Feed my Feeldom rhythm

— Легче найти квадратуру круга, чем перехитрить математика? — Легче доказать аксиому, чем переубедить историка… — бормочет себе под нос Джонхан, сидя на столе. Он сгорбившись, перегнувшись через собственную ногу, высматривает что-то в ноутбуке, делая заметки свободной рукой почти на весу, в тетради, которую непонятным образом уместил на колене. И отвечает просто по инерции, потому что не может позволить себе не вставить ответную колкость. Минхао, с прямой спиной сидящий на диване, обреченно вздыхает, глядя на скрючившуюся перед ним кракозябру. Он приехал сразу из университета, красно-черный длинный хаори аккуратно разложен по обивке, на ногтях золотистый намеренно облезший лак, а малет уложен так, чтобы в него красиво вплеталась красная прядь. Джонхан жует губы, ручку, пальцы, матерится так виртуозно, что Минхао цокает языком, корябает ногтями ранки на запястьях и то и дело хитро прищуривается. Взгляду Вону, изредка появляющемуся по ту сторону экрана, чтобы с чем-то помочь, предстают белые спортивные штаны, использующиеся в качестве домашних, и огромная рубашка, принадлежащая Джису, которая и ему-то большая, а на Джонхане и подавно висит как на вешалке. — Ну все, — говорит наконец Джонхан, победно подкинув ручку и тут же ойкает, когда она прилетает обратно по его макушке. Минхао длинными пальцами прикасается к переносице, чтобы изобразить максимально изящный фейспалм. — А можно я кофе сделаю? — спрашивает он сквозь пальцы, и еле сдерживает зевок. Джонхан зарывается одной рукой в свои волосы и кривит рот, будто прогружается. — Блин, а я не предложил, да? Прости… Короче, мы настроили Западные сервера, подключились с помощью Сынквана к трем главным правительственным каналам, чтобы в любой момент перехватить сигнал. Но нам нужно будет убедиться в том, что сам Сынкван в безопасности. Нам с тобой надо систематизировать информацию с Досье и запланировать рассылку родственникам… — Джонхан, — снова вздыхает Минхао, — кофе. — Какой кофе? — на том конце провода непонимающе пару раз хлопают глазами, а после Минхао поклясться готов, что почти физически видит, как над растрепанными белыми прядями загорается лампочка. — А, блин, точно, кофе. Джонхан пытается распутаться из узла, в который сам же завязался, и совсем неэлегантно, чуть не упав, спрыгивает со стола на ламинат. Поймав равновесие, выпрямляется и сдувает челку с лица. Прокручивает руку, чтобы поклониться прямо перед Минхао и максимально театрально произнести: — Номинация «грация года». — Мм, — вскидывает бровями Минхао. И почему его не заставили купить билеты на сие представление на входе, разве только что валюта в этом доме — нервные клетки. Не дождавшись внятного ответа и поддержания шутки, Джонхан босыми ногами топает на кухню и продолжает говорить, увеличивая громкость голоса по ходу своего отдаления от гостиной. — Я думаю, — уже почти кричит он, звеня кружками, — нам сейчас лучше всего заняться планированием рассылки Досье родственников пропавших без вести, почти все готово, но давай доведем до ума, — под звук закипающего чайника его голос становится еще громче, достигая своего совсем невысокого предела. — Если Сынкван начнет свое выступление незапланированно, то у нас хотя бы будет готова эта часть. Я думаю, что нужно начать с самого важного и двигаться по убыванию… Он даже не замечает, как Минхао бесшумно оказывается на кухне. Облизывает тонкие губы, не зная, как подступиться к разговору. Все несколько часов, что Джонхан был занят настраиванием каналов будущих рассылок, он раскладывал по всему холодному полу библиотечные списки Досье с самых старых серверов. И нашел то, чего находить не планировал. Желание разорваться от свалившейся на него информации заставляет по швам трещать казавшиеся самому же гранитными стены самообладания. Оборачиваясь, Джонхан вздрагивает от неожиданности и чуть не разливает кипяток из кружек в обеих руках, но историк ловко подхватывает одну из них и забирает вторую, обнимая ее ладонями и опираясь поясницей на обеденный стол. — Как считаешь? — интересуется Джонхан, успокоившись и отпив глоток от своего свежезаваренного фруктового чая, который ему помогли спасти. Уже сам не факт, что помнит, о чем вообще тут вещал. — Пока ты говорил с Вону, — не отвечает на вопрос Минхао и сильнее сжимает кружку. Замечая тон его голоса, Джонхан кивает на стул, и приходится безвольно подчиниться. — Я сортировал оставшиеся, самые старые Досье по годам. Среди них… мои бабушка с дедушкой… Джонхан продолжает стоять как вкопанный несколько секунд. Руки до боли обжигаются об керамику, но он, кажется, совсем этого не замечает. Шипит, когда приходит в себя, ставит кружку на стол, машет руками, чтобы облегчить ожоги, и садится напротив. Неуверенно облизывает губы. — Кем они были? Минхао мотает головой, сам пытаясь поверить в пазл, складывающийся в его голове. — Мама говорила, что они убежали сюда из-за китайской революции. Но… — он поднимает на Джонхана совершенно растерянный взгляд, — но она врала. Они приехали сюда не как беженцы, а как журналист и ученый. В бабушкином Досье указаны пропуски второго и третьего уровня для прессы. Пока гайки не были закручены так как сейчас, их допускали до информации на правительственном уровне. И позволяли рассказывать о многом даже в Китае, куда бабушка, судя по всему, посылала все сведения, которые находила. Я уже пытался найти ее статьи, но Правительство Мао успело уничтожить огромное количество архивов еще до его смерти, да и наша связи с Китаем сейчас… — Это значит… — очень тихо говорит Джонхан. Брови болезненно заламываются, словно сами собой, даже если очень хочется сохранять спокойствие. — Значит, что Президент Со действительно хотел построить общество, о котором мечтал? Все, во что это превратилось, не было его первоначальным планом? — Досье в библиотеке в отделе обнуления начинаются только с 70-х, это значит, что до этого его не существовало. — Со ЁнМин умер в 1969 году, через шестнадцать лет после окончания ВКВ. Минхао осудительно смотрит поверх очков. — Думаешь, я не в курсе? — Думал, вдруг из шестидесяти девяти пятьдесят три не вычтешь, кто вас, гуманитариев знает, — Джонхан прикрывает веки и улыбается по-кошачьи, пока Минхао тяжело вздыхает и закатывает глаза. Отпив свой кофе, он продолжает. — Бабушке было всего двадцать два года, когда умер Президент Со. Судя по тому, что я успел найти, им просто не дали уехать домой, границы очень быстро закрыли. Здесь мама и родилась. А всего через семь лет… — он запинается. Облизывает губы и прикрывает глаза. Джонхана словно током пробивает. — Чем занимался ее муж? — шепотом спрашивает он. — Почему его тоже забрали? Минхао издает совершенно истерический смешок и снова открывает глаза, чтобы посмотреть прямо и не моргая на свою многолетнюю блондинистую проблему. — Историей тоталитаризма, — только говорит он и горько, поджав губы, улыбается. Джонхан, не выдержав, опускает голову и рассматривает обожженные пальцы, продолжающие держать уже подостывшую кружку. Все года, проведенные бок о бок с Минхао пролетают перед глазами. Кажется, что он даже заметить не успевал того, как не хватало ему струящегося по коридорам хаори, когда историк уезжал в свои длинные командировки. Как не хватало порой его хаотичному складу ума чего-то такого же четкого и структурированного как полочки у Минхао в голове. Мысли и эмоции Джонхана всегда напоминали непредсказуемые американские горки, меняющие каждый раз свое направление. И ему было хорошо путаться в этом беспорядке, почти всегда доезжая до финиша победителем и с ворохом горящих идей. Но когда система хаоса давала сбой, кто-то, такой как Минхао, становился для поломанных горок прямыми рельсами. Тяжелым и спокойным, медленным поездом, который, в отличие от сошедшего с ума состава Джонхана, не рисковал сойти с рельс и утонуть в собственных ощущениях. Задыхаясь в миллионах вариантов, теорий и исходов, в секунду рождающихся в голове, Джонхан понимал, что может прийти и вручить в чужие руки запутанный колючий клубок, чтобы те обрубили ненужное и оставили суть. Если он казался себе теоремой, Минхао куда больше смахивал на аксиому, не требующую научных изысканий, которая всегда могла подсказать верный путь и то, что у задач все же бывают решения. Наверное, Джонхан был для него тысячью дурацких теорий про древность, о которой никто ничего не знал наверняка, а сам для себя историк был научно доказанным фактом — 6 августа 1945 года взорвалась бомба над Хиросимой и никто не может позволить себе роскошь в этом сомневаться. Джонхану всегда было очень смешно, что по складу ума ему куда больше шла история без окончательных ответов, а Минхао — четкая и структурная математика. Силой остановив обрушившийся поток мыслей, он вздыхает и смотрит на то, как Минхао медленно опускается головой на столешницу, чтобы невидящими глазами уставиться куда-то в сторону раковины. Его рука безжизненно лежит на столе неподалеку от красной кружки с кофе. Иногда и четкая структура нуждается в том, чтобы пришел кто-то взбалмошный, хаотичный, беспорядочный и не подчиняющийся никаким законам. Схватил тяжелый поезд убеждений и прокатил по своим американским горкам, показывая, как же много в мире вариантов и возможностей, которых не видно, если скрываться за толстой броней и никогда не рисковать. Задача таких как они — хрупкий баланс. Неужели, все это время, им удавалось так своеобразно дополнять друг друга? Джонхан также медленно опускает на стол свою растрепанную голову, чтобы глаза смотрели в противоположную сторону. Их макушки соприкасаются. Непослушные белые пряди соединяются с уложенным черным малетом. — Знаешь, — тихо говорит Минхао, — огромное количество людей в истории на этом спотыкалось. Все «великие» диктаторы с этого начинали — хотели построить в мире утопию, которая была не больше чем сказкой из их головы. — А то итогу получалась Германия или Россия 30-х, Италия, Куба, Япония… — Джонхан бы мог перечислять вечность, но только устало вздыхает. Он понимает, что политические разборы сейчас не самое важное. — Минхао, твоя мама?.. — Осталась без родителей в семь лет. Она выросла в государственном приюте и всегда говорила мне, что в их исчезновении виновато Китайское правительство. Я только сейчас, — он делает довольно долгие паузы между словами, но Джонхан продолжает внимательно слушать, кажется, что даже почти не дышит. — Только сейчас я понимаю, что то, на что способно наше государство, напугало ее до такой степени, что она… Она просто хотела меня защитить. Сделать так, чтобы с ее ребенком не произошло то же самое, что с родителями. Джонхан зажмуривается. Они лежат в абсолютно зеркальных позах, соприкасаясь кончиками волос. Перед глазами Минхао — тонкое бледное запястье с несколькими плетеными браслетами и чуть подрагивающие обожженные пальцы. Скребя ногтями по столешнице, он подбирается к ним и цепляется своей рукой за чужую. Джонхан еле заметно вздрагивает, и только поворачивает кисть так, чтобы удобнее было держать. Пальцы у Минхао тоже холодные, вопреки горячей коже Джису и Мингю. Хоть в чем-то найдено сходство. — Мой отец, — вдруг говорит Джонхан после долгой паузы, — с самого начала строил карьеру в Западном суде. Недавно он добрался до первой ступени. — Хочешь сказать?... Джонхан чуть двигает головой, зная, что Минхао это почувствует. — Мм. Хочу сказать, что мой родной отец занимается решениями отправлять людей на опыты с анандамидом или нет. Минхао вспоминает первые курсы. Вспоминает, как однажды хотел отомстить Джонхану за очередную шалость, а, выследив его по витиеватым коридорам университета, из-за угла наблюдал за тем, как тот сползает по стене, в которую колотит кулаками, сдирая до крови кожу. Вспоминает, как гордо Джонхан выступал с презентацией перед всем университетом, в которой ляпнул несколько шуток про систему государственной власти, и как видел из окна исторического корпуса, как взрослый мужчина хватает его за волосы и кидает на заднее сидение машины. Вспоминает, как горели у Джонхана глаза, несмотря на всех, кто пытался их потушить. Все, кто ему мешал, словно только подливали масла в этот огонь. И вспоминает, что Джонхан ходил зачем-то на все соревнования спортивного факультета, вечно забиваясь где-то в углу и кутаясь в свои толстовки и шарфы. Теперь он знает о том, что случилось прямо перед поступлением. О том, кем был тот мужчина. О том, почему Джонхан колотил в припадке ненавистные ему коричневые стены, пока его не ловил за запястья Мингю и не оттаскивал в какой-нибудь пустой кабинет, и о том, почему Джонхан пытался хоть краем глаза взглянуть на то, как сильные смуглые руки отпускают в десятку очередную стрелу. Совсем не замечая, как после турнира его же ищут взволнованными лисьими глазами. — Ты знаком с процедурой суда первой ступени? — аккуратно спрашивает Минхао. Джонхан чуть ведет головой, в прикосновении к макушке можно отличить отрицание его жеста. — Мама Джису не подпустила нас и близко к документам по слушанию ее мужа. Ей было куда легче обвинить во всем нас и закрыть эту тему. А про отца вообще молчу… Я много раз пытался пролезть в его кабинет, но… Минхао чуть сильнее сжимает холодную ладонь. Джонхану не нужно во всех подробностях рассказывать, что с ним происходило за каждую попытку, которые все равно, скорее всего, не прекращались. — Каким он был? — голос настолько тихий, что был бы совсем не слышимым, если бы улица издавала хоть какие-то звуки. Уточнять, что речь идет про испытавшего на себе обнуление отца Джошуа, не приходится. — Очень интересным, — Минхао чувствует как Джонхан улыбается, и от этого тонкие губы сами собой стремятся уголками вверх. — Если бы не он, мы бы тоже ничего не знали — ни об остальном мире, ни об истории, ни о попытках ее изменить, — будто кожей головы можно ощутить, как Джонхан и улыбаться не перестает и зажмуривается при этом до летающих разноцветных пятен перед глазами. Только спустя длинную паузу вновь начинает говорить. — Когда Джису вкололи две вакцины на тесте, он двое суток не мог прийти в себя. То терял сознание, то проваливался в галлюцинации, и так часто звал его. Я хотел с собой что-нибудь… — Джонхан, — Минхао с силой сжимает руку и чувствует ответ. Срывающийся на истерический голос затихает, и Джонхан замирает, прислушиваясь к звукам. Ему сейчас как никогда нужно убедиться в отсутствии вариантов. Как никогда его невротичному хаотичному мышлению нужны прямые рельсы, и их строят прямо перед глазами, помогая справиться с накатившем приступом паники. — Почаще напоминай себе, что вы ни в чем не виноваты. Готов поспорить на что угодно, что чаще всего Джису звал тебя. И выстроенные рельсы действительно, не ошибаясь, ведут к единственно верному ответу. Хочется сказать что-то еще, но слова заканчиваются. Джонхан, прижавшийся к чужому затылку своим, сопит так, словно засыпает. Потрескивает небольшой холодильник, через закрытые шторами окна с улицы доносятся только совсем редкие звуки. Оба вздрагивают и поднимаются резко, оглядываясь друг на друга, когда слышат удар во входную дверь. — Джису на тренировке, это не может быть он, — испуганно говорит Джонхан и подрывается с места, чтобы успеть добежать до комнаты, в которой оставил телефон. *** — Скажите, пожалуйста, как вы считаете, стратегия экономического развития, разработанная на ближайшие десять лет нашим департаментом, будет также успешна как предыдущая? — Конечно! — отвечает не слишком эмоциональный, по-деловому серьезный голос. Сынкван улыбается приторно-сладко. Он сидит за своим привычным длинным столом, элегантно сложив на него руки. Неудобный костюм натирает подмышками, нервные мурашки бегают то и дело по коже, напоминая ему обо всем том, что предстоит если не факт что пережить, то точно устроить. Микрофон цепляется за выглаженную рубашку. Он снова берет интервью. Но собеседник на этот раз не дает утонуть в собственном страхе. Ли Джихун смотрит уверенно и прямо. В нем нет и капли сомнений. Иногда, примерно через каждое произнесенное министром нижней палаты слово, Сынкван ловит себя на мысли, что хотел бы быть им. Кем-то прямым, сильным, собранным. Ровным, а не виляющим между своими желаниями и страхами. Кем-то, кто точно знает, чего хочет. Хотел бы смотреть другим в глаза с концентрацией и силой, а не думать каждый раз о том, что с ним может быть не так. — Безусловно, — повторяет Джихун, собирая и группируя все необходимые ему эпитеты. ***

Досье

Имя: Ли Джихун, Lee Ji Hoon, 이지훈 Сделанных выборов: 13 Количество баллов: 31599 (положительная динамика последнего года) Существование: +, Развитие интеллекта —> Средняя школа —> Академия Государственной службы —> Министерство Экономических связей Запада —> Нижняя палата государственного совета Сеула. Особые достижения: Доступ второго уровня. Ошибки: — Последнее прохождение теста личности: 22.06.2023г

Подпись

*** — Определенно, новая стратегия принесет нам успех и процветание, она составлена с учетом прошлых ошибок и гарантированно приведет Запад к еще более устойчивому развитию. — В ней говорится, — идет Сынкван не по сценарию, сам себя готовый уничтожить за эту вольность, — что особое внимание будет уделено военно-промышленному сектору. С чем это связано? Дрожь зависает в руках, сдавивших лаковую столешницу. Зачем, еще ведь слишком рано. Взгляд Ли Джихуна останавливается на секунду, словно картинка лагает, но тут же загорается снова. — Нам необходимо защищать граждан Запада с помощью всех имеющихся у нас ресурсов, — отвечает он все таким же ровным голосом, даже интонацией не пытается дрогнуть. — К сожалению, все мы знаем, что у нашего государства большое количество внешних врагов. Наша задача как тех, кому свободные жители Сеула доверили управление страной, — не допустить, чтобы противники навредили сложившейся четкой и справедливой системе. Сынкван кивает, используя самую фальшивую улыбку из всего своего арсенала. И ему усмехаются в ответ. Когда режиссер трансляции кричит «Снято» и всё на площадке приходит в броуновское движение, Сынкван расслабляет галстук и откидывается на стуле. Оглядываясь всего через пару секунд, он понимает, что Джихун уже не сидит в удобном гостевом кресле напротив. Поклонившись каждому коллеге и поблагодарив за работу, Сынкван выходит в коридор. Неслушающиеся пальцы тянутся за вибрирующим телефоном. Мысли о Хансоле и его очередной встрече с будущей женой уже просто не помещаются в распухший мозг. Пытаются вонзиться в него иголками, чтобы взорвать как хрупкий воздушный шарик. «Лучший момент за день — твое лицо сейчас ахах» Сынкван усмехается себе под нос тому, что Хансоль смотрит трансляцию, и печатает: «Увидишь мой ответ сегодня вечером в зеркале у меня в прихожей» Хансоль отвечает быстро и как всегда немногословно: «Я очень жду» Но и этого более чем достаточно. Когда-нибудь, совсем скоро, Хансоль сыграет свою свадьбу, и все закончится. Сынкван морщится, когда представляет, что спустя пару лет получит вдруг смску. Это будет что-то типа «Сегодняшний лучший момент — мой сын сказал первое слово». Он сжимается как удара в солнечное сплетение, но тут же надувает щеки и выпускает из них воздух. Все в порядке. Пока они живы, пока жив Хансоль, все хорошо и нельзя забивать голову дурацкими собственными желаниями. — Я принес вам благодарность за последний вопрос. Сынкван вздрагивает. Поднимая взгляд, он улыбается Джихуну уже совсем не так как в студии. Друг детства вне объективов и камер смягчается, словно отпускает себя и все зажимы в теле, диктуемые должностью. Протягивает банку спрайта из автомата на первом этаже. — О, я знал, что вы оцените, Джихун-ши, — парирует Сынкван, забирая холодную банку и тут же прикладывая ее к горящей щеке. Потом, перекатывая по переносице, к другой. Он знает, что даже если их никто не видит напрямую сейчас, сотни глаз могут наблюдать исподтишка. — Знаете, я бы хотел поработать с вами еще, — внезапно говорит Джихун. Сынкван, замечая малейшие изменения в его взгляде, напрягается. — Вот, возьмите визитку моего секретаря, может, нам удастся договориться на еще одно интервью? Жители Запада нуждаются в правде. Сынкван быстро хватает визитку и убирает в карман. Судя по кивку друга, правильно догадывается обо всем, что нужно делать. — Обязательно, Джихун-ши, — официально восклицает Сынкван. — В таком случае, до встречи! После непривычно низкого поклона он срывается с места и заходит в первую же уборную, попавшуюся по пути в прямом и светлом коридоре на двенадцатом этаже телестанции. Стук двери кабинки звенит в ушах. Красной ручкой, что была зацеплена у Джихуна на кармане дорого южного костюма все интервью, на визитке, что Сынкван достает, написано сбивчивое: «Они знают о серверах. Их ищут» *** — Вот это я отчаянно делаю вид, что, даже устраивая революцию, надо быть секси. Мингю закатывает глаза из-за неуместного комментария. — Че Гевара был секси. Вообще-то. Он крутится перед зеркалом, пока Чан валяется на его кровати и залипает в какую-то совсем простую игру в телефоне, озвучивая действия друга. Однако, услышав про Че Гевару, откладывает сотовый, переворачивается на бок и немного исподлобья косится на застывшую у шкафа высокую фигуру. — Уже Че Геварой себя возомнил? — Ой прости, — кривится Мингю. — Наверное, ты уже давно забил эту роль в своих фантазиях. Чан поднимает мечтательный взгляд к потолку. Он бы прекрасно смотрелся с кубинской сигарой, в потертой рубашке из жесткой ткани с кучей карманов, с красным флагом в руках, в берете со звездой… Воодушевившись этой идеей, подскакивает на кровати. И, ловя равновесие, вытягивает вверх руку с сжатым кулаком. — Печально не иметь друзей, но еще грустнее не иметь врагов, — цитирует аргентинца максимально низким и хриплым голосом, пытаясь вложить в пародию весь имеющийся запас брутальности. Мингю откладывает очередной отвратительный свитер, скривив на него нос, и складывает руки на груди, поворачиваясь к застывшему в революционной готовности другу. — Давай. Fuck, marry, kill, — говорит он, сдерживая смешок. — Че Гевара, Мандела, Карл Маркс. Чан тут же заливисто смеется, запрокидывая голову. — Ну это же элементарно, — говорит он, прыжком садясь обратно на мягкую кровать. — Жениться определенно надо на Манделе, чувак с таким жизненным опытом все-таки… Убиваем Маркса, но желательно после того, как до него дойдет, что он посвятил всю свою жизнь совершенно неработающей херне. Ну а Че Гевара… ну сам понимаешь… Ты его видел?.. Чан пытается как-то еще объяснить свой выбор под аккомпанемент низкого смеха, но Мингю вдруг осекается, когда его взгляд падает на настенные часы. — Минхао с Джонханом уже давно должны были закончить. Где Сокмин? Чан также взволнованно переворачивается на бок, чтобы найти в подушках телефон и посмотреть на время. — Он должен был позвонить два часа назад. Мингю набирает номер, который знает уже наизусть, но в который раз натыкается только на длинные гудки, между которыми — так не свойственное Сокмину мертвое молчание. *** Плечи, рукоятка, тетива, стабилизатор, прицел, кликер, плунжер, полка. — Какая песня играет? — Любая Rolling Stones. — But don't play with me, сause you're playing with fire, — пропевает Джошуа. — Подходит, — улыбается Хоши в трубку. — Ладно, давай, нам выезжать совсем скоро. Джонхану привет. И не забудь счастливую стрелу. — До встречи. Джису сбрасывает вызов, преодолевая последние лестничные пролеты обшарпанного подъезда. Он списывает щекочущие нервы на то, что всего через несколько часов ему придется покинуть Сеул. Олимпиада на Юге будет длиться несколько дней, которые даже связаться с Джонханом и остальными будет практически невозможно. Плечи, рукоятка, тетива, стабилизатор, прицел, кликер, плунжер, полка. Он про себя, как мантру, повторяет элементы спортивного лука, пытаясь не давать волю отчего-то разбушевавшемуся липкому страху. Что-то не так. Еще три ступеньки, и перед ним — металлическая дверь. Плечи, рукоятка, тетива, стабилизатор, прицел, кликер, плунжер, полка. Нужно только постучать, и Джонхан откроет, накинется на него, уткнется в шею холодным носом и… Плечи, рукоятка, тетива, стабилизатор, прицел, кликер, плунжер, полка. Джошуа уже понимает, что не так, но несколько бесконечно длинных секунд заставляет себя в это не верить. Дверь не заперта. Как в тумане, он протягивает руку. Плечи, рукоятка, тетива, стабилизатор, прицел, кликер… Тянет за ручку на себя и, срываясь, залетает в квартиру. Блуждая ладонью по стене, чтобы не упасть, и осматривая кухню с единственной комнатой, второй пытается повторить недавно сброшенный вызов. — Что, передумал насчет песни? — улыбаются в динамиках. — Хоши… Почти осязаемо как подскакивают от тона его голоса на том конце провода. — Что происходит? Джису? — Джонхана здесь нет. Плечи, рукоятка, тетива, стабилизатор…