Feed my Feeldom rhythm

Мрачно. Темно. Тесно. Больно. Но почему-то тепло и спокойно. Впервые за долгое время защищённо. И очень страшно, что это совсем скоро закончится. Сознание начинает появляться задолго до того как удается открыть глаза. Джошуа пытается попробовать мир вокруг всеми остальными органами чувств, пока не справляется с возвращением зрения. Что-то давит на него и сверху и снизу. Что-то теплое, пахнущее по-родному и будто идеально сложенное под форму его неслушающегося тела. Что-то настоящее — то, что он узнает сквозь любые галлюцинации. Немного двигая звенящей головой, Джошуа понимает, что она лежит чуть приподнятая на изгибе локтя тонкой руки. Пошевелив плечами, чувствует, что они устроились на чужих коленях. А под ногами — твердый холодный пол. Он медленно открывает слипшиеся глаза и пытается спроектировать в ватной голове картинку всех обстоятельств. Первое, во что упираются расфокусированные расширенные зрачки, — белые волосы. Так близко, что можно раздуть носом пряди. Моргая несколько раз, Джошуа выныривает из комы на максимум, на который способен. Он лежит на поджатых к себе коленях Джонхана, скрючившегося на полу коридора неприветливой квартиры. Плечи упираются в бедра, а голова устроена на неестественно согнутой руке. Как Джонхан вообще умудрился сам уснуть в настолько неудобном положении, держа почти на весу чужое тело, — загадка. Он обвивает Джису руками так, что явно старался захватить как можно большую площадь и попытаться не дать замерзнуть. Свободная рука перекинута через талию и безжизненно висит с чуть согнутой кистью. Волосы закрывают почти все лицо, кроме щеки, лежащей на чужом остром плече, на которое упала, видимо, голова. Джошуа даже успевает усмехнуться тому, что сейчас явно не с первого раза смог бы их развязать и понять где чьи конечности. Лишь бы, распутываясь, не вручить лишнего, не пересечь нечаянно границу и не отдать последнее. Совсем чуть-чуть шевелится, насколько хватает сил, но Джонхан не реагирует. Тогда вытаскивает затекшую руку и аккуратно убирает длинные пряди, чтобы посмотреть в спящее лицо. — Эй. Джонхан. Тот морщит нос в своей обычной манере, хлопает несколько раз ресницами и всматривается наконец в чужие глаза совершенно потерянным взглядом. Как будто бы не понимает даже, на какой планете находится. В коридор попадает только свет из открытой двери в единственную комнату, что позволяет рассмотреть лица друг друга издевательски не до конца — будто что-то очень важное ускользает от взгляда. Джошуа морщится от подступающей тошноты и осознает наконец физически охвативший его озноб. Что-то явно не так, мелкий тремор, начиная от кончиков пальцев, уходит куда-то в самую глубь. Из-за этого кажется, что трясутся все органы. — Ты как будто бы горел, — шепотом говорит Джонхан. — Я так испугался. — Это просто побочки, — тут же отвечает Джошуа, снова аккуратно убирая волосы с чужого лица. — Мне вкололи две вакцины. — Что? — если бы можно было кричать хриплым шепотом, то это было бы идеальным описанием тона Джонхана. — Я… должен был пойти в аптеку, что-то сделать, но я подумал, что… ты не хотел бы этого. Поэтому я… Джису щурится снова от боли во всем теле и смотрит в сторону, у него с трудом получается даже немного повернуть голову. Смотрит туда, где на полу так и остались лежать ключи, которые он выронил, видимо, сразу после того как удалось открыть дверь. — Спасибо, — улыбается он, все еще не повышая шепот, — так интимно, как будто бы их мог бы услышать кто-то еще, но этот разговор должен принадлежать лишь им двоим. — Спасибо, что никуда не пошел. Джонхан кивает. Их лица настолько близко, что даже в темноте Джошуа может разглядеть структуру гладкой кожи. Он хочет сказать что-то еще, но скручивается как от удара из-за резкой боли в животе. Рвотный рефлекс резко подкатывает к самому горлу, и Джонхан разворачивает его на бок, гладя по русым волосам. — Отвести тебя в ванную? Справившись с приступом, Джису облизывает губы и снова падает на руку, отрицательно мотает головой. — Это просто побочки, — повторяет он. — Скоро пройдет. Он уставшими глазами смотрит в чужое лицо, хочет что-то сказать, но сил совсем нет. То, что происходит, явно не обычные побочки. И это чувствуется каждым сантиметром тела, которое не может расслабиться, находится в постоянном нервном напряжении всех мышц, словно натянутых как струны. — Ты снова горишь, — взволнованно констатирует Джонхан, опуская ладонь на горячий лоб. — Нужно что-то сделать. И так размытая картинка начинает плыть перед глазами. Ужасно хочется зацепиться за невероятно красивое лицо, но оно темнеет как в театральном зале, и сознание снова проваливается в небытие. Хочется ответить — но возможность говорить отбирает черный вакуум. Джошуа успевает только подумать о том, что если бы ему дали три последних слова, это было бы признание. Он вообще не понимает, во сне или нет, его пытаются поднять, заставить что-то делать, перебирать хоть немного ногами, чтобы помочь там, где сил за двоих явно не хватает. Даже темнота на закрытых веках плывет, пока не схлопывается окончательно. Как большой взрыв, разорвавшийся миллионами фейерверков и родивший новые галактики. И снова сломанное время. Удается вскочить резко. Оглядеться по сторонам. Так, как будто бы нет никакой боли. Квартира все та же — предоставленная Хансолем для игры в прятки с правительством, но цвет обоев почему-то совершенно другой. Темно-бордовый, словно стены когда-то залили дорогим вином. Или венозной кровью. Сердце толчками распространяет по телу тревогу, потому что Джошуа уже знает, что произошло. Нужно только убедиться. Он вскакивает с кровати и чувствует странную силу в ногах. Боль действительно испарилась. Оглядывает сначала комнату, потом кухню, ванную и коридор. Смотря на пол, понимает, что ключей там больше нет. Как и Джонхана. Убедился. Джонхан точно ушел. Подальше от него. Подходя к прикроватной тумбочке, Джошуа раскрывает свернутую пополам записку на небольшом стикере: «Ты мне больше не нужен» И тут же понимает, что вокруг рушатся стены, с которых бордовые капли крови падают на руки и клочок бумаги в руках. Ощущение температуры вызывает палящее полуденное солнце в большом парке. Что-то внутри подсказывает, что Хоши должен быть где-то совсем рядом, но взгляд, блуждающий по тропинкам и деревьям, его не находит. Приходится встать с лавочки и пойти по набережной в сторону аттракционов с надеждой найти друга. Сворачивая с дороги в попытке сократить дорогу через негустой лес, Джису ударяется обо что-то лбом. Думает, что это ветка, но подняв руку, чтобы оттолкнуть ее от себя, хватается пальцами за чью-то лодыжку. На чужих ногах он успевает заметить свои пальцы, которые не обмотаны привычными пластырями. Отшатываясь и вскрикивая, падает на землю и отползает, пачкая джинсы и руки в росе от высокой травы, прежде чем поднять глаза. Хоши, Минхао, Мингю… прежде чем поддаться панике, он успевает опознать лишь несколько из повешенных тел. А потом вспомнить, что вся эта сцена напоминает ему какой-то фильм. И могла бы быть фантазией воспаленного мозга, если бы не была так реальна. Что если попытаться убедить себя в том, что это сон? Даже сквозь ужас удаются жалкие попытки договориться с собой, что все это нелогично и неправильно. Что такого просто не может быть. Отползая от мертвых, получается тут же перевернуться на бок, оказываясь в декорациях университетской поликлиники. Словно слайд в проекторе переключили. Он — один из людей за стеклом, которых никогда никто не видел. На подтянутом теле длинный белый халат, а обзору на палату чуть препятствуют не только тонированное с одной стороны окно, но и очки, цепляющиеся дужками за уши. На кушетке за панорамой — Джонхан. Привязанный к кровати тугими ремнями и лежащий неподвижно. Так, что даже непонятно, дышит ли он. Механический голос говорит: — Досье №4378429. Обнуление. Попытка изъятия анандамида. Джошуа хочется закричать «Нет», но он словно заперт в собственном теле, которое злорадно ухмыляется и кивает. Пальцы без пластырей опускают ручку к тетради, чтобы записать что-то на языке, который он никогда в жизни не видел. Справа налево, потом снизу вверх странные иероглифы, смысл которых понятен, видимо, только его телу, но не уму. Сидящий рядом смутно знакомый мужчина говорит: — Иди, давай сам. Мы разрешим тебе за все то, что он с тобой сделал. Как же страшно не контролировать собственные движения. Джошуа использует все способы, чтобы заставить себя же остановиться, но вместо этого, словно находясь в пункте управления сломавшимся, вышедшим из-под контроля роботом, наблюдает за тем, как с улыбкой сам же подходит к привязанному Джонхану и подносит шприц к его виску. Он вспоминает, какая нежная там кожа. Совсем бархатная, когда отодвигаешь пальцами волосы и прижимаешься губами. Сделать бы сейчас то же самое, а потом скользнуть вниз к уху, чтобы сказать, что все хорошо. Но вместо этого неслушающаяся груда мышц и тканей ухмыляется: — Я же предупреждал тебя, что нельзя уходить. Теперь ты это заслужил. Джошуа не узнает свой голос и пытается приказать рукам зажать рот. Джонхан открывает застланные пеленой глаза и успевает сказать «Не надо», но шприц неумолимо приближается туда, куда имеют право прикасаться только мягкие губы. На какое-то время наступает вакуумная пустота, через которую не удается докричаться хоть до кого-то, чтобы остановить поток надвигающихся картинок. Снова ломается время. — Джонхан! — Йа, Джису. Пожалуйста. И без того холодная рука на щеке кажется ледяной из-за того, как зашкаливает температура. Снова. Мрачно. Темно. Больно. Но почему-то тепло и спокойно. Открывать глаза невыносимо, белки режет, вены будто набухли, ломит руки и ноги, в животе словно прожигают дыру и тошнота снова липкими шагами подкрадывается к горлу. Так ощущается то, что ты жив. Чужая ладонь подрагивает, но гладит по щекам и волосам. Легкое, вкусно пахнущее тело опускается рядом и, судя по реакции поверхности под ним, они уже лежат на диване. Видимо, мозг способен хоть на какой-то анализ. — Слышишь меня? Это просто галлюцинации, все не по-настоящему. Я здесь. Очень хочется зацепиться за эти слова. Словно выныривая из страшной ломки, Джошуа пытается повернуть голову. Сканирует любимое лицо: живые глаза, которые не моргают, чтобы не выпустить скопившуюся влагу, через которую они наверняка ничего не видят, бледная, но не мертвая, кожа. Джонхан дышит через потерявшие цвет губы, смотрит ужасно испуганно, но изо всех сил старается держать себя в руках. Переводя взгляд на висок, Джошуа еще раз думает о мягкой коже. — Что происходит? — сил хватает только на этот вопрос. — Эта дрянь должна выйти из организма. Скоро все пройдет, — слова разбиваются о невидимые препятствия, будто в голове выстроились стены и неприступные биополя, не позволяющие воспринимать суть сказанного. — Говори. — Что? — Джонхан прижимается совсем близко. Когда он переворачивает холодное полотенце на чужом лбу, Джошуа понимает, что оно там вообще было, чтобы хоть как-то его охладить. На его щеку снова опускается рука, чтобы гладить большим пальцем, пока нужно внимательно вслушиваться в невнятные слова. — Говори, — снова хрипит он. — Просто говори что-нибудь. Голос Джонхана — звонкий и нежный одновременно, и при этом бывающий низким и тихим, но никогда не слишком громким, потому что он просто не умеет кричать, на это элементарно не хватает легких. Он манерный, с часто проскальзывающей издевательски-саркастической и заигрывающей интонацией. Такой знакомый, до чертиков родной, что только он один может сработать как лекарство. Может, у него получится оставить в реальности. — Помнишь, — говорит Джонхан, изо всех сил изображая спокойствие и надеясь им заразить. Он лежит на боку и второй рукой тянется, чтобы сжать чужую. — Помнишь, что есть в Пусане? Куда мы скоро поедем. Там море. Совсем не такое как в Инчоне. Там много небоскребов и кораблей. И непонятно, где небо, а где вода. Там корабли ждут очереди в порт и поэтому похожи на горящие звезды, а на них — всякие разные флаги. Даже австралийские есть! — Джонхан гордо вздергивает нос, как будто бы наличие в Корее судов под флагом Австралии — его личная заслуга, а потом наклоняется, чтобы поцеловать в щеку. — Я это все благодаря тебе знаю. Он не спешит отстраняться. Джошуа пытается улыбнуться, но не знает, получилось ли. Еще совсем недавно они лежали в его постели, и он мог сжимать пальцами хрупкую талию так, как будто бы не было десяти лет до. Стоило понимать, что все не бывает так просто. — Не убирай. — м? — Джонхан мычит прямо в щеку, которой все еще касается. — Ты холодный. Не убирай. — И не собирался. Я об тебя греюсь. Смех Джонхана никогда не перепутаешь ни с каким другим смехом. Обычно он похож на злорадский гогот, только если не рассмешить его до заливистого хохотания. Сейчас он смеется в своей самой редкой, третьей манере, тихо и будто не понимает: плакать собирается или похрюкивать от удовольствия. — Говори, — просит Джошуа, но понимает, что новая боль скручивает так, что мышцы сжимаются сами по себе, даже когда у тела нет никаких сил. Желудок простреливает снова, и ему помогают перевернуться. Ускользающим раз за разом сознанием Джису пытается вслушиваться в новые рассказы, зацепиться руками за одежду, но ничего не получается. Кроме как опять провалиться в черный вакуум, через какие-то мгновения взорвавшийся в полностью закрывающих радужку зрачках. Время ломается вместе с пространством. — Мам? Красивая женщина с длинными черными волосами сидит на диване перед огромным телевизором. Не обращает на него никакого внимания. Тогда Джошуа подбегает, вырывает пульт из ее рук и тут же направляет его в телевизор. Сколько не жми на красную кнопку — питание не отключается, а Сынкван продолжает рассказывать про то, как плохо на Юге, сидя посреди своей студии с огромным вытянутым столом. — Мама, они убили папу! Бу Сынкван — часть системы, которая его убила. Как ты можешь продолжать это смотреть?! Почему вы все не видите, что вас обманывают?! — Джису падает на колени, чтобы взять руки матери в свои и задержаться на слишком молодой коже. — Почему вы все не видите?! — Кто тебе сказал, что его убили? — удивленно и совершенно безэмоционально спрашивает женщина. — Опять наслушался врагов государства? Нас хочет уничтожить весь мир, а ты веришь предателям. Верить нужно своим. Джошуа мотает головой. — Это не правда, тебя обманывают. Нужно только подумать… Женщина вырывает свои руки и снова обращает взгляд на экран. — Сынкванни говорит, что если правительству понадобятся силы, они будут ждать всех желающих. И за что мне такой сын, — начинает причитать она, комкая слова, будто лень разговаривать. — Как бы я хотела, чтобы ты служил нашей стране, как бы я тогда тобой гордилась. Хочется снова схватить чужие руки, но свои обессиленно падают вдоль тела. Как спасти тех, кто не хочет быть спасенным? — Мам, я тебя люблю. — Ты это заслужил, — строгим тоном говорит женщина вместо ответа. — Если твой отец мертв, то это твоя вина. Он тоже постоянно пытался предать свою родину. Пол начинает хрустеть под ногами, как будто бы состоит из привезенных с Юга чипсов. Неаккуратно надавив коленом, Джошуа проваливается вниз и готовится к удару об землю, но вместо этого снова оказывается на полу квартиры с бордовыми стенами. Ключ звенит в замочной скважине и на пороге тут же появляется Джонхан. Он смотрит сверху вниз, чуть поджав губы, на то, как Джошуа поднимается на ноги. И в его взгляде слишком много презрения. Воспаленный мозг орет: это тоже неправда. И напоминает о сжимающих его руку пальцах, хотя бы в одной из вселенных, по которым его раскатывает. — Я зашел просто так, нужно забрать кое-какие вещи, — говорит Джонхан. — Куда ты? Тебе нельзя выходить, — Джису, поднявшись, берет за локоть, но его раздраженно вырывают. — И что ты сделаешь? Опять закатишь мне истерику? Все уже и так думают, что ты психованный, давай, мы привыкли. — Да нет… — Джису теряется, роняя взгляд в пол. — Но тебе же правда нельзя… Тебя же могут убить… Джонхан усмехается. — Возьму с собой твой талисман, вдруг прокатит, — наклоняясь к стоящему в углу колчану, он достает оттуда длинную резную стрелу с повязанными ленточками и вдруг резко разламывает ее пополам. Дверь в квартиру распахивается сама по себе, и за ней появляется Сынчоль, протягивающий с улыбкой руку Джонхану. Спокойный, сильный Сынчоль, у которого есть власть не дать в обиду. — Только защити его, — просит Джошуа и закрывает лицо руками, тут же чувствует как пол из-под ног вырывается резким толчком, словно он — главный персонаж в детской компьютерной игре, где нужно прыгать по движущимся плиткам. С темнотой смешивается немного теплого света. Падения нет. Эй. У времени тут перелом. Мрачно. Темно. Больно. Но почему-то тепло и спокойно. Из-за приступа тошноты приходится снова неестественно скрутиться. Небольшая холодная рука забирается под футболку и гладит по животу. Две реальности смешиваются друг с другом в полную дезориентацию. Когда рука, чувствуя прекращение спазма, исчезает, и чужое присутствие больше не ощущается, Джошуа, не в силах открыть глаза, уверяет себя, что он все еще в комнате с бордовыми стенами. А значит, нужно быть готовым к чему угодно. Через несколько уродливо сломанных временных единиц удается открыть глаза именно в тот момент, когда Джонхан подходит к дивану со стаканом воды в руках. Откуда-то берутся последние силы на месть. — Ты ушел! Джошуа ударяет рукой по стакану и видит, как тот бьет Джонхана по губе и падает вниз, разливая все на холодном полу. Но Джонхан находится очень быстро и подается вперед. — Джису. Йа, Джису. Успокойся. Стой, — он прикладывает все силы, чтобы блокировать руки, крепко схватив за запястья. — Прекрати! Пытаясь вырваться, чтобы ударить, Джошуа цепляется взглядом за стены позади белой макушки. Они синие. Вся сила сопротивляться резко улетучивается из мышц и приходится как тряпичная кукла упасть в чужие руки, в которых его ломало все это время. Под успокаивающий шепот удается настроить коннект с реальностью. Только все равно не понятно, окончательно ли и верный ли мир он выбрал считать истинным. Может, просто подумал остаться в том, где ему лучше? Джошуа поворачивает голову, чтобы уткнуться в ледяную шею. — Мне страшно. Я не понимаю. Что из этого правда? Джонхан берет в руки чужое лицо и сдавливает щеки, чтобы сфокусировать на себе растерянный и испуганный взгляд. — Слушай внимательно, — говорит он нарочито спокойно. — То, что сейчас происходит, происходит на самом деле. Ты вернулся с теста и потерял сознание. Пришел в себя в коридоре один раз, и я успел привести тебя сюда, а потом началась интоксикация, у тебя были галлюцинации. Ты приходил в себя еще несколько раз, но снова проваливался. Я не знаю, что ты видел, но всего этого не было, понятно? Я никуда не уходил и все время был тут. — Джонхан опускает руку и сжимает чужую ладонь. — Уже почти сутки прошли. Я связывался с Чаном через Вону и понимаю, что происходит. Все уже почти позади. Слышишь? Скоро это закончится. Тебе нужно просто нормально поспать. Джошуа слышит и изо всех сил пытается поверить. Сознание кажется чуть более чистым, пальцы и правда уже не дрожат настолько сильно, и тошнота осталась лишь фоновая. — Ты не уходил? Джонхан отрицательно мотает головой. — Никуда дальше кухни. — Ты жив? Странно усмехнувшись, Джонхан кивает. — Еще как. — Ты не ненавидишь меня? — Придурок. Точно он. Голова снова начинает адски кружиться. Морщась, Джошуа хватается за бледное запястье, как будто бы это поможет удержаться в реальности. Еще одного сеанса сломанного хребта пространства он уже точно не выдержит. Джонхан тут же отдает свою руку в чужую власть. — Тише, тише, тшш. Так, — он сжимает руку в ответ, чтобы вернуть в сознание. — Вспомни все по порядку. Наверняка там было что-то такое, что поможет отличить реальность от галлюцинаций. Джошуа слушает голос и пытается вспомнить. — Стены здесь были… темно-красные, — он оглядывается и видит все те же синие обои. — В парке и больнице у меня на пальцах не было пластырей. А еще не было боли. Физической. А сейчас есть. И в коридоре была. И тогда, когда ты меня будил. — Вот видишь, — продолжает мысль Джонхан. — Значит все просто. Ты можешь отличить реальность от дурацких снов. Не позволяй им тобой управлять, я же знаю, ты намного сильнее. Джошуа продолжает сортировать все эпизоды за прошедшие сутки, раскидывая их в две папки. Это, правда, помогает сосредоточиться на реальности. — У мамы не было морщин. Это была она много лет назад, но не сейчас. Джонхан кивает. — Вот видишь, — повторяет он и ложится на плечо, перекидывает руку через талию. Кажется, что впервые за сутки выдыхает не сдавленно. Подумав немного, вдруг добавляет. — Красные стены? Хон Джису, у твоих галлюцинаций слишком херово с фантазией. Наркоман из тебя так себе. Теплое дыхание щекочет шею, в которой перестает так отчаянно, словно в истерике, биться сонная артерия. Джошуа опускает ладонь на чужую голову. — Я просто подумал, что это действенный способ заставить тебя бежать ко мне сломя голову. Позаимствовал методы у твоих друзей. Джонхан начинает смеяться. И этот смех — точно принадлежит ему. То самое низкое гоготание, рассыпающее мурашки в месте соприкосновения осязаемого голоса с кожей. Никакая галлюцинация бы его не придумала. От этого становится резко просто, понятно и тепло. Даже боль отступает и кружащееся пространство получается сосредоточить в одной точке, в качестве которой Джису выбирает белую макушку. — Ты злишься на меня? В ответ на этот вопрос Джонхан перестает смеяться и поднимает голову так, чтобы уткнуться подбородком и посмотреть напрямую в глаза. — Злюсь. Но не на тебя, — он делает паузу на очередной очень глубокий вдох долгожданного облегчения. — Давай поругаемся как-нибудь потом. Когда все будет хорошо и нам станет очень скучно, ладно? Джошуа улыбается, чуть двигается, чтобы быть ближе, и протягивает мизинец для скрепления договора. — Забились. — Обещаешь? — Клянусь придумать повод.