Feed my Feeldom rhythm

Джонхан состоит из слов «податливость», «нега» и «нежность». Тело пробивает остаточная дрожь, оно дергается как от слабых ударов током, пронзающих с макушки до кончиков пальцев. Джонхан пытается спрятаться в чужих руках, которые сдерживают эти разряды и помогают снова нащупать физический мир. Он шумно и рвано дышит ртом сквозь раскрытые влажные и раскрасневшиеся губы. Если бы не было сейчас ориентира, он бы точно чувствовал, будто его сквозь черную дыру протащило в другие вселенные. Постепенно начинает понимать, что широкая ладонь лежит на его затылке, изредка пальцы прочесывают спутанные взмокшие пряди, отделяя их друг от друга и ласково разбирая образовавшиеся колтуны. Грудь вздымается все реже и реже, успокаивая и весь организм. Джису молчит. Держит и ждет, пока все контакты с реальностью будут снова налажены. — Ахренеть, что ты со мной сделал, — тихо и совсем слабо бормочет Джонхан, облизывая губы и зажмуривая глаза, бодает в плечо. Джошуа только глупо хихикает, стискивая чуть сильнее. — Вау, ты не потерял дар речи, — улыбается он и еще интимнее и тише добавляет. — Я еще не видел тебя таким… настолько… Сам пытается скрыть пальцы, дрожащие от того какую симфонию удовольствия у них получилось только что разыграть. — Замолчи, — тут же прерывает Джонхан, пытаясь спрятать покрасневшие щеки. Говорить получается только шепотом. Он отдает все силы на то, чтобы не отключиться от того, как его целуют, гладят и не выпускают из рук, вопреки саркастическим и самодовольным смешкам, раздающимся на ухо. — Тебя так я возбуждаю или революция? — уже откровенно издевается Джошуа, прикусывая чуть зубами мочку. — Всегда мечтал именно об этом сочетании, — Джонхан улыбается и ластится к рукам, сам нарываясь на прикосновения. Плывущий вспышками удовольствия мир постепенно встает на место, мышцы тянет, поглаживающие движения по бедру успокаивают все еще слабо пульсирующее возбуждение. Поднимая глаза, Джонхан нарывается прямо на ожившее произведение искусства. Джису уже не смеется. Задумывается о чем-то, автоматически продолжая его гладить, но смотрит в пустоту. На его шее все еще нарисована часть большой сложной формулы, чуть потекшая вместе с каплями пота, широкая грудь вздымается редко и спокойно, в неоновом красном свете (на минуту Джонхан уже думал, что ему это все показалось) блестят лисьи заплаканные глаза, блики белых уравнений играют на русых волосах, беспорядочно падающих на лицо. Искусанные губы распухли, а на рельефных предплечьях видны царапины от ногтей. Как же красиво. Джонхан не удерживается, подается вперед и целует ровно в то место на ключицах, где начинает проглядываться синяком красный оставленный им след. Пока он всеми мыслями еще гуляет и путается среди громких низких стонов, заполняющих еще несколько минут назад всю аудиторию, а теперь — его память, Джису уже явно куда-то улетает. Доносящиеся сверху взрывы становятся куда реже и тише. — Папа… — вдруг начинает Джошуа, заставляя зависнуть от столь радикальной смены вектора разговора. Джонхан распахивает глаза. — Ну я еще не столько зарабатываю… — бормочет он и ойкает от удара ладони по лбу. — Ты идиот или притворяешься? — Джису сжимает раздраженно губы и с укором расширяет лисьи глаза. Но натыкаясь на ласковую улыбку, цокает языком, успокаивается и разрешает снова нырнуть в его объятия. Говорит сразу намного спокойнее. — Он бы нами гордился, да? Джонхан приподнимает голову с плеча и иронично оглядывает царящий в аудитории хаос. — За то, что мы тут устроили, вряд ли. — Идиот, — обреченно кивает Джису, сам отвечая на свой риторический вопрос. Джонхан хихикает, ворочается, чтобы поудобнее устроиться в руках и иметь возможность во всех деталях рассмотреть чужое лицо. — Конечно, гордился бы, — говорит он, принимаясь указательным пальцем очерчивать узор на смуглой шее. — Но он бы в любом случае гордился тобой. Что бы ни произошло, — говорить правду вслух помогает остаточный эффект дереализации. Очеркнув ногтем «икс» рядом с бьющейся веной, Джонхан шмыгает носом и прижимается еще теснее. — А он когда-нибудь… тебе что-нибудь говорил…ну… про нас? Джису пожимает плечами. — Всегда делал вид, что ничего не замечает. Помню только, как один раз, когда мама уехала к бабушке, он пришел ко мне в комнату, после того, как ты ушел, и сказал… я навсегда запомнил тот разговор… Сказал вдруг, что если чувствуешь с кем-то себя больше дома, чем наедине с собой, ни при каких обстоятельствах нельзя этого кто-то терять. Джонхан отводит глаза, пытаясь вдохнуть. Вместе с отступлением тонкой защитной поволоки реальность нагоняет сознание, острым уколом отдается воспоминание о своем состоянии и мыслях еще какие-то несколько часов назад. — Я снова думал, что тебя потерял. Каждый раз, когда я тебя теряю… — Тшш, — Джошуа моментально закрывает ладонью чужой рот. — Прекрати, все, замолчи сейчас же. Возмущенно мыча в попытке доказать, что больше не будет, Джонхан наконец высвобождается. Он снова опускает взгляд на исписанную шею: — Блин, надо оттереть. Джошуа хмыкает. — Ты натворил, ты и исправляй. Он продолжает исследовать взглядом странную аудиторию, находя все новые и новые детали, пока тепло чужого тела растворяется в ее пространстве, переключает обратно свет и с тихими ругательствами копается на полках, половину содержимого которых они свалили на пол. — О, нашел. Джошуа вздрагивает, когда Джонхан опускается снова рядом и прикасается к его шее холодной, смоченной в какой-то жидкости, ватой. Но прикрывает глаза и покорно позволяет начать оттирать следы их помешательства. Он становится совсем спокойным, задумчивым и ручным, когда Джонхан дует на покрасневшую от этих движений шею, а потом пальцами расчесывает и укладывает его волосы. Заставляя чуть откинуться назад, застегивает джинсы, пряжку ремня и надевает через голову большую черную толстовку, в которую кутался недавно на балконе небольшой квартиры в бедном районе, пытаясь отойти от панической атаки. Тут революция в стране, у времени и на телах. Отмерев, Джошуа тянется, чтобы в ответ застегнуть пуговицы своей рубашки на Джонхане и прикрыть обнаженную бледную кожу. — Я вообще-то, — начинает он с любимыми нотационноми нотками, — говорил тебе не брать мои вещи, пока новые не привезу. — Прости. Она просто пахнет тобой, — неожиданно сам для себя раскалывается Джонхан на очередную искренность, но тут же вспоминает о привычной манере речи. — Ну кто же знал, — с напускной виной оправдания довольно тянет он, — что ворвется секретный агент, утащит меня в подземный бункер и я так тупо спалюсь. Джису улыбается и тянется поцеловать, но их прерывает вибрация телефона. Как ошпаренный Джонхан начинает возиться руками по полу в попытке найти почти севший от использования фонарика сотовый. А найдя, ойкает. — Это Мингю, пойдем скорее. Он путается в ногах, пытаясь подняться, и недовольно фыркает, когда его подхватывают за талию и помогают найти равновесие. — Будешь делать вид, что это я не тебя на руках носил? — издевательски прищуривается Джошуа и тут же возмущенно вскрикивает, когда врезается в стену от чужого совсем неслабого толчка на выходе из аудитории. *** Да, точно, Джису нравятся люди, которые никогда не становятся взрослыми. Умеют ими быть, когда нужно, но никогда так по-настоящему и не взрослеют. Теперь он в этом окончательно убедился. Приходится состоять из слова «неловкость» в кубе и стыдливо прятать глаза, когда в рабочем кабинете их встречает вся успевшая выспаться компания. Мингю с интересом оглядывает застегнутую не до конца висящую на плечах Джонхана рубашку, цокает языком и с нотками обиды и вызова в голосе интересуется у лучшего друга, кивая на Джошуа, но не удостоив того даже взглядом. — И почему мне кажется, что ты скучал по нему больше чем по мне? Джонхан находится моментально. Прикрывает глаза и улыбается приторно-сахарно. Улыбкой, от которой Минхао тут же накрывает вьетнамскими флешбеками раздражения. — Как ты мог так подумать, сладкий? Джошуа закатывает глаза и с тяжелым вздохом поворачивается к Хоши. — Этот лавхейт меня доконает. Сунен только смеется. — Ну пойдемте уже, — Чан, не отсвечивающий все это время в углу, чуть не подпрыгивает от нетерпения. — Сокмин сказал, что можно. — Да он просто понимал, что мы с Джису еще дольше вас отвлекать уже не сможем, — колко кривится Мингю, даже не оборачиваясь. На его лице прямо красной строкой написано, как он устал тут всем объяснять, словно в детском саду, почему выходить — слишком опасно. — Я почему-то уверен, — бурчит недовольно студент, — Джонхану хотя бы не пришлось выслушивать полуторачасовую лекцию про Якобинскую диктатуру. — С чего ты взял, — тут же вклинивается Джонхан и в их разговор, — Джису вот помогал мне решить уравнение. Джошуа медленно подносит ладонь ко лбу, пытаясь придумать способы раствориться в воздухе. * Город, вопреки всем ожиданиям, выглядит затаившимся, раненым, но живым. Джошуа кажется, что он буквально слышит слабое пиликание аппарата сердечного ритма. Из-за прошедшего ливня и все еще застилающих небо туч солнца совсем не видно, но привыкшие к подземному мраку глаза все равно слепит натуральным светом. Ощущение сродни приходу в себя в больничной палате. Выстрелов и взрывов почти не слышно. Присоединяя к телефону провод от переносной зарядки, которую каким-то образом даже сюда умудрился не забыть Мингю, Джонхан чуть подрагивающими пальцами набирает что-то в телефоне, пытаясь связаться с Вону или Сокмином. За ними всеми захлопывается тяжелая дверь факультета физики. Оглянувшись на пустующее место охранника, последним на улицу выходит Минхао. Джошуа, оказываясь на поверхности, оглядывается по сторонам, пытаясь узнать собственный город. Пожелтевшие листья деревьев, высаженные вдоль дорожек, слабо трепыхаются на ветру, но держатся из последних сил. Стены ближайшего к ним корпуса кое-где обиты, пахнет порохом и грязью. Здание поликлиники – единственное на всей территории превращено практически в руины. Сердце сводит от того, как болезненно внутренний сад университета пытается вдохнуть осенний воздух поврежденными легкими. Главный пациент, обнаруживший сразу все свои смертельные симптомы, — Сеул. Корчится на своей койке и ждет, успеет ли кто-то поставить диагноз и изобрести волшебную вакцину. Джису вздрагивает от мягкого голоса совсем рядом. — Я не могу дозвониться до родителей, — испуганно говорит Хоши и смотрит умоляюще в глаза, будто Джису способен как-то на это повлиять. — Я пока тоже, — более спокойно, скорее обреченно, говорит услышавший это Мингю. Джошуа, уже успевший набрать смс, снова смотрит на короткое «Сынок, я в порядке», высветившееся на экране. — Не бойся, — говорит он, сжимая предплечье лучшего друга. — Уверен, с ними все хорошо. Хоши только кивает. Их отвлекает сначала оглушающий звук пролетевшего на катастрофически низкой высоте истребителя, на корпусе которого нарисован красно-синий флаг Южной Кореи, а потом возглас Джонхана, показывающего в сторону набережной. — Пойдемте, они там! Стоит только выйти с территории университета и двинуться по улице в направлении правительственного округа, как по дороге начинает попадаться все больше людей. Звенящая тишина все чаще и чаще прерывается возгласами, криками, шагами, плачем и даже смехом. Все люди, вышедшие на улицы, имеют общую с ними цель. Спасти Сеул. Магазины, попадающиеся по пути, закрыты, кое-где виднеется разломанный асфальт и брошенные на обочине машины. Крики становятся все громче. Разноцветных людей становится больше и больше. Каждый из них способствует превращению потока в толпу. Джошуа протягивает вслепую руку и цепляется за небольшую холодную ладонь, чтобы сжать хотя бы пальцы, которые реагируют моментально ответом. — Это что за… Они останавливаются уже у большой площади, ведомые кричащей толпой, где на огромном экране транслируется слишком знакомое лицо. — Долой систему Президента Со! — голос Мун Джунхви становится в несколько раз громче благодаря микрофону и разносится улюлюканьем и поддержкой разрастающейся толпы, — Долой Парламент! Свободные выборы! — Джун?! — щурится Джонхан, с раскрытым ртом уставившись на сцену. — Джун, — утвердительно смеется позади знакомый голос. Когда Джошуа оборачивается, он видит уже только макушку Сокмина, прячущегося в объятиях Мингю. Поздоровавшись со всеми, агент счастливо и устало выдыхает, прищуривается, чтобы лучше рассмотреть Джунхви на экранах. Его лицо кажется ужасно осунувшимся от усталости, шея, часть которой видна из-под формы, чем-то вымазана, морщинки у глаз кричат о пережитом, но сами глаза блестят куда ярче чем прежде — особенным цветом надежды. — Что все это… — начинает Мингю, не переставая сжимать запястье Сокмина и двигаясь вместе с ним словно тень, боящаяся снова потерять своего хозяина. — Мун Джунхви — сын единственных агентов КНР, которым удалось проникнуть на территорию Западной Кореи еще до установления диктатуры Генерала Кима и остаться не рассекреченными, — не скрывая удовольствия от окружившего его шока, объясняет Сокмин, — Ваш друг не так прост, как вы думали. — И он?... — Нет, — тут же мотает Сокмин головой. — Китаем он не завербован, и ни на кого кроме деканата не работает, просто любит выделываться. И знает чууть-чуть больше, чем вы могли себе представить. Это он помог нам со всей подготовкой к демонстрации. — Я его убью, — впервые подает голос Минхао, тоже жмущийся ближе к агенту, но не забывающий метать искры в сторону бывшего напарника по несчастью, скачущего по сцене у Кванхвамуна. — И ты все время знал? — обиженно шипит Мингю, заставляя зажмуриться от того, как сжимает запястье. Но Сокмин только смеется. — Да вы бы мне не поверили. А где… — Долой систему президента Со! Ли Джихун — наш представитель! Новый голос разрезает воздух из огромных динамиков. — Ой да ладно, — тут же растягивает Мингю, пока не успевает поднять даже голову. И растерянно оглядывается по сторонам, понимая, что с приливом сменяющих друг друга нежности и возмущения к Сокмину совсем забыл о своей главной проблеме. Ли Чан считает себя синонимом слова ритм. Даже когда ничего не играет в наушниках, музыкой для него становится крик пестрой толпы и улыбка Джуна, рядом с которым на сцене он оказывается в считанные минуты. Он всегда спасается тем, что придумывает жанр происходящему. Он считает, что в своей голове всегда можно сгенерировать мир, в котором все разрешено и ничего больше не страшно. — Долой личностные тесты! Больше никаких экспериментов над людьми! У него в глазах наконец-то такие огни, что не снились французским революциям. Он стоит посреди сцены на площади Кванхвамун, улыбается поддерживающей его разрастающейся толпе и машет руками друзьям, пока на таком расстоянии Мингю не может его зашибить. Под крики собравшихся людей все его любимые люди присоединяются к улюлюканью, сигнализируя о начале времени, когда все изменится. Воздух становится разноцветным. Как будто бы можешь закрыть спиной всех близких, а впереди — только возможности. Чан подмигивает сложившему на груди руки Мингю и делает несколько танцевальных движений руками, призывая его присоединиться к песне толпы. В своем воображении он видит как все крики, выстрелы и скандирования сводятся к одному, посвященному им, саундтреку. Для себя он — главный герой. Спускаясь к толпе вместе с Джуном, Чан представляет, как та расступается, а он хлопает в ладоши и поворачивается театрально на одной пятке, задавая общий ритм движению. Остается качаться в такт мелодии и поднимать руки, чтобы попадать в каждый аккорд. Толпа обязательно подхватит их инициативу и понесется одним танцем к голубому дому, в котором сорвет каждый портрет Президента Со с каждой стены. Хочется петь. Кричать и танцевать. Перешедшие на их сторону военные радостно кричат и отдают оружие, уничтожая собственные баррикады. От них разлетаются разноцветные пятна. В фантазиях Ли Чана никто никогда не слушается глупых приказов, но все поддаются его ритму. Революции совершаются танцами, олицетворяющими свободу. Революция вот-вот будет совершена им. Потому что он — чувствует себя собственным танцем. Отстукивая звучащий только в его голове ритм, Чан, спрыгнув со сцены, приближается к друзьям. Он представляет как широкая ладонь Мингю ложится на его плечо и ставит между ними знак равно. Представляет что у каждого здесь — свой настоящий свободный ритм. Подтанцовывая к собравшейся кучке знакомых лиц, вокруг которой расступаются люди, он смеется и наблюдает за тем как Минхао, взмахивая полами хаори, театрально пригрожает смеющемуся Джуну кулаком. Смотрит как Сокмин игриво толкает Мингю в плечо, а потом обнимает историка со спины, чтобы даже в шутку не дать ему прибить соотечественника. Как блондин рядом с ними закатывает с наигранным недовольством глаза, но его руки тут же перехватывают длинные, обмотанные спортивными пластырями пальцы, и заставляют танцевать вместе с ними. Эти пальцы написали мелодию, из которой состоит вся их история. Подбирая на гитаре и Джонхане аккорды, составили трек-лист для двусторонней пластинки. Side 1. Intro Verse 1 Pre-Chorus (Bridge) Chorus (Refrain) Tag (Post-Chorus) Middle 8 Break Outro Side 2. Intro Verse 2 Bridge Refrain Tag Middle 8 Break Outro Составляя свою Anatomy of an arrangement, Хон Джису запишет в Южной студии альбом и расскажет им о том, что значит все, происходящие с ними, определения. Beat Intro Breakdown Build-Up Drop Middle Break Outro Beat Note Harmony Minor Major Tone Pitch Rhythm И обязательно попадет в десятку. Только вот все они знают, что песня не дописана еще до конца и говорить о ней – слишком рано. Ли Чан считает, что их саундтрек… … В голове словно зажевывается разыгравшаяся ни на шутку пластинка. Реальность прорывает пространство и резко заставляет вернуться на землю. Он останавливается, мотает головой, чтобы избавиться от захватившего мысли воображения и, вскрикивая, пытается спрятаться за спину Джуна от надвигающегося на него Мингю. — Ты… ты серьезно? — когда они все оказываются рядом, злобно спрашивает Джонхан, обращаясь к коллеге с громкоговорителем в руке, пока Мингю молча и многозначительно буравит взглядом торчащие за плечом Джуна огромные глаза его студента. — Ну, — пожимает Джунхви плечами, — должен же среди нас быть хоть кто-то нормальный. Он оглядывается, все еще с восхищением поражаясь тому, как следует за ним волна недовольных людей. На их глазах вакцина для Сеула сама себя создает. Улыбаясь, Джун зовет жестами за собой и продолжает кричать лозунги, которые тут же подхватывает плывущий за ними поток. Кто-то позади выкрикивает имя Джису и приходится неловко засмеяться, вдруг еще отчетливее ощущая себя во главе нарастающей силы. Дереализацию атакует реальность. Двери и окна домов распахиваются навстречу, недовольные отчаянные крики встречаются с улюлюканьем, подначиваясь криками Джуна. Остается лишь держаться друг друга и с интересом рассматривать вскипающую мощь, готовую вот-вот снести все на своем пути и спасти умирающего пациента. Выцепить Сеул из зловещих лап смерти. Со своими осенними листьями, разбитыми дорогами, следами от пуль на фасадах зданий — город притворяется мертвым, но на самом деле – лишь замирает в ожидании, стараясь не дышать, чтоб не спугнуть свои наконец-то проснувшиеся внутренности. Идущие сплошным потоком по проспекту люди напоминают Джису разгоняющуюся по организму кровь. Словно его обладатель бежит все быстрее и быстрее, а сердце ускоряет толчки. Пульс Сеула зашкаливает и бьется замысловатым узором вверх-вниз, отказываясь превращаться в одну ровную линию. Повезло врачам с его волей к жизни. Кричащая толпа нагоняет их окончательно неподалеку от здания суда по дороге к правительству. Звуки совсем превращаются в краски. Кто-то смеется, кто-то что-то кричит. Пытаясь не потерять последние ориентиры, Джошуа путается в ногах и пространстве, а из попытки распутать этот кокон его вытаскивает голос Минхао откуда-то справа. — Эй, там Хансоль и Сынчоль! Настраивая фокус реальности, Джошуа видит выстроенные друг за другом по улице военные машины, раздающего приказы Хансоля и вертящегося неподалеку полицейского, также говорящего что-то то одному то другому своему подчиненному. Гул толпы совсем забивает слуховые каналы. Сердце Сеула бьется в ушах. — Что там происходит? — спрашивает чей-то голос, но Джошуа даже не может разобрать, чей именно. В какой-то момент толпа начинает страшно реветь. Двигается резким порывом, чуть не сбивая с ног. Теряя холодную ладонь, Джису поднимает глаза, в панике оглядываясь по сторонам. Увидев что-то, Джонхан, жмущийся до этого к нему, срывается с места и бросается вперед. Чувство, будто в кровеносной системе Сеула образуется тромб. Джошуа, не успев ничего проанализировать, тут же кидается следом. Еле как удается угнаться, отрываясь от остальных и расталкивая локтями вышедшую из-под контроля от застилающего пеленой гнева толпу. Южные и даже некоторые уже успевшие пересечь границу иностранные журналисты перекрикивают друг друга, смотря в многочисленные камеры, вспышки которых обжигают роговицы. Военные в форме Юга выводят по одному из уродливого здания суда людей в строгих костюмах. Все правильно. После отравления промывают все органы. Джошуа пытается разглядеть что-то, вставая на цыпочки, и сердце вдруг пропускает удар. — Пап! Джонхан хочет прорваться, но огромный военный толкает его в плечи так, что он отлетает ровно в успевшего подбежать Джошуа. Для сотрудников суда высшей ступени образуют специальный коридор, ведущий к страшным бронированным машинам с решетками на окнах. Толпа журналистов кричит что-то наперебой, пытаясь дождаться хоть каких-то комментариев. Господин Юн слышит голос сына, но не поднимает голову, морщась от боли в скрученных руках. На его лице и одежде виднеются пятна крови. В него, как и в остальных арестованных, летит все, что жители Сеула находят под рукой. — Папа! Джонхан судорожно всхлипывает, делая еще одну наивную попытку прорваться, но Джису успевает схватить его за запястье и резко развернуть на себя, чтобы прижать голову к своему плечу и спрятать от агонии города. Немой крик достается его толстовке. Уже почти у машины господин Юн наконец поворачивается. Скользит сквозь микрофоны журналистов невидящим взглядом по растрепанной макушке сына, которую держит широкая ладонь, смотрит вдруг Джису прямо в глаза и одними губами говорит «Спасибо». А после на его голову нажимает властная рука военного, заставляя сесть в уготовленный транспорт. Джошуа сильнее сжимает руки, когда к ним пробирается Мингю и молча встает с другой стороны, опуская ладони на тонкие плечи Джонхана сзади и не давая разъярённой толпе снести их с места. Никто не говорил, что возвращаться с того света будет легко.