пытался рисовать параболу, но чужие руки ложатся в самых правильных местах и рисуют самые правильные узоры. Даже в формулу для этого не заглядывают. Просто создают свою. Подаваясь каждой реакции, впервые за два дня Джонхан разрешает себе стать слабым, полностью отпускает давящий контроль, который держал в напряжении так долго, и капитулирует в чужие руки, позволяя делать с собой что угодно. Замечая то, как обмякло тело в руках, Джошуа отрывается от рисования парабол и берет чужую руку в свою, чтобы плавно опустить вниз. Глаза Джонхана удивленно распахиваются, когда его ладонь кладут на его же шорты и чуть надавливают. — Ты офигел? — он не успевает возмутиться, как к его губам прикладывают палец. — Я вообще-то, — Джошуа почти мяукает от упоения собственной идеей, — болею. Мне вообще-то плохо. И у меня сил совсем нет, — жалобно вздыхает он, приложив к этому все свои актерские навыки. — Ты… зараза, — Джонхан судорожно выдыхает и неосознанно сжимает свою ладонь, от чего сам же вздрагивает. Это не ускользает от хитрого лисьего взгляда. — Быстро ты ожил. Джошуа чувствует, что находится в состоянии «между», на какой-то странной периферии. Сознания, действий, чувств и эмоций. Из-за ватной неги послевкусия жара и мучающих кошмаров кажется себе будто немного захмелевшим — так, чтобы быть в полном рассудке, но при этом позволять себе чуточку больше — решиться наконец показать все самое интимное и честное. — Ты обещал мне лекарства, — мурлычет он в чужие губы. — Ибупрофен на столе, — ворчит Джонхан, чтобы не стонать, когда широкие руки ложатся на его шею и длинные смуглые пальцы находят для себя там идеальное положение. Джошуа ни капли не давит, только гладит пальцами все те места, в которые тут же приходит поцелуями. — Он не помогает, — слишком жирный намек на «подыграй». Ну уж нет. — Господи, Джису, ты ролевую решил устроить? — Джонхан откидывается на постель и прикрывает глаза. — Очень вовремя. Тебя, может, все еще глючит? — Расслабься, — Джошуа говорит это настолько нежно, что Джонхан снова обмякает как безвольная кукла. Сверху на его руку на шортах ложится чужая. Приходится задышать носом и очень часто, прямо на ухо, пока губами исследуют мягкие, налившиеся красным щеки. — Если бы меня все еще глючило, ты бы лежал тут в чулках, — он уже даже смех не скрывает, готовясь к обороне. — Твою мать! Нахрена я тебя тут спасал, — Джонхан замахивается вслепую и пытается ухватиться за волосы, но удается только зарыться в них пальцами, оттянуть чуть сильнее чем обычно, и окончательно потеряться, когда на это действие Джошуа делает попытку пошутить, но вместо этого беззащитно стонет прямо в рот. Они оба проигрывают. Получается соединиться руками, переплестись ногами, обнять до следов на коже, вцепиться зубами, костями, всем телом, вжаться до самого приятного давления, еще долго целоваться совсем лениво, никуда не торопиться, чтобы после неожиданно рвано ускориться, впитывать каждый выдох и чувствовать физически наличие у себя самого главного сокровища, за которое большинство бы отдали все богатства, что у них есть. Кожей и всем, что под ней, чувствовать, что ты кому-то нужен. Джошуа снова невероятным усилием воли, словно преодолевая гравитацию, вдруг оставляет пару не нужных сантиметров между их лицами. — Это шутка, — решает уточнить он. — Моя фантазия, — прикладывает палец ко лбу и ведет вниз по переносице и к уже припухшим губам, — выглядит точно также как ты сейчас. Открой глаза, — вдруг просит, меняя указательный палец на ладонь и ведя невесомо обратно наверх, будто символически снимая накинутую вуаль. Это срабатывает и Джонхан распахивает ресницы, впуская в свои расширенные зрачки единственного гостя и отдавая все, что там можно увидеть. — Я хочу в тебя смотреть, — только озвучивает Джошуа, прежде чем также медленно, игриво и лениво начать мелкими поцелуями спускаться вниз. Даже если ему ничего не принадлежит во всем мире, этого момента — достаточно. *** Хансоль смотрит на свои руки и поверить не может, что эти ходящие ходуном, холодные от ужаса конечности принадлежат ему. Заходя в первый попавшийся магазин, пока не разбирает даже дороги, он покупает пачку сигарет. Забывает зажигалку и снова возвращается за ней. Вкус у сигарет за углом жилого дома отвратительный, пальцы пропахнут дымом, который так ненавидит Сынкван, и нельзя будет его трогать, пока запах полностью не будет заменен на аромат его любимого лимонного мыла. Но какая разница, если рано или поздно все равно всех отберут. Надо действовать. Что-то делать, иначе сожрут и его. Сделают окончательно беспомощным. Доставая телефон с зашифрованным Джонханом и Вону каналом связи, Хансоль даже не надеется на то, что сможет что-то писать, сразу набирает Сокмина. Пытаясь затянуться, закашливается, и от этого тупого подросткового жеста на глазах выступают слезы. — Да? — голос Сокмина всегда звонкий и расположенный, в какое бы время суток не раздался тревожный звонок. — Хен… — Ты перестанешь называть меня хеном или нет? — улыбаются на том конце трубки. — Сокмин-а, — Хансоль будто отмахивается этой формальностью. — Насчет той квартиры, где сейчас Джонхан… Агент явно настораживается. Хансоль будто перед собой видит как он поднимается с места и принимается ходить по комнате, в которой находится. — Что с ней? — Что происходит с патрулированием района? Лучше снова повторить уже сказанное. — Никто не знает ее местоположение кроме тебя и Хон Джису, — уточняет Сокмин, что все осталось так как и было. — Ты сказал нам район, и его мы заняли в первую очередь после района Сынчоля. Четыре округа полиции полностью под нашим контролем. — Четыре из девятнадцати? — Хансоль, я не понимаю. Мы делаем все что можем, ты же прекрасно это знаешь, в чем дело? — Если ты уверен, что округ в безопасности, мы все можем приехать в квартиру Джонхана, нельзя обсуждать это где-то еще. Сегодня ночью, скажи всем. — Да что случилось-то? — Подозревающий неладное с самого начала Сокмин окончательно теряется и убеждается в своих теориях по поводу несвойственного подполковнику поведения и тона голоса. — Надо поговорить. Со всеми вами. Медлить больше нельзя. Они начинают подготовку к войне.