Feed my Feeldom rhythm

— Хоши, пожалуйста. Сунен теряет цвет, будто камеру, поставленную снимать осеннюю смерть природы, убыстрили в сотню раз. Пожелтевшие листья иссыхают и падают на землю, уносятся ветром за километры от дома, в котором выросли. Он чувствует себя ноябрем. И это — отвратительное вязкое ощущение приближающегося неизбежного иссыхания. Опускает глаза и смотрит на бутылек в своей ладони. А потом поворачивается, чтобы болезненным взглядом проникнуть сквозь чужие слипающиеся длинные ресницы и замереть на слабом дыхании через рот. Джошуа сопротивляется сонной дозе успокоительного, в глазах стоят слезы. Смотрит почти умоляюще. Хоши сжимает бутылек пальцами, а губы в тонкую полоску. Нужно сделать выбор, и комиссия не подскажет: какой из них верный. Уехать сейчас на Юг и оставить себя, а главное Джошуа, в безопасности, пока кровавая угроза нависла над городом и друзьями. Или наплевать на все и кидаться на помощь, оставаясь в эпицентре конфликта, для которого они слишком малы. В планах было любыми способами отправить Джису, а самому остаться в Сеуле, но как он себе это представлял? При принятии стратегических решений после истерического звонка думать было некогда. Со стеклянных глаз друга Хоши снова переводит взгляд на стоянку автобусов, видную через лобовое стекло машины его родителей, в которой они сидят. Что-то кажется странным. Слишком много незнакомых лиц, необычная суета, контейнеры, в которых явно не спортивный инвентарь. Сунен поворачивается через плечо и кидает взгляд на профессиональный лук и колчан, оставленные у него на заднем сидении. Счастливая стрела так и осталась лежать в холодной квартире с синими стенами. Вся ответственность сейчас на нем. Джису что-то снова хрипит, но Хоши протягивает руку, чтобы погладить его смуглую щеку. — Тшш. Твоя взяла, — говорит он ласково. С ненавистью к самому себе, но ни к кому другому. — Мы никуда не поедем, пока не узнаем, где Минхао, Сокмин и Джонхан. Мы должны быть здесь, — он убирает бутылек обратно в карман и пытается поймать ускользающий взгляд, — но тебе нужно поспать, хоть немного, ты ничего не соображаешь. Будто финальная точка, разрешающая отрубиться. Одними еле шевелящимися губами Джису шепчет «спасибо» и тут же обмякает, повиснув на ремне безопасности. Нервно вздрагивая, Сунен откидывает его кресло, достает из бардачка черную маску для сна и аккуратно цепляет на голову, приглаживая русый беспорядок. Теперь он взял на себя эту ношу. Теперь, если с Джошуа что-то случится, это будет только его вина. Проведя пару раз по спутанным волосам, он тянется и опускает верхнюю панель, чтобы через нее не слишком било в глаза закатное солнце. Сентябрь на улице плохо сочетается с ноябрем, расползающимся внутри. Вздыхает, задумывается о чем-то и, набирая в легкие побольше воздуха, говорит, глядя в спящее беспокойное лицо: — Прости меня. Я просто не знал, что мне делать. Рев мотора не замечает никто из хаотичного собрания на площади. Колонна с автобусами отъедет вот-вот, сопровождаемая, конечно, важной пафосной делегацией. Хоши разворачивается и мчится в другую сторону. Ноябрю нужно срочно догнать и схватить за хвост убегающее лето. Дыхание перехватывает, когда на весь город начинает орать страшная сирена, а после по улицам расползается властный голос Генерала Кима. Но Джису не просыпается и от этого. Каждое произнесенное в рупор слово вонзается иглой под кожу. Самый пугающий голос приказывает ничего не бояться. *** Сеул темнеет окончательно. Мертвенно молчит, будто затаившись перед бурей. Припарковав машину в неприметном переулке с видом на высокое правительственное здание, Хоши скребет пальцами приборную панель. Проводит по рулю и хочет потянуться за купленной газировкой, заменяющей на Западе колу, но вздрагивает, когда неожиданно натыкается на взгляд открытых глаз. — Господи, ты меня напугал, — Сунен выдыхает и тянется уже за вторым стаканом, чтобы отдать его в немного подрагивающие руки. — С возвращением. Выпей, станет легче. Джошуа принимает стакан и прислоняется к трубочке. Делает несколько глотков, с удовольствием выдыхает от соприкосновения с ледяной жидкостью и откидывается головой на спинку кресла. — Сколько я проспал? — Пару часов, не переживай. — Что происходит? Где… где Джонхан? Хоши забирает газировку. Сползшую на лоб маску убирает с волос и поправляет их немного, понимая полную бесполезность этого жеста. — Я не знаю. Ни от него, ни от Сокмина или Минхао — никаких новостей. Но у меня появилась идея. Джошуа щурится, чтобы достроить реальности четкость и яркость картинки. Голова уже не настолько ватная, паника явно перебивает все остаточное действие успокоительного, сердце с волнением снова начинает заходиться, но этим и придает сил конечностям, толкая по венам горячую кровь. Хоши не заставил ехать на Юг и остался с ним сам. Они точно в Сеуле. Даже если в нем холодно, как в ноябре. Думать о пропущенных соревнованиях, конечно, не получается. Джису оглядывается по сторонам, насколько это позволяет угол обзора переднего пассажирского сидения. Слишком знакомый переулок, площадь и… — Мы у суда? — удивленно спрашивает он. Хоши кивает. — Я подумал… Но его перебивают. — Да, конечно. Конечно. Да. Ты гений, — Джису с воодушевлением лезет в карман за телефоном, но нечаянно достает новый зашифрованный сотовый Джонхана. Тот умещается в его широкой ладони и взгляд сам собой падает на мятный чехол, что Джонхан заставил ему привезти вместо коричневого, в котором его принес Хансоль. Джошуа болезненно улыбается, разглядывая стикер с фиолетовой надписью «Rebel with purpose». Но быстро откладывает его и наконец достает собственный — в коричневом чехле, от которого слишком забавно плевался Джонхан, чтобы лишить себя удовольствия за этим наблюдать. — Ты чего? — не понимает Хоши. Он, пока Джису ищет расписание показательных следственных заседаний над нарушителями, разглядывает уродливое, на его вкус, здание суда высшей ступени. Вычурное превосходство каменной белой кладки возвышается над всеми обычными домами неподалеку. Греческие колонны величественно держат стилизованную треугольную крышу. Хоши помнит из школы, что это называется ионическим ордером. И все это отвратительно не сочетается с типовыми фасадами и топорными окнами. Президент Со, по всей вероятности, мнил себя кем-то из греческих богов, чтобы рассиживаться в таком пантеоне. И почему всему жестокому и злому вечно нужно подтверждение своего превосходства? Какие боги, такой и пантеон. — Сейчас почти девять, как раз… Джошуа даже договорить не успевает, как из здания суда выходят двое мужчин. Они пользуются главной дверью, расположенной по центру, в то время как остальные заходят в правую или левую. Дорогие европейские костюмы странно сидят на самых обычных фигурах, кои положено выдавать за статные. Мужчины прощаются, пожав друг другу руки, и расходятся в разные стороны. Джису подрывается, чтобы открыть дверь. — Пойдем вместе, — тихо говорит Хоши, быстро осознав, что его идею верно поняли и подхватили. — Дай это мне сделать, — просит Джошуа так, что друг тут же соглашается и поднимает вверх ладони. — Хорошо, только осторожнее, я буду тут. — Не глуши мотор. — Что ты… Джошуа бесшумно выскальзывает из машины, надевает на себя капюшон безразмерной толстовки и дожидается, пока мужчина пройдет достаточное расстояние вглубь безлюдного переулка, в котором они припарковались. Каждый его шаг отдается воспоминанием и злостью. Все слишком знакомое и слишком ненавистное. — Господин Юн! Джошуа сам не узнает свой низкий и хриплый, не такой растянутый в пространстве как обычно, голос, отбивающийся эхом от однотипных каменных стен. А вот судья, походу, непрошенного собеседника узнает сразу же. Он останавливается и поворачивается, с прищуром вглядываясь в темноту. А когда убеждается в верности своей теории, упирается руками в бока. — Хон Джису? Какая встреча. — Сказал бы, что рад вас видеть, да мой отец учил меня не врать. Мужчина хмыкает. — Это точно, с него бы сталось учить вещам, которые мало чем помогают по жизни. Они останавливаются в нескольких шагах друг от друга. Джошуа чувствует, как предательски подрагивают его ноги: от волнения, от злости и от все еще расползающейся по телу неги из-за действия успокоительного, которое, вопреки всему, позволяет ему сейчас хоть немного здраво соображать. Хочется упасть на колени и умолять вернуть ему Джонхана, пообещать сделать ради этого что угодно, отдать себя и все что имеет, но просить увидеть белые волосы и тонкие губы еще хоть раз. Но Джошуа вспоминает, что ничего кроме Джонхана у него нет, и поэтому остается стоять. — Так что тебе нужно? — интересуется судья. — Еще недостаточно навредил моей семье? Желудок сводит спазмом. Джошуа облизывает губы и подходит ближе, цепляя к своей изящной мимике мазки наглости и уверенности. — Где Джонхан? Лицо судьи меняется моментально. От напряженной готовности оно становится удивленным и даже растерянным на какие-то мгновения, пока не получается взять себя в руки и вернуть всем своим движениям вычурное спокойствие. — Спустя десять лет решил вспомнить о его существовании? — простреливает низкий голос, но тут же понимает, что эта партия в незнание уже проиграна. — Это у тебя я должен спрашивать, разве нет? Джошуа распахивает глаза. — Он не у вас? — Ты что, — шипит мужчина с недовольством, — потерял моего сына? — Хотите сказать, он не у правительства? Не готовится к суду, еще не отправлен на обнуление? Вы хотите сказать, что не знаете, где он? В темноте практически не видно, каким спектром самых разных эмоций играет лицо отца Джонхана. Надежда, трепещущая внутри, расправляющая крылья, становится единственным внутренним светом, освещающим через большие глаза Джису весь переулок. Он видит по реакции, что ему не врут. Джонхан не у них. Мужчина настороженно качает головой. — Этот идиот нарвался на обнуление и скрылся. Стал преступником. Это последняя информация, которая есть у меня. И я уверен, ты в этом как-то замешан. Все было хорошо, пока снова не появился ты. Джошуа пытается просканировать лицо, умеющее притворяться и играть. Он слишком близко знал господина Юна, чтобы понимать: два совершенно противоположных чувства борются сейчас внутри него. Желание восстановить справедливость и наказать «виновных» переплетается со своеобразной, но все же любовью, к собственному сыну, которого он никогда не понимал и не сможет понять. Джонхан был для него наказанием. Взбалмошной и непослушной высшей мерой приговора. Господин Юн мечтал о статном и воспитанном сыне, о ком-то, кто пойдет по его стопам и будет строить достойную карьеру, а не о растрепанном мальчишке, раздирающем колени о заборы и решающим в уме огромные математические примеры, которого по воле судьбы получил. Пытаясь справиться с доставшимся ему ураганом, он становился все более жестоким и все более уверялся в правильности собственных принципов, пока Джонхан из вредности и гордости все чаще поступал наперекор. — Неужели вы бы судили его, попадись он полиции? — спрашивает Джошуа, в темноте пытаясь рассмотреть детали дорогого костюма. Золотые запонки сверкают из-за секундного света фар проехавшей мимо машины. — Он попадется рано или поздно, — вздыхает судья, — он сделал свой выбор. Я делал все что мог, но моего воспитания, видимо, было недостаточно. И теперь я буду вынужден предстать перед ним как воспитание от государства. Джонхан взрослый мальчик и гражданин своей страны, а значит должен нести ответственность за свои поступки и нарушение законодательства. Я спас его тогда, но не смогу это повторить. Спас его, подставив Джису и все что у них было. Судья звучит как натасканный на подобие человеческим программам робот. Джошуа совершенно не хочется и дальше слушать этот бред. Он кивает, со злостью закусывая губу, и отворачивается. Главное он уже узнал, Джонхан не в лапах правительства и судебной системы. Теперь нужно возвращаться к Хоши и продолжать поиски. Надежда ласкает панику, гладит по колючему подшерстку и заставляет свернуться на коленях в ожидании. Но как же хочется сделать то, о чем так долго думал. Прикрывая глаза, Джошуа вытаскивает из воспоминаний ярчайшую картинку синяков на любимой бледной коже. — Кстати, господин Юн. Он разворачивается так резко, что никто не успевает отреагировать. Забинтованные пластырями костяшки с размаха врезаются в скулу. С грохотом какой-то лежащей на земле металлической крышки и вскриком, мужчина оседает на землю и хватается за лицо. — Ты мелкий… Джошуа надувает щеки и выдыхает с облегчением, возвышаясь над опустившейся на землю фигурой. А потом трясет кистью, не привыкшей к ударам. — Уже нет. Мы выросли, господин Юн, — потирая костяшки на пальцах, Джису улыбается. — Вау, класс. Если б вы знали, как давно я об этом мечтал, — он говорит так словно делится с другом самой обычной информацией и дует на собственную руку. Сам и в восторге, и в ужасе от своей же выходки, с удивлением рассматривает ее ошарашенно сидящий на полу результат. Судья может закричать, позвать на помощь, начать оскорблять, полезть в ответную драку, но ничего из этого не делает. Простояв еще несколько секунд, Джошуа наконец разворачивается, чтобы уйти. Но его останавливает тихий голос. — Джису. Да, таким отец Джонхана тоже был. Иногда, когда приходил в хорошем настроении, иногда, когда хвалил сына за успехи в учебе, когда несколько раз выезжал с ними за город, чтобы рассказать про рыбалку. Джошуа останавливается, но не оборачивается. С опущенной головой вслушивается в голос, прерываемый сильными дуновениями ветра. — Найди моего сына. Начинается небольшой дождь. Первая капля падает прямо на нос, и Джису шмыгает им, чтобы стряхнуть. — Конечно, я его найду. И обязательно попрошу навестить вас в тюрьме, когда все закончится. Садясь в тут же трогающуюся машину к ошарашенному, наблюдающему за всем этим Хоши, он закрывает глаза. * Разъезжая без цели по безлюдному Сеулу, Хоши все пытается урвать свой сентябрь. Если бы городу можно было ставить диагноз, Джису сейчас прописал бы улицам, которые они разрезают фарами, что-нибудь от тревожки. Интересно, мог бы Сунен вколоть лежащий у него в кармане шприц с успокоительным в щель какого-нибудь из зданий, чтобы хоть немного облегчить симптомы. Без сил стоять на месте, они просто нарезают круги, сами не понимая, на что надеятся. Раз за разом обсуждают одно и то же: то, что, по всей видимости, Сокмин, Джонхан и Минхао где-то вместе, что, вероятно, это дело рук агента, что… Веселая мелодия прерывает шум мотора и идущего дождя, который дворники смывают с лобового стекла. — Это Мингю, — говорит Хоши, паркуясь возле небольшого круглосуточного магазина. Включает сразу динамик и оставляет телефон между ними, выгнув держащую его кисть. — Да? Панический механический крик заставляет подскочить от неожиданности. — Хоши! Где вы?! — Тише, чего ты орешь? — В смысле? Автобус… колонну… Мингю звучит так будто его вот-вот схватит удар. — Эй, успокойся, со мной все в порядке. — Джису? — перебивает в трубке такой же испуганный голос Ли Чана. — Он тоже здесь. Мы никуда не поехали. Джошуа практически картинкой видит, как с громким выдохом Мингю по ту сторону оседает на пол и закрывает лицо свободной рукой, которой потом зарывается в длинные черные волосы. Что-то шелестит в динамиках. Еще чуть-чуть и у него отобрали бы вообще все. — Вот видишь, с ними все в порядке, — Джошуа и Хоши переглядываются, когда слышат пытающийся успокоить голос Чана. В глазах бегают отражения неоновых вывесок магазина с геометрическими надписями на корейском языке. Хоши достаются желтые буквы с острыми краями, радужкам Джошуа — зеленые мягкие формы. — Мингю, что случилось? — спрашивает первым Сунен, не отрывая обеспокоенного взгляда от глаз напротив. — Вы можете приехать? * Хоши ловит сентябрь, запертый навсегда в одной из неприметных Сеульских квартир. Здесь всегда уютно. Даже когда кажется, что небо рухнуло и руки трясутся, — Мингю всегда вложит в них горячую кружку и что-нибудь сладкое, припасенное у него на черный день, причитая о том, что сейчас самое время поднять сахар в крови. Джису откусывает булочку со сгущенным кремом и облизывает губы от оставшейся пудры. И только в этот момент понимает, насколько долго ничего не ел. Удивительная способность Ким Мингю — заставлять спать и есть по расписанию, даже когда внутри и снаружи апокалипсис. Каждый раз дарить ощущение потерянного домашнего уюта одним только своим присутствием. Университет без него будто потерял собственный адрес и завис в неприветливом воздухе и дезориентации времени года. Они сидят вчетвером в небольшом кругу посреди просторной гостиной, которую освещает только экран большого монитора и проникающий из коридора свет включенной лампы под потолком. — Колонну взорвали… Но там же… — Джошуа вспоминает имена всех из сборной, кого знает, и ледяной ужас мурашками пробегает по позвоночнику. Будто близкая смерть играет холодными пальцами на позвонках как на пианино. Еще один шаг. Одно неверное решение… — Я чуть не заставил тебя сесть в автобус. Отвлекаясь от симфонии смерти, Джошуа оборачивается и видит огромные глаза Сунена, наполненные слезами. — Эй, эй. Перестань. Ты же ничего не знал. — Если бы я не послушал тебя… — голос у Хоши срывается, и он отворачивается, чтобы дать себе пару минут. — Сокмин обещал выйти на связь и не позвонил, — Мингю начинает ходить по комнате, подытоживая весь последний час разговоров по кругу. — Джонхан исчез из квартиры примерно в это же время. Минхао должен был быть с ним. Сразу после этого генерал Ким выступил с объявлением о нападении. Судя по всему, в полиции их нет, но Сынчолю я тоже не могу дозвониться. Думаю, что, скорее всего, они где-то вместе. Юг первым нанес удар и развязал Генералу руки, может быть, Хансоль решил, что это единственно верное время для осуществления плана? Джошуа кивает. — Наверняка. Солдаты Юга двигаются к нашим границам, чтобы предотвратить возможные военные действия на их территории. Но… — Но что мы можем сделать? Ли Чан с совсем понурым видом мешает чайной ложкой что-то в своем стакане. — Там нет сахара, — улыбается Мингю, смотря на него с умилением и горечью. Сжавшись в углу комнаты, Чан не реагирует на чересчур уместное замечание. Хотелось бы быть главным героем, смелости и решительности хватит на то, чтобы быть в первых рядах, но с чего начать? — Я не знаю, — обреченно говорит Джису. — Я даже не понимаю, где их искать. И… нужно ли им это. — Блин, — Хоши ладонью, закрытой рукавом, проводит по щеке, стирая следы своей слабости, и подскакивает на ноги. — Доен… он в учебном центре на границе, нужно вытащить его оттуда,* — хлопая по карманам, пытается вспомнить, куда дел ключи от машины, — Я быстро вернусь. — Только аккуратнее, — просит Мингю, провожая его взглядом. Хоши вылетает из квартиры мгновенно. Хлопок входной двери погружает гостиную в напряженное молчание. Мингю замечает, как сжимает Джису в руке яркий телефон в мятном чехле. Он подходит и опускается на корточки, чтобы тоже провести кончиками пальцев по забавному стикеру. — Он справится. Наломает дров, это понятно, — улыбается на то, как фыркает Джису, и сжимает губы в понимающей улыбке. — Но потом все равно все сделает правильно. Я тоже ужасно волнуюсь, но давай в него верить. Джошуа кивает, сильнее сжимая телефон. — Мы сейчас ничего не можем сделать, — говорит Чан. Он, словно оживший после комы, затачивает в несколько укусов свою булочку и практически залпом допивает подостывший чай, звонкое лязганье металлической ложечки о керамику кажется Джису самым уютным звуком на свете. — Нам всем нужно отдохнуть. Давайте поспим хоть несколько часов, а утром будем думать. Спустя еще немало долгих успокаивающих разговоров в пустоту, они оба исчезают за дверьми комнаты Мингю, оставляя Джошуа в гостиной с огромным раскладывающимся диваном и мягким, пахнущем лавандой, постельным бельем. Забравшись на постель, он двигается к стене и опирается на нее спиной, чтобы обнять руками прижатые к груди колени. Пытается уменьшиться, будто площадь тела прямо пропорциональна испытываемым чувствам, когда вводит пароль, созданный очередной сложной формулой, на телефоне Джонхана, и бесцельно свайпает экран в разные стороны. Открывать приложения для работы с Югом все равно нельзя, а больше на нем ничего нет, поэтому приходится только впитывать оставшееся у него в руках вещественное воспоминание, рассматривая мультяшную картинку на обоях. И надо было придумывать сложную формулу, чтобы объяснить Джошуа, что дата их знакомства, которую они каким-то чудом восстановили спустя много лет, благодаря воспоминаниям мам, вышла сама собой, и Джонхан тут вообще-то совершенно не при чем. Джошуа всегда делает вид, что верит. Тусклая полоска света из коридора давит на веки. Автоматические действия постепенно вводят в анабиоз. Он даже не замечает как роняет телефон и голову, все еще слишком тяжелую из-за действия успокоительного. В полудреме он чувствует прикосновение холодных знакомых рук. Хоши, вернувшись, забирает телефон, опускает на подушки, поправляет одеяло и забирается под бок, утыкаясь лбом между лопаток. *** — Джису! Хоши! Просыпайтесь, быстрее! Сонное сознание включается за несколько точных ударов секундной стрелки. Оба подскакивают. Сердце разгоняется со старта с лучшим спринтерским результатом. Ставит рекорды скорости. — Что случилось?! — Джун скинул адрес. Больше ничего не написал. Это между полицейским участком и университетом. Поехали. На попытки собрать себя по кусочками уходит пара минут. Колеса машины Сунена разгоняются также быстро как предательски выносливое сердце. Прокручиваясь на месте, они везут их в сторону университета через богатый район, в котором вообще никто не осмеливается выходить на улицу. Сеул больше не похож сам на себя. У улиц паническая атака и вряд ли их спасут даже самые сильные транквилизаторы. Смерть снова откашливается и принимается величественно играть симфонию на позвоночнике. Выезжая на набережную, Хоши сильнее вдавливает пальцами руль. — Это выстрелы?! — вскрикивает Мингю, пытаясь осмотреться по сторонам, когда раздаются пугающие резкие звуки. На мгновение Чан вжимается в него, но тут же наоборот пытается отодвинуть, чтобы посмотреть в окно. Смерть замирает в предвкушении с занесенными для либретто костлявыми пальцами. Она готовится к своему лучшему выступлению. Позвонки чувствуют каждое ее прикосновение. Она готова купаться в лучах собственной славы, кланяться ожидающим зрителям и выходить на бис. Но пианино не подчиняется воли композитора. Все происходит в считанные мгновения. Оценивая увиденное, Джошуа хватает лук и выскакивает из машины практически на ходу. Первым делом в прицеле появляется Чхве Сынчоль. Его форма в грязи, волосы растрепывает ветер с реки, а рука с пистолетом направлена в сторону невысокого дома на другой стороне улицы. Переводя взгляд, Джошуа понимает, что один из военных в западной форме находится позади полицейского, прячась за деревянной резной статуей, и бесшумно поднимает руку с оружием. Выстрел. Стрела и пуля одновременно пронзают воздух. Свист. Крик Хоши. С глухим ударом стрела бьет точно в дуло сбоку, и руку военного словно взрывной волной сносит назад. Вылетевшая из его пистолета пуля промазывает мимо только сейчас обернувшегося Сынчоля. Пока военный пытается осознать, что произошло и перезарядить пистолет, Джошуа снова натягивает тетиву. Каков же соблазн пустить ее прямо в сердце. Отомстить хотя бы кому-то одному за все то, что пришлось пережить. Но нет, выступление сегодня откладывается. Отпуская тетиву, Джошуа перехватывает лук. Разрезав пространство набережной и соединившись с северным ветром, стрела попадает точно под чуть приподнятый серебристый погон с эмблемой триединого ключа, припечатывает военного к деревянному постаменту, из-за которого он целился в полицейского. Рука оказывается обездвиженной. Вторая стрела точным ударом рвет грубую форму и, оставив маленькую царапину, прибивает и другую руку к стене. Пистолет с грохотом падает на асфальт. Убедившись во временно обезвреживании военного, Джошуа переводит взгляд и понимает, что Сынчоль смотрит на него в упор уже какое-то время. Они замирают всего лишь на пару секунд. А смерть ухмыляется иронии не властной над ней, но властной над всеми остальными, судьбы. В глазах Сынчоля столько всего. Что выступающий и зритель меняются местами. Смерти слишком интересно наблюдать за ними. Улыбнувшись, Джису машет рукой в сторону машины. — Карету заказывали? Давай быстрее. *** — Если мы справимся с защитой военных серверов своими силами, не вмешивая в это другие государства, то сможем после держать нейтралитет при выборе направления развития, как вы не понимаете, — строго говорит Джонхан. — Нам нужно рискнуть ради… Он даже не замечает взгляды Минхао и Сокмина, направленные за него. Не замечает, как глаза агента загораются блеском, а историк начинает улыбаться так как умеет только он – нервно и будто вот-вот сорвется на истерику. Джонхан — единственный, кого он знает, кому дважды возвращают смысл жить. Всё замирает в предвкушении. — Система выборов… — И с каких это пор математикам политику доверили? Джонхан застывает с приоткрытым ртом, из которого словно осязаемо тянется недосказанное слово. Сокмин закрывает ладонями лицо. Звук поддевающего, низкого голоса вибрациями отталкивается от стен и попадает в десятку. Джонхан стоит как вкопанный. Не считает секунды, не думает ни о чем. Только соединяется с вакуумом в своей голове, где рушатся гранитные стены. Джошуа тоже молчит. Стоит в дверном проёме, оперевшись спиной на металлический косяк и по-хозяйски сложив руки на груди. Не может заставить себя не улыбаться, сканируя совершенно необъяснимым взглядом белую макушку и скользя то и дело чуть ниже — на хрупкие плечи в слишком знакомой рубашке. Минхао переводит взгляд с одного на другого в ожидании и предвкушении того, как Джонхан решит самую сложную возникшую перед ним логическую задачу. Куда легче было бы решить уравнение, доказать аксиому или переиграть Минхао на его же поле аргументов. Устроить революцию, убедить Джихуна и Хансоля в верной тактике, но не отреагировать сейчас на услышанный голос. Мозг коротит от количества вариантов. Минхао думает, что ему бы сейчас целый учебник написать по теории Джонхана: как все пути решения там меркнут и блекнут перед одним единственно верным. Сокмин с облегчением сползает куда-то на пол и зарывается пальцами в собственные темные волосы. Джонхан начинает медленно поворачиваться. Грудь сковывает страх и миллион предположений о том, что показалось, приглючилось, привиделось. Миллион эпитетов, дважды два не бьется, уравнение не решается, параллельные линии сошлись, искомый икс потерян. Сердце заходится. Развернувшись, он боязливо поднимает взгляд. — С тех пор как музыкантам доверили стрелы, — бурчит себе под нос, останавливаясь на блестящих лисьих глазах. Джошуа, улыбаясь, закусывает нижнюю губу. А потом немного неуверенно приподнимает руки, протягивая их навстречу в приглашающем жесте. Джонхан, срываясь с окончания собственной фразы, кидается вперед. Сильные руки сжимаются вокруг его талии и плеч с громким выдохом на ухо. Весь мир схлопывается до точек, в которых прикосновение рождает реакцию. Запах холодной кожи и волос забивает нос, страшно только сжать настолько сильно, что сломаешь. Хотя кажется, Джонхан и не против. Морщится, пытаясь прижаться так сильно, чтобы проникнуть под кожу, лбом бьется в плечо. Сокмин, выталкивая из кабинета Минхао, шепчет одними губами «у вас пять минут», и Джошуа ему счастливо кивает, еще сильнее сжимая руки. Три из пяти они просто молчат. — Скажи что-нибудь, — бурчит Джонхан в шею, боясь пошевелиться, открыть глаза или проснуться. — У тебя корни отросли, — улыбается Джошуа, утыкаясь губами в висок и рассматривая макушку. — Это все?! — Ну, еще вообще-то… я врезал твоему отцу. — Чего?! Джису смеется и, подцепив ладонью за щеку, поднимает чужое лицо на себя, чтобы поцеловать в раскрытые от шока губы. Оставшиеся полторы минуты становятся сентябрьской вечностью.