Feed my Feeldom rhythm

Подвальная лаборатория пахнет сыростью. — Может, справимся без него? — спрашивает шепотом Сокмин. Минхао только качает головой, почти роняя подбородок к груди. Он уже давно снял мешающийся хаори и остался в одних обычных джинсах, стертых теперь на коленях, и белой хлопковой футболке, открывающий вид на изящную тонкую фигуру. — Я даже с Вону связаться отсюда не могу, только он знает что делать. — Давайте просто заста… Джихун хочет сделать резкое движение к выходу, но Хансоль его останавливает, на секунду задерживая плечо пальцами. Сверху на запястье подполковника падает холодная капля с потолка, отчего он удивленно и брезгливо морщится, оттряхивая руку. — Подожди. Он сказал дать ему час. Джихун недовольно зыркает на наручные часы, но сказать ничего не успевает. Именно в этот момент с тихим скрипом поворачивается ручка входной двери. Джонхан заходит, потирая голую ступню одной ноги о другую. Минхао кажется, будто он стал еще меньше, вжавшись каким-то образом сам в себя. Облизывает бледные губы, кусает их, будто на что-то решаясь. Скользит взглядом по комнате и поочередно по всем стоящим в ней, сжимает в кулак рубашку Джису в бело-синюю полоску и вдруг улыбается. — Так, на чем мы остановились? Сокмин отводит взгляд, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Он даже не видит опухших глаз. Только снова блестящий взгляд, готовый к решению их самой сложной задачи. Джонхан вздергивает нос, по-кошачьи, даже немного гримасничая, улыбается Джихуну, проскальзывает мимо собравшегося консилиума по поводу его ментального здоровья и садится на офисный стул, тут же делая на нем два оборота. Останавливаясь ровно у ноутбука, он опускает изящные бледные, немного подрагивающие пальцы на клавиатуру как на пианино. — Минхао, можешь дать мне сканы досье с тридцатого января семьдесят пятого года, — Он чуть поворачивает голову вбок, обращаясь, видимо к Хансолю с Джихуном. — А Сокмина можно от стрелялок еще на какое-то время отвлечь? Нам нужна помощь, — после согласия, подзывает агента к себе, чтобы на экране начать показывать, что от того требуется. Минхао стоит как вкопанный. Его словно телепортом относит на первый курс. Относит к воспоминаниям о парне с параллельного факультета, который вечно его достает, шутит обидные шутки, смеется очень-очень громко и никого к себе не подпускает. К парню, который портит ему жизнь, а сам лепит на ходу идеальную картинку себя, не позволяя рассмотреть вблизи никому, кроме так вовремя оказавшегося рядом Мингю. Иногда, в ту пору, Минхао ловил себя на мысли о том, что он тоже хотел бы знать хоть часть правды. Только точно повел бы себя не так — начал кого-то винить, раздавать советы, которых не просили, и в итоге в очередной раз нарвался бы на притворно-горделивый высокомерный взгляд. Он мысленно возвращается к Джонхану десятилетней давности, который не рассказывает ни о чем, что произошло в конце школы, не говорит о своих родителях, придумывает себе разные имена, события, лица, теории и прошлое. С каждым ведет себя по-разному, больше всего боясь показать хоть кому-то уродливое орущее от боли настоящее. Джонхан — первый, кого он встречает, у кого дважды отбирают смысл жить. Прикрыв глаза и набрав в легкие воздух, Минхао шумно его выпускает и принимается искать Досье с нужными датами. Хансоль с Джихуном, несмотря на очевидную нервозность, почти бесшумно выскальзывают из кабинета. Из коридора как из трубы слышатся громкие голоса военачальников, ученых, присущие южанам акценты, стук острых шпилек Нири о холодный кафельный пол, и все это смешивается в болезненную песню с клацаньем дрожащих пальцев по клавиатуре. Подвальная лаборатория пахнет сыростью. Медлить нельзя. *** Когда Сынчоль нажимает кнопку с чуть стершейся цифрой «—3» на панеле лифта, его трясет от холода, несмотря на тепло сентябрьского Сеула. Списывая дрожь и мурашки на забравшийся под форму и все еще гуляющий там ветер, полицейский дергает плечами. Южные войска еще не дошли даже до границ Запада, но новость о подорванной колонне льдом замирает внутри. Зачем начинать противостояние, когда кто-то еще остался в самом центре, и снаряды с обеих сторон полетят только в него? Кто-то, кто запутался и отчаянно просит помощи у обеих сторон, направивших на него все свое оружие. Каждая пуля пройдет сквозь него. Подвальная лаборатория пахнет сыростью. Сынчоль прикрывает глаза, прежде чем выйти из лифта. Пронзающий ветер дует в него не снаружи. Спустя всего лишь несколько шагов, он натыкается на Сокмина в узком освещенном белым светом коридоре. Тот кидается навстречу и поправляет пальцами погоны на темно-синей форме. — Слава богу! — тараторит агент. — Ты в порядке. Ты не видел Мингю? Чана? Сынчоль только отрицательно мотает головой, сам сожалея о том, что никак не может разбавить угрожающую неопределенность. Приходится откашляться, потому что от долгого молчания голос сквозит хрипотой. — Сколько вы уже здесь торчите? — спрашивает он, оглядывая все неприветливые стены. — Тут чокнуться можно. — Почти сутки, — говорит Сокмин, не прекращая грустно улыбаться. — Минхао ушел пару часов поспать, а Джонхан работает. Я за кофе, а то больше не могу. Один только звук имени вызывает внутреннее дуновение. Вот бы сменить направление ветра, сделать его южным и теплым как улыбка этого имени всем кроме него. — Где он? — спрашивает Сынчоль, понимая, что Сокмин догадается, о ком речь. Агент отходит в бок и кивает в сторону нужной двери, называя опознавательные знаки, что встретятся по пути. Полицейский только благодарит безмолвно, одним кивком, и делает решительный шаг, но останавливается, слыша неуверенный голос. — Хён, подожди, — на наконец-то не притворно позитивный голос Сокмина он тут же оборачивается. — Это правда? Долго думать, о чем ему задают вопрос, не приходится. Сынчоль кивает. Колонну действительно подорвали. Плач родственников погибших заполняет улицы тремя этажами выше. Сокмин поднимает глаза к потолку, в какой раз за сутки пытаясь сдержаться. — Пожалуйста, аккуратнее с ним, — только говорит он, и первый исчезает из поля зрения за неприветливым поворотом. Он выбирает своей целью самый дальний от их самопровозглашенного офиса автомат с кофе, прекрасно все понимая. Когда Сынчоль заходит в кабинет, Джонхан сидит на полу, скрестив ноги. Вжимается в бетонную стену с такой силой, как будто бы без его хрупких плеч на них всех рухнет небо. Перед ним — рассыпанная стопка бумаги. Сынчоль как наяву видит, как неуклюже тот пытался собрать ее, прежде чем шелестящим потоком выпустить по неосторожности из неслушающихся рук. Слишком быстро все детали отмечает и запоминает для себя влюбленное созерцание. Возможно, было бы неплохо проводить тест личности только влюбленными глазами — так бы раскрывался весь возможный потенциал. Джонхан препарирует листы неподвижным взглядом. Словно делал все по заданной программе, а тут одна ошибка кода — и сознание закоротило, вернуло к реальности, и теперь не дает персонажу пошевелиться и даже вдохнуть сырой воздух. Больше всего он сейчас ненавидит то, что существует. То, что есть кожа, плоть, по венам продолжает циркулировать кровь. Хочется не умереть — на это попросту нет сил. Хочется исчезнуть. По щелчку. Навсегда раствориться. А приходится только сканировать взглядом оставшиеся досье и редко моргать, настраиваясь сделать усилие и продолжить работу. В таких условиях каждая цифра кода пишется с трудом, но Вону говорил, что чем ты дотошнее, тем лучше будет работать программа. Сынчоль подходит почти бесшумно, опускается на корточки и совсем не свойственно ему, очень аккуратно, сразу цепляет сильными и грубоватыми пальцами острый подбородок. Он не спрашивает, можно ли коснуться, но Джонхан не сопротивляется. Даже не вздрагивает, когда понимает, что в помещении есть кто-то еще. И от этого кого-то не пахнет ярким и резким одеколоном Сокмина или утонченными цветочными нотками европейской туалетной воды Минхао. Пахнет холодными порывами ветра. Полицейский смотрит на бледные губы и ждет хоть какого-то ответа на свое действие, но в пустых опущенных глазах ничего не выражается. Наверное, он всегда видел в Джонхане не то, что было там на самом деле. Так и работает чувство, разрастающееся внутри без законов и демаркационных линий. Под просвечивающей кожей он почти без преувеличения замечает колышущиеся цветы, ощущает, как течет и бурлит по венам живая кровь. Ему кажется, что мелкая дрожь, покрывающая все чужое тело и вызывающая мурашки, спровоцирована трепещущими разноцветными лепестками под тканью, к которым при желании можно прикоснуться губами и почувствовать это движение, но разрешено это было лишь кому-то одному. Было. Теперь, возможно, все изменилось. То, что видит перед собой Сынчоль, больше похоже на галлюцинацию, чем на то, что можно реально рассмотреть своими глазами. Кого он все время собирался спасать, к кому стремился, если он точно знает — можно протянуть руку и невесомое тело в светлой одежде, с белыми как снег волосами, растворится в воздухе как мираж в пустыне. Настолько Джонхан вымотанный и прозрачный. Но Сынчоль все равно нафантазировал его себе слабее, чем есть на самом деле. Полицейский вдруг счастливо улыбается. Дело не в том, что он идиот. А в том, что в кипящую в Джонхане, даже при желании смерти, жизнь, просто невозможно было не влюбиться. Раз так, то что с него взять? Синяки под глазами похожи на трупные пятна, карие глаза полностью закрыты зрачками, отчего кажутся черными и вступают в резонанс с крашеными волосами. Они опухшие и от этого кажутся только красивее еще в несколько раз. Умирать Джонхану идет. — Привет, — тихо говорит Сынчоль и заводит свободную руку куда-то за спину. — Ты не поверишь, что я достал, — из сумки, закрепленной на поясе, вытаскивает холодную банку и гордо, игриво подмигивает. — Лимонная кола? — Сынчоль поспорить готов, что мертвые глаза вспыхивают на секунду. Именно ради этих огоньков он тратит свои баллы на европейские магазины уже пару лет. — Там война, а ты за колой гонялся? Сынчоль зачесывает пальцами свои волосы и игриво прикладывает холодную банку к голой ступне. Джонхан взвизгивает и дергается, но Сынчоль только смеется. Отдавая банку, он берет в широкие ладони холодную ногу, растирая пальцы на ногах. — У них тут что, тапочек нет? — У них тут что, по-твоему, отель пять звезд? — фыркает Джонхан в унисон. — Мне и халат не выдали, напиши плохой отзыв. Сынчоль прячет улыбку. Как же Джонхану идет иронично медленно исчезать. Совершенно отвратительное белое лабораторное освещение делает его еще болезненнее. — Помнишь, — вдруг слабо хихикает он, растягивая тонкие губы. К мягкому голосу приходится прислушиваться. — В Пиратах Карибского моря, когда они плыли во льдах, пират отломал себе замерший палец нечаянно, — Сынчоль поверить не может в то, что напротив него чуть ярче загораются румянцем щеки и Джонхан коротко смеется. — Обожаю этот момент. — Я не видел Пиратов Карибского моря, — грустно говорит полицейский, и не добавляет, что его на просмотры нелегальной контрабанды никто не звал. — Но обязательно посмотрю, когда все закончится. Они замолкают. Сынчоль тянется к банке в чужих руках и пальцами с шипящим звуком вскрывает герметичность упаковки. Та недовольно лязгает, даже видимые пузырьки всплывают наружу, приходится проследить за тем, как бледные губы ловят каждую каплю. Сынчоль мотает головой, когда ему предлагают глоток. Он продолжает держать в руках заледеневшую ногу, гладя большим пальцем выступающую костяшку. В голове все еще эхом звучит нежная интонация, и невольно закрадывается мысль о том, что его низкий, часто проваливающий попытки сдержать грубоватые нотки, голос, идеально бы слился с мягким, даже говорящим самые жесткие вещи, голосом Джонхана. Его сильные руки вошли бы в идеальный контраст с тонкими бледными запястьями и лучше всего смотрелись бы на изящной шее. Черные волосы красиво сплетались бы с белыми, раскиданными под ним на подушке. Пухлые губы… Но все это не так. Проблема кроется в том, что не нужно было забывать: Джонхан — не слабая, нуждающаяся в защите девчонка, и не принцесса, ожидающая спасителя на белом коне. Нарисовал себе образ, в который так хотел верить, и теперь остается пожинать плоды. Сынчоль перепутал хрупкость со слабостью, а нежность — с беззащитностью. Сделал тотальную ошибку и подул не туда. Он даже не замечает, как Джонхан давно смотрит на него, то и дело не удерживаясь и делая еще один небольшой глоток любимой колы. Из зависающего коматоза выводит погрузивший туда же голос. — Прости, — тихо говорит Джонхан, и от этого слова внутри начинают дрожать органы. — За что? — усмехается Сынчоль, быстро налаживая связь с реальностью. С той, где перед ним кто-то, не нуждающийся в нем как в кислороде. Джонхан сглатывает и отворачивает голову в сторону. Говорить очень сложно, особенно одновременно с этим пытаясь справиться с физической болью, сковывающей дыхание и движения изнутри. — Я… — Проехали, — Сынчолю хочется вернуть взгляд назад, но он не осмеливается сделать это силой. Даже не подозревает, сколько раз фраза «ты ни в чем не виноват» была уже произнесена всеми и всем среди тех, кто ему близок. Джонхан усмехается горько и морщится, пытаясь, напротив, спрятаться как можно дальше, учитывая, что сил двигаться нет. — Когда мы познакомились… — Ты был отбитый, — продолжает Сынчоль, — можешь не признаваться. — Но ты нас не арестовал. — Чтобы вас на балловые кредиты посадили за то, что магистранты Сеульского Университета подкидывают антиправительственные листовки студентам? Был бы адский скандал. — Это ужасно, — хихикает себе под нос Джонхан, хотя даже не понятно, к чему именно адресован его комментарий. Очень хочется уточнить. — То, что ты вечно заставляешь меня нарушать правила? — Сынчоль чуть сильнее сжимает лодыжку, ощущая, что смог-таки способствовать разгону заледеневшей крови. — Звучит как подростковое признание, — хмыкает Джонхан и наконец смотрит в глаза, чуть иронично сощурившись. Издевается. — А ты считаешь себя достаточно взрослым для таких комментариев? От взгляда так близко Сынчоль чувствует как сводит сердце. Но отвечать по инерции продолжает. Что-то перещелкивается и коротит. Сынчоль знает: так бывает всегда. Пережив потерю, забываешься от нее на какие-то минуты, чтобы обсудить колу, пиратов карибского моря, разбитое сердце, и ощущаешь облегчение, но все это лишь обман для того, чтобы осознание накрыло с новой силой. Может, поэтому Джонхан не спит? Чтобы не просыпаться и не вспоминать реальность заново. Легче ее просто не забывать. — Прекрати, давай не будем сейчас разговаривать, а то я… — начинает Джонхан, явно теряя последнее самообладание. Чему пытается учиться Сынчоль, так это сдерживанию иногда неконтролируемой силы. Он очень мягко, словно действиями спрашивая разрешения, убирает в сторону драгоценную колу и тянется руками вперед. Кладет большие и сильные ладони на тонкую талию и, убедившись в отсутствии сопротивления, подается, чтобы обнять. Смелеет только тогда, когда Джонхан обнимает в ответ и сцепляет пальцы в замок за его спиной. — Вообще-то, ты можешь искупить свою вину, — хитро и тихо говорит полицейский в белую макушку. — Я же не виноват, — бурчит Джонхан, передразнивая. Но, немного подумав, заинтересованно добавляет. — Как? Сынчоль улыбается и совсем невесомо, вкладывая всю нежность, на которую только способен, убирает с его лба прядь белых волос. — Не умирай. Ресницы поднимаются медленно и тяжело. — Ты просишь очень много. — А ты не любишь оставаться должным, я знаю. Джонхан шмыгает носом и прижимается ближе к плечу. Руками аккуратно скользит по жесткой ткани полицейской формы, цепляется за нее пальцами, но не решается сжать. Вот бы он всегда оставался на этой завораживающей периферии жизни и смерти. Ярчайшей силой в прозрачной уязвимой оболочке. Тогда у Сынчоля навсегда осталось бы то, что можно хотеть защищать. — Даже если никого не останется, пожалуйста, не умирай, — не отступает он. Джонхан не шевелится, всеми ощущениями уходит в широкую ладонь на своей пояснице, но ему мерещится там совсем другая. Ладонь Джису он узнал бы по каждому суставу на пальцах, по еле уловимому стилю прикосновения и особой нежности, так странно сочетающейся с натертыми мозолями на грубоватой от тетивы коже. Боль пронзает ледяной стрелой от темечка и простреливает в ноги. Даже тут стрелы. Дурацкая мысль приходит в голову. Почему бы не отдаться сейчас в те руки, что сжимаются на талии сами собой, чтобы почувствовать хоть какие-то. Слишком хочется тепла. Пелена застилает глаза, но ни в коем случае нельзя ей поддаться, чтобы не сбить стандартные настройки, к которым еле получилось вернуться. Стоит только чуть поднять голову и губы оказываются очень близко к губам. Все чужое. Их очертания не кажутся родными. Запах — не тот, что хочется втянуть в себя и задержать дыхание. Но может быть, можно просто себя обмануть? Сынчоль сжимает с силой кожу и заставляет поморщиться. Джонхан в паре сантиметров от него беззащитен как никогда, ничего не соображает из-за боли и получает в распоряжение того, кто его любит. Сынчоль понимает, что стоит ему податься вперед, и он почувствует ответ. Только воспользоваться шансом… — Не надо, — тихо шепчет Джонхан. И вдруг улыбается. А, Сынчоль, отстранившись, улыбается тоже и мягко нажимает пальцем на лоб, чтобы шутливо заставить чуть-чуть отшатнуться. — Мне нужно идти, — говорит он. — Южане еще не в городе, но будут вот-вот. Всем нам нужно успеть сделать свое дело. Меня вызвал Хансоль. Полицейский возвращает в чужие руки холодную банку с пола, поднимается неуклюже и поворачивается к выходу. — Стой, — Джонхан, продолжая сидеть на полу, останавливает его, схватив за рукав темной формы. Сынчоль оборачивается через плечо и смотрит сверху вниз на глаза, впервые уставившиеся на него с просьбой. — Пожалуйста, найди его. Даже если его больше нет, пожалуйста, мне нужно знать. Сынчоль кивает. — Обещаю. Он резковато одергивает плененную руку и ни разу больше не оборачивается, пока не хлопает металлической дверью. Подвальная лаборатория пахнет сыростью. Ветер гуляем по венам, и потоки сплетаются между органами. *** — Вытаскивая пистолет из кобуры, не теряйте с ней контакта. Кисть должна опуститься до полного обхвата рукоятки. Сокмин мгновенным движением достает пистолет, прикрепленный на поясе, и прокручивает его несколько раз на пальце, а потом резко наводит на импровизированную мишень. Джонхан, противно хихикая, грозился распечатать фотографию Минхао с доски почета Университета, но в итоге растиражировал несколько портретов Генерала Кима и развесил по выделенной им огромной пустой аудитории. Чем только не займешься в практически пустом бункере в ожидании загрузки нужной программы. — Сначала нужно снять предохранитель. Вот так, движением пальца. Левую руку используйте для того, чтобы передернуть затвор и для добавления пуль в патронник. Если свободна лишь одна рука, вы можете… Минхао с Джонханом повторяют инструкции на выданных им не заряженных пистолетах. Прокручивая также пальцем курок, Джонхан направляет прицел в голову Главнокомандующего из типографской краски и ухмыляется. Пока он развлекается, Минхао что-то недовольно бурчит себе под нос. Сокмин подходит к нему, встает сзади и опускает руку сверху на чужую, чтобы контролировать действия. — Прищурься, правый глаз должен смотреть ровно в прицел. На загрузку Досье ушло уже больше суток, но Сынкван продолжает работать в городе, освещая новости о надвигающихся южных войсках. Шанс все еще есть. Отвлекаясь на секунду от Минхао, который самостоятельно прокручивает одни и те же новые для себя и пугающие действия, Сокмин поворачивается и видит Джонхана, невидящим взглядом рассматривающего тяжелый пистолет в своей руке. Этот взгляд пугает даже его, потому что в нем бегущей строкой написаны мысли. — Ладно, достаточно на сегодня, — пользуясь привилегией, говорит агент, и, подходя, забирает оружие из тонких рук, которые тут же безжизненно падают вдоль тела. — Ты не хочешь поспать? Программе грузиться еще минимум час. Джонхан мотает головой. — Я не хочу. — Можем пойти поесть, Нири заранее… — Сокмин-а, спасибо, — резко прерывает Джонхан. — Я не хочу. Нужно действовать, мы и так не успеваем. Пойду проверю программу. *** — Чем ты меня накачал? Джошуа морщится и с болезненным стоном пытается размять шею, чтобы стало возможно двигать ватной головой. — Успокоительным, чем еще, — фыркает друг. — Садист. Хоши только вздыхает. — Потом как-нибудь спасибо скажешь. Он прекрасно знает, что наслаждаться относительным спокойствием и полной дезориентацией Джошуа ему недолго. Настоящие чувства вот-вот прорвут оборону и выльются потоком наружу. Ему очень страшно, что рукам не хватит сил держать рвущегося на смерть друга. Они останавливаются на поляне перед вокзалом. Через лобовое стекло видят, как толкутся спортсмены и обслуживающий персонал перед автобусами, складывают в сумки перекус в дорогу и купленную воду, распределяют места и считают тех, кто еще не приехал. Наверняка, обсуждают то, что скоро снова увидят Пусан. Джошуа уже немного приходит в себя, хоть физически все еще слишком плохо чувствует тело. Он, делая усилие, поворачивается к другу, и одними губами складывает буквы в слова. — Хоши, пожалуйста. Хоши сжимает в руках бутылек, нащупывает шприц с еще более сильным успокоительным в кармане и сжимает губы. На выбор остаются считанные минуты.