Feed my Feeldom rhythm

Над Сеулом в предвкушении собираются тучи. Лаборантов из непредусмотрительно открытой аудитории на минус третьем этаже будто выгнали тревогой, вспугнув прямо посреди эксперимента. Раскиданные по всей огромной комнате случайные вещи образуют хаос, так подходящий всему, что происходит в голове. Длинная лампа потрескивает, то и дело замыкая с тихим жужжанием и прерывая единственное освещение. Хоть еще слишком рано, угрожающие серые сгустки оплетают Сеул темнотой. Закрывая одежду принесенным Джонханом халатом, Джошуа ходит вдоль многочисленных стеллажей, рассматривая странной формы изогнутые ножницы, пробирки с окрашенной водой и валяющиеся рядом пакетики красителей, старые упаковки которых — страшный кошмар любого дизайнера с Юга. Рассматривает вырезки из газет о премиях химикам, помогающим государству достичь поставленных задач в науке на ближайшие десять лет, и морщится от воспоминаний об официальных приемах. Натыкается на вышедшие из строя микроскопы, какие-то пульты и множество отсыревших тетрадей и книг. Новый раскат грома выключает электричество на несколько продолжительных секунд. Сеул теряется во времени и погружается в вечную тьму, предвкушая то, что с ним сделают. Джошуа оборачивается в сторону амфитеатра из учебных парт, подозревая, что воцарившееся на много растянутых минут молчание позади может быть ох как не к добру. Однако Джонхан все еще пытается договориться с хаосом, а в итоге лишь полностью с ним сливается. От него видно только закушенные губы, все остальное лицо закрывают упавшие на глаза волосы. Он, нетерпеливо ерзая на правом колене на стуле, склонятся над одной из оставленных здесь тетрадей и что-то читает про себя, шевеля только губами. — И тебе в такой позе удобно? — вскользь интересуется Джошуа, окидывая с ног до головы скрючившееся недоразумение. — Кто бы говорил, — бормочет еле разборчиво Джонхан, изображая неестественно выгнутые к себе пальцами запястья, но не отрываясь от сканирования тетради. — Видел когда-нибудь со стороны, как ты сидишь? — полностью игнорируя какие-то возмущенные возражения, он почти вскрикивает. — Да в смысле, тут ошибка! Капец, это же просто предел функции. Видишь хоть одну ручку? Начинает суетливо оглядываться по сторонам, стреляя глазами во все углы, и чуть не наворачивается со своего шаткого положения, цокает языком в попытках поймать равновесие и одновременно выполнить поставленную задачу. Джошуа вздыхает и, окончательно развернувшись, цепляется пальцами за шлёвки на джинсах. Словно кто-то, играясь иголкой, нечаянно попадает в небо, одна из туч прорывается, и первые капли мрачного осеннего дождя орошают серый асфальт тремя этажами выше. Ливень начинается с умирающего университетского сквера, скучающего по едким комментариям Мингю, белоснежным волосам, пафосным замечаниям, звонкому смеху, возмущенному воплю, танцевальной музыке и метким стрелам. — Джонхан, не вздумай, — сколько раз уже приходилось объяснять одну и ту же прописную истину. — Это. Чужое. — Зануда, — Джонхан показывает язык, но разочарованно хмыкает, понимая, что в валяющейся рядом с тетрадью все это время открытой ручке засохли чернила. — Твою мать. Джошуа обреченно трет собственное лицо, когда Джонхан видит наконец цель: перепрыгнув через две ступеньки амфитеатра, он в несколько шагов оказывается у доски и с воодушевлением замечает, что маркер засохнуть не успел. — Короче, значение А называется пределом функции f(x) в точке икс ноль, если для любой последовательности точек икс в степени эн, сходящейся к икс ноль, но не содержащей икс ноль в качестве одного из своих элементов, то есть в проколотой окрестности икс ноль, последовательность значений функции эф от икс в степени эн сходится к А. — Че… Джонхан, высунув кончик языка, пишет на доске формулу, а Джошуа остается только удивляться, что во всем огромном примере он не может найти ни одну цифру. Математика же должна быть с цифрами, нет? Но у доски, ничего не видя вокруг, продолжают: — Здесь дельта — квантор всеобщности, йота — квантор существования, а эпсилон — импликация. — Джонхан, я 90% твоих слов вообще не понимаю, — жалостливо хнычет Джису, стукаясь затылком об одну из металлических полок. — Может, кино обсудим? — Он ошибся здесь. Если взять кси как некоторую базу подмножеств области определения, то число А называется пределом функции при базе кси, если для всякого йота больше нуля найдется такой элемент кси базы, что для любого икс меньше или равно кси выполнено условие предела функции эф от икс минус А больше йоты. — Так, ладно. — Если каппа — предельная точка множества Е, то… Джонхан замирает с прикоснувшимся к доске кончиком маркера, когда Джису преграждает дорогу ему и его формуле собой. Встает, спиной прислонившись к доске, и складывает руки на груди, вопросительно и осуждающе пытаясь поймать затуманенный вдохновением взгляд. — Признайся честно: интегралы или я? Он же лучше уравнения. В месте соприкосновения маркера с доской разрастается черное пятно, делая букву «А» совсем не похожей на саму себя. — О нет, — говорит Джонхан, упрямо не собираясь сдаваться. — А обязательно сейчас выбирать? — Кривит губы и прищуривается, с вызовом глядя в глаза. — Ну дай дописать. — А на меня внимание обратить? — Джошуа нагло закидывает голову и расширяет глаза так, как делает всегда, когда на что-то раздражается или злится. Рука Джонхана останавливается в паре сантиметров от него на уровне шеи. Маленькая рана тучи, никем не зашитая, разрастается, и прорвавшийся наружу ливень стеной закрывает Сеул от остального мира. Воцарившаяся на несколько секунд пауза заканчивается загорающимися огнями в ярких глазах. Идея приходит в голову вместе с новым громыханием. Если наверху действительно идет ливень, как им отличить взрывы от разбушевавшегося неба? Джонхан вдруг медленно двигает запястьем, продолжая писать. Зачем выбирать, если он хочет забрать себе все, что любит. Можно же… объединить. Не соглашаться на компромиссы. Джошуа вздрагивает, но не шевелится и даже, кажется, не дышит, когда узор причудливой формулы с доски переходит на его шею. Джонхан, завороженно глядя на то, как чернила вырисовывают значения на смуглой коже, распахивает уставшие глаза. Джису чуть приподнимает подбородок, предоставляя территорию для исследования, и облизывает губы. Дыхание резко сбивается. Молчание вперемешку со вдохами становятся концентрированными. Ливень усиливается. Лампа мигает, дребезжа над головой и подсвечивая нездоровым светом бледную кожу, синяки и карие горящие глаза. Джошуа хочется поклясться, что при очередном замыкании, он на мгновение видит в зрачках напротив настоящие огни. (Но там только его отражение) Джонхан узором формулы оплетает чужую шею и наконец понимает, какого условия ему не хватало для решения самой главной задачи. Буквы и символы вырисовывают ажурный ошейник, цепляя подрагивающий кадык и выступающие вены. Не теряя сосредоточенности, он снова срывается с кожи и дописывает хвост решения на незакрытом чужим телом полотне доски. А потом медленно опускает руку на смуглую шею, соприкасаясь с формулой, и приближается к раскрытым пухлым губам. Превращается в град. — Все данные определения предела функции в точке эквивалентны. Для доказательства этого необходимо принять счетную аксиому выбора. Но конструктивная математика опровергает эквивалентность в некоторых своих уравнениях. Джису опускает свою руку на держащее его полу-шею полу-пример тонкое запястье, чтобы тихо предупредить: — Я тебя сейчас поцелую. Джонхан раздраженно хмыкает. — Что мне еще для этого сделать? Прийти к консенсусу по всем проблемам Давида Гильберта? — Я тебя не понимаю. — Это язык Мордора, ему нельзя звучать здесь, — театрально пародирует Джонхан Гендальфа, окончательно вжимая красную кнопку в секретной лаборатории внутри сознания напротив, и тут же хитро прищуривается. — И вообще, тебя разве не это заводит? «Не я твоя задача — ты мое решение» Джошуа становится частью всеобщего уравнения. Если ему можно было разыгрывать мелодию на чужом теле, нельзя же не дать превратить себя в формулы. Он хватает за затылок и подается вперед, впиваясь в губы. Но тут же ловит дезориентацию под громыхающие звуки природы и человечества над головой. Джонхан выдыхает ему в рот, прикрывает уставшие глаза, ладонью с шеи переползает на затылок, чтобы кончиками пальцев погладить линию роста волос. Улыбается, упиваясь тут же покрывшими смуглую кожу уязвимыми мурашками. Он начинает целовать сам, сначала совсем поверхностно и растянуто. Медленно поворачивает голову и мягко прижимает к доске. Терпеливо ждет, пока расфокусированная рассеянность сможет снова взять на себя инициативу. А пока скользит по губам и невесомо трется кончиком носа о нос, вырабатывая колющее напряжение нежности. Стряхивая влагу с грубой ткани военной формы, Хансоль кивает своим подчиненным, блокирующим охрану голубого дома, на пороге которого он стоит под защищающим от ливня крыльцом. Пора. Каждым вдохом и возвращением к очерчиванию языком мягкой обратной стороны губ Джонхан распаляется, а его вздохи становятся чуть шумнее. Может, их задача — все же любовь, а не война Джошуа наконец сжимает сильные обмотанные пластырями пальцы на хрупкой талии. И руки вдруг начинают дрожать от физического ощущения того, к какой силе прикасаются. Очередной взрыв заставляет вжаться друг в друга и промычать что-то рот в рот. Хансоль медленно идет по бежевому коридору, смотря безучастным взглядом перед собой. Игнорирует расставленную по бокам мебель и предметы роскошного интерьера. Руки предательски дрожат. В попытке это спрятать, он пальцами проникает в карман черно-серебряной формы и с силой сжимает ткань. Перед тем как постучать в самую дальнюю дверь, он достает телефон. Джошуа зажмуривается, стискивая талию и отдавая всего себя поцелую. Ускоряет темп и хрипло втягивает воздух, оторвавшись на секунду, чтобы тут же припасть обратно и продолжать зализывать искусанную кожу. Можно на секунду представить, что война тут у него — только с Джонханом. Точнее ее игривая имитация со всеми последующими капитуляциями и заключениями пактов о мире и дальнейшем сотрудничестве. Волнение и возбуждение подгоняют друг друга и распаляют закипающую кровь. Хаос, обмякший в его сильных руках, кажется совсем беззащитным и хрупким, слабо и тихо поскуливающим от его поцелуев и прикосновений, доверительным и податливым. Но Джису знает, что это обман. Непонятно накаляет или расшатывает нервы еще больше происходящее. Игнорируя то, как ходуном ходят пальцы, Хансоль смотрит в экран, на котором высвечивается долгожданное сообщение:

«Пришло время для лучшего момента за этот день»

Хаос создан для того, чтобы его обуздать. — Шуа… — Джонхан дышит уже совсем тяжело и рвано, то и дело срываясь на хрипы, ногтями цепляет формулы на чужой шее и закатывает глаза, стукаясь лбом о доску за чужим плечом, к которому прижимается, чтобы отдышаться. Лабораторией овладевают эксперименты. Мир замирает на несколько секунд, пока Хансоль набирает ответ:

«Я тебя люблю»

И только после, не дожидаясь ответа, врезается кулаком в полотно искомой двери. Чувствуя слабость и готовность вот-вот упасть в находящемся в его руках теле Джошуа приподнимает за подбородок и, толкая, но не отрываясь от зацелованных губ, заставляет сделать несколько шагов, чтобы врезаться в стол. Ноги Джонхана подкашиваются, когда пухлые губы скользят по шее, и приходится подхватить его за талию, чтобы заставить сесть на столешницу. — Хочу ближе, — Джонхан тут же обвивает ногами и прижимает к себе, пальцами тяня за ворот толстовки, пытается не слушающимися руками стянуть уже не нужный халат. — Я всегда тебя хочу, это невозможно. Потому что Джошуа — как свобода.

«Я тебя люблю»

Сынкван судорожно вздыхает, видя высветившееся на экране признание, и кивает оператору, ждущему сигнала к началу трансляции. Джошуа отрывается только на секунду, чтобы скинуть халат и отбросить его в сторону полок и шкафов. Шипит тут же, когда аккуратные ладони забираются под его толстовку и гладят очерченные линии пресса. Джонхан как настоящий ученый ставит эксперименты на оголенных проводках мышц. Три. Телефон находит место в кармане. Два. Мир схлопывается до одного только толкающего вперед чувства. Один. Вдох. — Добрый вечер, жители свободного Запада! — начинается все как обычно. — Сегодня двадцать четвертое сентября, а я Бу Сынкван, хоть вы и так это знаете, правда? Джошуа чувствует как все уравнения вдруг находят свои решения на его коже и как дрожат ноги, сжимающие его бедра. Джонхан, сливаясь с хаосом лаборатории, сходит с ума. Сжимает русые волосы, чтобы прогнуться в спине и оказаться еще ближе. Возбуждение как резкая влитая в вены доза опьянения. Голова кружится, слабое тело извивается в руках от каждого прикосновения, а губы уже жжет. Низкий и грубый, властный голос генерала раздается будто прямо над ухом. — Войдите... А, подполковник Чх… — военный осекается и хитро прищуривается, решая игнорировать формальности. — Хансоль, мальчик мой, надо же. Джонхан выцеловывает все символы формулы на сильной шее, прикрывая ресницы. Раз уж дал себе стать чьим-то инструментом, в ответ можно попросить лишь стать своим уравнением. Он — и есть хаос. То первозданное состояние мира из перекрестных мифологий. То, с чего все начинается и чем заканчивается. Хотя бы для одной небольшой вселенной в голове со спутанными русыми волосами. Хансоль стоит перед сидящим за позолоченным столом злом один на один. Где-то там, в эту самую секунду, Сынкван произносит, глядя в камеру, свои написанные ими ночью слова. Где-то там Сокмин и его отряды блокируют охрану голубого дома. Но с корнем ужаса один на один сейчас только он. Подхватывая под бедра, Джису теряет ориентацию в пространстве. Не разрывая губ, путается ногами в танце-поцелуе, врезает спиной в бесконечные полки, с которых начинают сыпаться предметы. Торсом прижимая повисшего на нем Джонхана к металлическим конструкциям, отрывается чтобы начать расстегивать пуговицы на своей же рубашке. Срывает и выкидывает в сторону сбившиеся квадратные очки и снова впивается в раскрасневшиеся губы. Широкая ладонь будто способна полностью покрыть грудь и защитить трепещущее сердце. Он трется тканью о ткань и воет в рот от ощущения натянутого возбуждения. Джонхана разбивает на разноцветные осколки прямо у него на руках. — Генерал Ким, — кивает Хансоль. Пальцы впиваются в кожу. — Надеюсь, ты пришел сдаться? Сложите оружие сейчас и я еще подумаю, отправлять ли тебя и твоего дружка-журналиста на обнуление. По позвоночнику пробегают мурашки. — Джису… Хансоль тянется к кобуре. — Джису! — Джошуа тяжело дышит и с изумлением наблюдает за тем, что ему удается сделать с полностью доверенным ему телом. Он к Джонхану даже не прикасается требующими того нервными окончаниями, лишь целует и раздевает, вжимая спиной в холодные полки, но того трясет и ломает в его больших ладонях. Генерал замирает, когда поднимает глаза и встречается с наставленным на него пистолетом. — Ты никогда не… — он усмехается. — Ты никогда не убьешь человека. Джонхан, задыхаясь, только ускользающим сознанием понимает, что его пробивает первая волна болезненного и перекрывающего кислород спазма, за которой не следует облегчение, лишь еще большее желание. Он вскрикивает, бьется как от судороги и стискивает зубы. Волна удовольствия прокатывается по всему телу, а не сосредотачивается в требующей внимания концентрации возбуждения. Воздуха не хватает. — Как хорошо, что вы не человек. Как будто бы перед большим взрывом пытками хаос собирается несколько раз мучить вселенную. Кончить не получается в отсутствии нужных как воздух прикосновений, но оргазменные пульсации нервов пробивают кожу точечными ударами тока. Джонхан теряется, не понимая, что вообще с ним происходит. Оглушающий выстрел раздается на весь этаж и гулом отталкивается от стен правительственного здания. Джису мычит на укушенную в дезориентации сухого оргазма губу и отстраняется, но его в панике тянут обратно. — Не надо, — просит сбивчиво Джонхан, боясь потерять ориентир в пространстве и чужое тепло хоть на секунду. — Я здесь, — тут же шепчет Джошуа, гладя по белым волосам. — Успокойся, я здесь. Ему так хочется отстраниться и посмотреть на устроенный им танец нервов, но совсем не хочется пугать и бросать хоть на секунду. Собственное возбуждение при виде этой картины давлением поднимается к вискам и стучит в них, играя барабанную дробь предвкушения. Вся истерика хочет выйти наружу. Распухшие губы уже саднит. Так хочется сойти с ума и дойти до конца. Хансоль падает на колени, пытаясь остановить льющиеся градом по щекам слезы. Джонхан, с закрытыми глазами цепляясь за плечи и все еще пытаясь заново найти мир, не понимает уже через какие пространства его проносят. Снова отрывают от холодных стеллажей и врезают спиной теперь уже в выключатель на стене. Он сам вдруг перестает отвечать на поцелуй и замирает от чужого удивленного вздоха. — Да что здесь делали… — Джошуа шепчет в ухо, не переставая тереться губами и чуть прикусывать кожу. Джонхан даже не сразу понимает, что что-то перещелкнул, ударившись о стену. И только открыв глаза, сначала видит красный неоновый свет, отражающийся в зрачках напротив. Завороженно вглядывается в лисьи глаза и еле как отрывается, чтобы запрокинуть голову и осмотреться вокруг. Возбуждение тянет, заставляя ерзать и прогибаться в спине, чтобы прижаться теснее к теплу. — Жители Запада, сегодня я хочу вам кое-что рассказать, — сжимая со всей имеющейся силой телефон в кармане и молясь, чтобы все получилось, Сынкван видит, как дергается охрана, стоит только понять, что он идет не по тексту. Лампа меняет свой свет на красный, а на стенах из-за этого подсвечиваются нарисованные белой краской формулы. Одна из таких расчерчивает Джонхану лицо, символы, похожие на этнические татуировки, обрамляют дрожащие влажные губы и застланные поволокой стеклянные глаза. — Какой же ты красивый, — совсем тихо шепчет он, рассматривая смуглую кожу в неоновом свете. Джошуа чувствует подгибающиеся ноги и как только ему удается снести все, лежащее на ближайшем столе, под язвительное замечание в рот «это же чужое» и усадить на нее свой персональный хаос, он тут же прячется в его руках, словно пытаясь закрыться от звуков. Наверху разрушают его любимый город. Рушатся стены домов, мосты, набережные и мощеные улицы. Умирают люди. Его обнимают и шепчут «тебя трясет» во взмокшие волосы, помогая чуть сориентироваться. Вынырнуть из своего ада, идя на любимый голос. Сокмин дает команду и сам срывается с места, распахивая дверь телевизионной студии и накидываясь на одного из охранников. — Вам лучше присесть, — истерически-иронично шутит Сынкван в камеру прямого эфира, слыша издалека звуки ударов и вздрагивая от выстрела. В эрогенную зону превращается каждая клеточка тела. На них будто вот-вот обрушится потолок и все двадцать этажей здания сверху. Стены начинают дрожать и с них сыпется старая штукатурка. К глазам подступают слезы. Сжимаясь от сковывающего страха, Джошуа замирает. Но Джонхан не теряется. Он ненавидит войну, но не боится ее. Спрыгивает со стола и меняет их положение. Стягивает наконец толстовку и в полностью расстёгнутой распахнутой рубашке прижимается телом к телу. Снова целует формулы на шее, упиваясь низкими стонами и отвлекая от накатывающего панического страха. Спускается ниже, параллельно нетерпеливо расстегивая замок на джинсах. Как же его хочется. Жители Запада закрывают окна и делают громче транслирующий им много лет подряд о свободе телеканал. Внимательно прислушиваются к человеку с экрана, которому доверяют. Глаза застилает влажная и щиплющая пелена. Все, что вело к этому моменту, сжимается внутри и грозится взорваться. Джису всхлипывает, зарываясь пальцами в длинные белые волосы. Возбуждение и психоз смешиваются со страхом. Хочется выть. И в Джонхана. Чтобы почувствовать обволакивающее тепло и безопасность. У Джису одно желание — нырнуть в родное тело и раствориться. Он сквозь туман, поволоку и слезы опускает глаза, чтобы увидеть как медленно его уже изнывающий член проникает сквозь искусанные им же губы. Словно в замедленной съемке. Горит в каждой точке прикосновения с кончиками пальцев, а после головку сводит от мягкого нажима языком. Сколько раз по кругу можно сойти с ума, чтобы дойти наконец до грани. — Пожалуйста, проверьте ваши внутренние почтовые адреса, — сглатывая подкатывающие слезы, говорит Сынкван. — Вы найдете там информацию об обнулении ваших родственников и близких. Подобный ход экспериментов… — он срывается, судорожно втягивая воздух, — описан в каждом Досье, которые от вас все это время скрывали. Джонхан обволакивает, обнимает и защищает собой. Закрывает глаза и тянется вслепую наверх, чтобы взять за руку и переплести пальцы. Он двигает головой медленно, стремясь почувствовать каждую вибрацию кожи. Неважно сейчас что громыхает вокруг и внутри, когда задача только одна: согреть и успокоить. Срывается вдруг сам, поднимается с колен и, обхватив загривок, заставляет посмотреть на себя. Смотреть Джису в глаза — как проникать в открытую рану. Те, прикрытые растрепанной челкой, с просьбой тянутся к нему. — Мне очень жаль, — говорит Сынкван. И наблюдает за тем, как ошарашенные работники телеканала, не посвященные в план, заглядывают в телефоны. Новый раскат пробивает совсем над головой. Джошуа дергается будто его физически ударяют, но Джонхан ловит его голову и сжимает уши ладонями. Облизывает губы, пытаясь выровнять собственное дыхание. — Не слушай, — отчаянно просит, убирая одну ладонь вниз и заменяя ее губами. Шепчет прямо в ухо, продолжая зажимать второе рукой. — Не слушай. Слушай только меня, — небольшой нежной ладонью обхватывает влажный от слюны и смазки член, нивелируя скользящие движения вверх и вниз. От его аккуратности сводит живот. — Можешь быть громче, здесь никто не услышит. Его тоже так хочется слушать. Хансоль ускоряется до бега. Проскальзывает мимо Сокмина, подающего ему знак о свободной дороге, и залетает в одну из телестудий. Город замирает, оглушенный выстрелами, взрывами и дождем. — Все кончено, — говорит Сынкван дрожащим голосом в камеру. — Граждане Кореи, теперь все в ваших руках, — и только после этого поворачивается. Джису понимает, что их сплетенные вздохи и вскрики перекрывают шум разрушающегося мира. Джонхан не спешит ускоряться, гладит большим пальцем красную головку и, прижимая к животу, водит пальцами по взбухшим венам, шепчет и постанывает на ухо. Только чувствуя как в его руках совсем теряют связь с реальностью, почти останавливается, чтобы поверхностно погладить а после, дождавшись успокоения, вновь ускориться, срывая с губ жалобный скулеж. — Что ты делаешь, — Джошуа задыхается. Капли падают на щеки от перегрузки. Что происходит сейчас наверху? Кто остался в живых, кто победит и какая участь им уготована? От страха перед ударяющими в землю ракетами рыдания срываются с губ, дорожки текут по лицу. А Джонхан их все сцеловывает, продолжая отвлекать внимание на разросшееся до масштабов грозящегося снести все вокруг хаоса вожделение. Ощущение крика внутрь снаружи. Хочется отдать себя на хранение, попросить беречь и никому не отдавать. Никогда не прекращать сладкую пытку и горячие выдохи в щеку, переплетающиеся со сбивчивым шепотом. Хансоль срывается вперед и обнимает, позволяя расплакаться. Говорит, что все получилось. План сработал. Главное позади. — Все хорошо. Я здесь. Ты не один. Ты больше никогда не будешь один, — повторяет по кругу Джонхан, нежно очерчивая отвлекающее возбуждение и проскальзывая рукой еще ниже, вызывая взрывы фейерверков в зрачках. Сжимает и гладит, елозя рукой в так и не спущенных джинсах. — Пожалуйста, — скулит Джису, хватаясь за плечи, когда чувствует очередное приближение пика, — не останавливайся. Сынкван быстро стирает слезы с щек и кивает, отодвигая уже-не-подполковника за плечи от себя. — Тебе нужно на улицы? Хансоль только кивает. — Какой же ты красивый, — снова повторяет Джонхан и ловит сдавленный крик в свой рот, когда ускоряется. Давит, чтобы заставить полностью опереться на стол, не оставляя никаких надежд на ватные ноги. — Посмотри на меня, — убирая наконец свободную руку от уха, поднимает за подбородок, чтобы поймать взгляд заплаканных глаз, — я твой. Как же нужно отметить это в собственной спутанной голове: каждый раз, смотря на Джису, вспоминать и напоминать ему о том, какой он невероятный. О том, что ты здесь и сейчас, рядом с ним, не просто так. Последние слова отдаются новым оглушающим взрывом на улицах и в одном сотрясающемся теле. Джошуа всхлипывает, тут же топя вскрики в чужих губах, пальцами хватается с силой за волосы и толкается бедрами, кончая в руку. Пытается унять судорожные рвущиеся наружу рыдания, но выплескивающееся возбуждение их только распаляет. Обхватывая руками тонкую шею, он роняет на чужое плечо тяжелую голову и вместе с потоком слез пытается освободиться от скопившихся внутри десяти лет. От всех невысказанных слов, невыплаканных истерик, не выкрикнутых недовольств, от всей несправедливости и боли, от всего отсутствия надежды и парализующего страха. Джонхан рывком обнимает в ответ и со всей имеющейся у него силой сдавливает в руках, принимая на себя льющиеся сплошным потоком слез невысказанные слова, невыплаканные истерики, несправедливость и боль. Ливень не успокаивается, когда оставшееся командование уведомляет о смерти генерала. Сокмин дает знак Южным войскам. Самые смелые люди начинают открывать окна своих домов и кричать в обманчивую пустоту улиц. Джошуа приходит в себя, понимая, что тонкие влажные губы покрывают поцелуями его уже начинающие сохнуть смуглые щеки. Джонхан берет его ладонь и мягко направляет вниз. Закидывает голову, когда достигает своих спортивных штанов. — Сделай что-нибудь, — не настаивает, а только просит, чувствуя, что готов потерять сознание от болезненного перевозбуждения и пережитого в его руках катарсиса. — Не бойтесь, — говорит Сынкван. — Выходите на улицы. Я буду с вами, через рассылку вам будут сообщать о потоках движений протеста. Наша цель — парламент. Ощущая натянутое, будто готовое вот-вот взорваться, чужое желание, Джису разлепляет мокрые от слез ресницы и, меняя их местами, усаживает совсем потерянного в пространстве Джонхана на стол. Тот выгибается от первого же касания. Стоит чуть сильнее сжать… Джун, увидев Сокмина, игриво подмигивает и спрыгивает со ступенек, держа в руках громкоговоритель. — Наслаждаешься? — кричит агент с другого конца улицы. — Ты же знаешь, всю жизнь об этом мечтал! Со стоном Джонхан подается вперед. Жалобно прикусывает кожу предплечья, когда очередные оргазменные пульсации захлестывают возбуждение, но Джошуа не спешит помогать, убирая руки от члена. Снова не до конца. Джису находит в карих глазах зарождение хаоса. Сама мысль о том, чтобы заставить кончить три раза подряд, кружит голову, и он убирает руку, чтобы оставить все самое яркое напоследок и не дать иссякнуть. Наблюдает за тем как Джонхан изгибается, и думает, что никогда не натрогается, никогда не услышит достаточно высоких вскриков, никогда не досчитается царапин на своих плечах и спине. Ему всегда будет мало. Потому что он — как свобода. Если бы еще Джонхана у него не отбирали на долгие десять лет, тогда еще был бы какой-то шанс однажды насытиться, но не теперь. — Долой систему президента Со! — воодушевленно кричит Джун и сам удивляется получившейся громкости, оборачивается на улыбающегося Сокмина и раскалывается в искреннем смехе. — Долой пергамент! — Парламент! — кричит агент, срываясь следом на смех. Джонхан закрывает глаза. Вслепую ищет губы и шепотом просит «еще», толкаясь последними силами вперед. Выстрелы свистят на границе, которой быть не должно. Граница Джису давно переплелась с чужой. То, к чему они шли, происходит сейчас. Соединяет их еще больше. Ожидание свободы проникает в Джонхана также как Джошуа. Тело выгибается в пояснице и отвечает на каждое движение. Неважно что вокруг, главное сейчас — согревающее кожу тепло. Потому что снова больше не страшно. Всего Джонхана можно сгрести в свои руки, в которых он помещается, но самого от этого становится вдруг так мало. Переплести границы государств как переплетутся когда-то границы Севера, Юга и Запада. Заговорить на одном языке, но разных диалектах — как народ их страны. Быть об одном и том же, но по-разному. Джонхан стонет громко и звонко, подаваясь каждому наконец-то быстрому движению. Теперь Джису возьмет все что ему причитается, заставит выплеснуть до конца и боль, и слезы, и вдохновение, и копившееся отчаяние. Что бы там ни было, главное чтобы был кричащий и изнывающий в его руках Джонхан со своей бледной тонкой кожей, доверенной лишь ему одному, белыми как снег волосами, тонкими запястьями и острым язвительным языком. Прижимаясь щекой к щеке и чувствуя пробивающие с невероятной силой все тело пульсации, Джошуа думает, что они будто навсегда застряли в своем первом разе. И теперь им всегда будет по-новому. Всегда будет хотеться еще. Выстрелы становятся тише вместе с дождем. Разноцветные люди выходят на улицы. Воют сирены. Джису шире раскрывает рот, чтобы вместить в него все захлебывания. Доводит до пика из пиков, вжимая в себя и забирая себе навсегда. — Свободные выборы! — не скрывая удовольствия, кричит Джунхви в громкоговоритель. Джонхан падает в объятия, ловит нехватку воздуха такую, что его приходится успокаивать, гладя по волосам, лишь бы не допустить истерики. Прижимать к себе и ждать, пока поехавший кругами мир встанет на свое новое место.