А какого, собственно?

      — Вот какого хуя?       С этого философского вопроса, заданного белому потолку, началось утро Антона. Потолок был белым, потому что на улице уже давно посветлело, и сейчас, собственно, Шастун спрашивал самого себя, почему в семь утра он сидит по-турецки на кровати и думает, насколько же провалился план «Лечь спать пораньше». То есть с пунктом «Лечь» он, конечно, справился еще часа в три ночи, но дальше дело не пошло. Через пару минут должен был прозвенеть будильник, и Антон заранее его ненавидел — эта орущая падла ведь означает, что не суждено ему сегодня спокойно дочитать книгу и уснуть часам к десяти утра, как он делал все лето.       Уставшие глаза Шаста медленно и отстраненно заскользили по небольшой комнате, слегка щурясь от яркого света после целой ночи пожирания книжных страниц.       Легкая занавеска слабо трепетала от ветра, а от нее по полу прыгали полупрозрачные тени. Сейчас помещение казалось удивительно светлым и уютным: нежно-сиреневые обои, развешанные по стенам фотографии и редкие рисунки выглядели по-домашнему гармонично.       В углу, боком к окну, стоял массивный стол из темного дерева, на поверхности которого невесомо шуршали страницами разлетевшиеся по всей столешнице бумаги, открытые тетради и бесконечные обрывки листов с какими-то эскизами. Где-то между ними высилась неровная стопка книг примерно с полметра, рядом одиноко стоял пустой стакан из-под канцелярки, которая сейчас была погребена под остальным хаосом; тут и там были разбросаны несколько маленьких фигурок-игрушек, какие-то браслеты и сломанная мышь от ноутбука. В утреннем свете вся эта картина смотрелась… художественно. Это был даже не творческий беспорядок, а застывшие в тишине мысли и моменты жизни человека, который оставлял себя в каждой из этих бумажек и страниц.       В трех метрах от стола, у противоположной стены с небольшим комодом, стояло черное и очень удобное компьютерное кресло на колесиках. Антон, если в него садился, передвигался за чем-то нужным по комнате исключительно на этих колесиках, не желая вставать с такого удобного транспорта.       Прямо впритык к столу, у левой стены, расположилась кровать — полутороспальная, широкая и удобная — где восседал сейчас Антон. Напротив нее — огромное старое кресло, в котором Шаст обожал читать, свернувшись калачиком и удобно утонув меж широких подлокотников. Этот мягкий гигант не вписывался в довольно лаконичную обстановку комнаты, но был определенно любимым предметом мебели обитателя квартиры. Правее кресла стоял огромный угловой шкаф из того же дерева, что и стол. В нем могло спокойно уместиться и комфортно расположиться для чаепития трое взрослых человек, и, когда Антон только заселялся в эту квартиру, он долго с улыбкой смотрел на эту маленькую Нарнию, думая, что, будь у него дома такой шкаф в детстве, он был бы самым счастливым ребенком на свете и прятался бы в этом волшебном домике постоянно.       В последнем углу комнаты, свободном от мебели, Антон поставил два простых деревянных стула, куда скидывал всю одежду и рюкзак после школы. А еще по всем поверхностям были расставлены и распиханы маленькие «уютности»: несколько миниатюрных декоративных растений, которые даже поливать не приходилось особо; прозрачная ваза с самодельной икебаной из сухоцветов, какие-то забавные статуэтки, несколько разнообразных коробочек с браслетами и кольцами. Эта комната была единственным «обжитым» местом в небольшой квартире — здесь Шаст изо всех сил постарался создать уютное гнездышко, где смог бы чувствовать себя по-настоящему дома.       Как только телефон начал вибрировать, бесцеремонно прерывая задумчивый момент созерцания вечного, Шастун резко дернулся и спешно махнул пальцем по экрану. Вообще-то он даже собирался послушать любимую утреннюю «Вставай!», но с первой же нотой понял, что взбодриться она не поможет, — любые звуки сейчас бесили одной мыслью о них. Господи, ну как же не хочется сейчас ничего делать и никуда идти, а…       Собственно, почему Антон все же выползает на кухню в семь утра в начале августа? Потому что в этом году он решил не отлынивать от летней практики в школе и даже радостно на нее согласился. Вернее, соглашался-то он радостно, но сейчас от былого энтузиазма не осталось и следа.       — Вот какого хуя? — этот вопрос уже был задан ворчащему на плите кофе.       Теперь Антон обреченно думал о том, зачем вообще подписался на это добровольно-принудительное безобразие, вместо того чтобы законно провести последний месяц лета дома. Да, он немного заколебался от скуки, потому что все его дни состояли из книг, сериалов и сигарет. Ну да, его два лучших друга разъехались на все лето кто куда, и да, ему катастрофически хотелось пообщаться хоть с кем-нибудь и занять себя хоть чем-нибудь. Но это все казалось существенным когда угодно, но не сейчас, блин!       Сейчас Антон хотел завернуться бубликом в одеяло и агрессивно читать что-то в полной тишине.       Ладно, допустим, все не так плохо. Сходить в душ, натянуть свободные штаны с мятой рубашкой и выйти все-таки из квартиры Антона заставили кофе и перспектива покурить под утренним солнышком.       На выходе из подъезда он завис и почти передумал куда-то идти, потому что после приглушенного света квартиры солнце, вместо нежного приветствия, заебашило ему жарким лучом прямо в глаза, а воздух после прохладной лестничной клетки показался до ужаса душным и горячим.       «А это только половина восьмого утра, мальчик мой», — скептично подметил про себя Антон.       Для человека, который в последние два месяца выходил из дома только по ночам, мир вокруг казался до безобразия сверкающим, шумным и агрессивно счастливым.       Шастун протопал мимо детской площадки, на которой уже что-то кричали несколько ребят лет пяти на вид.       «Вот что они забыли здесь в такую рань, скажите мне пожалуйста? И зачем так громко орать? Уважаемые родители, а у вас откуда силы выползать из дома ни свет ни заря и пиздеть о чем-то на лавочке с таким блядски бодрым видом?»       В общем, настроение у Антона было не самым радужным и чувствовал он себя ворчливым вампиром, которого вытащили силой на свет божий. Впрочем, это сравнение вполне имело право на существование, ведь образ жизни у него был соответствующий — вот есть совы, есть жаворонки, есть «дятлы», а есть вампиры! Но их внутренние часы почему-то называют просто «сбитым режимом». Антон считал это вопиющей несправедливостью.       До школы ему идти было минут семь по дворам, и их уютная тишина за это время успела поднять настроение до отметки «Ладно, я согласен прожить этот день».       Шастун жил в спальном районе, который, по меркам Москвы, даже не считался окраиной. Всюду красовались светлые девятиэтажки, между которыми прятался целый лабиринт из похожих, но все же таких разных дворов. В каждом из них среди деревьев и дорожек пряталась детская площадка или небольшой скверик. Некоторые были недавно благоустроены, с новыми асфальтными тропинками и современными детскими площадками — небольшие тарзанки, замудренные сетки и «лазалки», как называл их Антон. А еще повсюду можно было найти гениальнейшее, по мнению Шаста, изобретение человечества — круглые качели, сплетенные корзинкой из мягких канатов. В них он мог проводить часы, чувствуя себя довольным котом на любимом гамаке.       В редких дворах можно было найти спрятанные в этой тишине островки еще совсем советского прошлого — старые качели, скрипучие железные карусели и простые песочницы с горками грубого песка. В этих местах, родители с детьми чаще обходили их стороной, Антон находил свое очарование. Однажды даже устроил целую фотосессию подобному отчасти винтажу: работы вышли настолько атмосферными, что часть Шаст даже развесил на стене в своей комнате.       Антон добрался до детской площадки прямо напротив школы, плюхнулся на любимые качели из плетеной сетки, чуть оттолкнулся от земли и уложил свою длинную тушку во вполне комфортную полулежачую позу. До времени сбора у него еще добрых двадцать минут, так что он с чистой совестью достал из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и от души затянулся. Стало легче. Надел наушники, включил рандомную песню из плейлиста русской музыки — стало совсем хорошо. Слушать что-то бодрое из зарубежного репертуара не было ни сил, ни настроения, поэтому он растворялся в знакомых словах и нотах популярных душевных песен.       Шастун смотрел на здание школы, и в его голове не спеша, как дым от сигареты, закручивались мысли.       Странно было смотреть на школу и понимать, что это будет последний год учебы здесь.       Странно осознавать, что он пришел сюда с утра, а учиться сегодня не будет, ведь семестр начинается только через месяц.       Странно не ждать, что из кустов на него сейчас вылетит Серега, а по дорожке прочапает вечно медлительный Позов.       Антон перешел в одиннадцатый класс вполне обычной московской школы, ему не так давно стукнуло семнадцать лет, а еще он у себя очень продуктивный и талантливый — за годы жизни он успел сменить три школы, определиться с направлением дальнейшей учебы, разочароваться в себе и людях, устать от жизни и даже смириться со всем этим. А чего вы добились в свои семнадцать?.. А, да, еще Антон в шестнадцать гордо съехал от родителей — уже как больше года живет один. Не, если вдаваться в детали, то из дома его выставил опекун, но об этих незначительных подробностях знают только два его лучших друга и одна близкая знакомая, поэтому это так, мелочи. Впрочем, никто больше и не знает о том, где и с кем он там живет.       Дима — Антонов лучший друг с глубокого детства. Они познакомились на детской площадке в Воронеже, когда оба еще наивно мечтали скорее вырасти и побыстрее попасть в школу. Так сложилось, что из Воронежа Дима переехал буквально одновременно с Шастом — летом перед пятым классом. Только за то, что друг остался рядом и за то, что так совпали планы родителей двух семей, которые и не общались особо, Антон был готов простить судьбе почти все ее выкрутасы. Если бы Шаста попросили описать строчкой из песни, кто для него Дима, он бы не задумываясь от самой души пропел: «Когда мне больно было и плохо, ты спасал меня, герой…» Позов действительно не раз спасал тихо умирающего внутри Антона, а еще они понимали друг друга с полуслова и полувзгляда. За него Антон готов и убить, и умереть, наверное.       Еще два года ребята тогда проучились в разных школах, — потому что жили в противоположных концах города, — хотя общались все равно каждый день, но, когда оба перешли в новую школу, в один класс, Тоша понял, как сильно ему не хватало Димы. Тот, кажется, испытывал то же самое, поэтому мальчишки стали совсем не разлей вода. Собственно, в том самом классе они познакомились с Сережей. Невысокий и априори не умеющий стесняться парень с забавным хвостиком незаметно для ребят стал третьим китом в их маленьком мирке. Разбавил юмором тихую компанию, несколько раз защитил тихонь от не самых дружелюбных одноклассников, вляпался с ними в миллион халеп и приключений — кажется, именно так и становятся друзьями?       Ни для кого не было удивительным, что, когда Антон решил перевестись из школы «по личным причинам», друзья, не задумываясь, пошли за ним.       Еще в его жизни была Соня. Появилась внезапно, ворвалась вихрем удивительной харизмы и осталась, кажется, навсегда. Летом после девятого класса Антон старался занять время любой доступной деятельностью, поэтому ходил по дням открытых дверей всех университетов города. В целом, он уже тогда представлял, что хочет уйти куда-то в химию или биологию, и, желательно, во что-то связанное с людьми, социологией и психикой. На одном из таких ДОД его с группой школьников встретила высокая и очень… яркая студентка, которая стала их сопровождающей на весь оставшийся день. И если обычно Антон не решался подходить с вопросами в личном порядке, то после этого мероприятия нашел силы и желание расспросить девушку обо всем, что связано с направлением психиатрии. Это определенно было одним из лучших смелых решений в его жизни.       Соня оказалась одной из тех людей, у которых есть своя уникальная атмосфера, окружающая их во всем и затягивающая в себя каждого, кто этой атмосферой проникся. Она тогда предложила Шасту посидеть в кофейне возле университета, и они проболтали, кажется, до глубокой ночи — даже на метро не успели, пришлось вызывать такси. К тому моменту, как их выгнали из закрывающегося кафе, Антон успел твердо решить, что поступать будет именно на психологию и психиатрию. А еще понять, что девушка перед ним — чувственная и увлеченная натура, которая смотрит на мир под тем же углом, что и он. По крайней мере, когда дело касается литературы и кино. Где-то на обсуждении «Цветов для Элджернона» они уселись на лавочке возле метро, чтобы выкурить по сигаретке и разойтись, но… Но Соня вдруг решила процитировать кого-то на французском. Вот тут Антон, который на тот момент как раз увлекался языком и очень хотел поговорить хоть с кем-то вживую для практики, окончательно влюбился в эту девушку. Как в человека и личность, вы не подумайте.       В его десятом классе Соня частенько путем нехитрых манипуляций проводила Антона в универ по своему пропуску, и они часами болтали обо всем на свете. Или молча учили каждый что-то в своем ноуте, сидя в уютной тишине напротив друг друга. Когда девушка решила попробовать себя в роли тату-мастера, Антон стал одним из первых ее подопытных кроликов. Сам тогда удивился этому, если честно: обычно он очень трепетно относился к своему телу, но подруге без колебаний смог довериться. Тогда Соня била простой иглой в импровизированной студии у себя дома, и они проводили уютные часы вместе: оба в первый раз переживали и, как могли, поддерживали один другую. Антон, хихикая, время от времени подавал Соньке электронку, давая затянуться, ведь девушка была в перчатках; сама она каждый раз обеспокоенно подпрыгивала, как только Шаст хоть немного морщился; на сеансах они подолгу подпевали бесконечным песням — и, кажется, за год знакомства стали почти родными. По крайней мере, для Антона эта девочка точно стала старшей сестрой. Собственно, сейчас на нем уже штук шесть небольших татуировок: последнюю он бил в небольшой студии, которую Соня основала со своей подругой, пройдя кучу курсов и став полноценным мастером. А Антон дико радовался, глядя, как растет подруга в любимом деле, и всегда шутил, что его тело — только ее персональный холст. Или не шутил.       Вот из этих трех таких разных людей состояла сейчас, в общем-то, вся его жизнь. Ну, еще из работы, школы и проблем — но это уже слишком стабильная стабильность, чтобы считать такие вещи чем-то достойным внимания.       Где-то на песне «Небо поможет нам» мысли Шаста переключились на предположения о том, чем их заставят заниматься на практике: подметать асфальт веником, оттирать пятна на стенах влажными салфетками или переносить цветы в горшках с одного подоконника на другой? Есть еще варианты вроде сортировки старых стенгазет и раскладывания их по библиотечному феншую. В целом, Антон был согласен хоть парты зубной щеткой драить, лишь бы в помещении. Солнечную погоду он недолюбливал, а на сегодняшнее августовское безобразие хотел шипеть из темного угла, как агрессивный кот. Ибо ну блин, Москва, ты же должна оправдывать звание холодного и пасмурного города, откуда эти Краснодарские замашки?       К тому моменту, как закончилась вторая сигарета, школьный двор уже стал походить на школьный двор — начал издавать звуки встретившихся после лета одноклассников и запестрел бодрыми человечьими тушками. Они разбивались на группки, зевали и хихикали, бродили между лавочек от знакомых к знакомым, а потом сбивались в кучки по классам.       Антон, уже вполне довольный жизнью, сложил наушники обратно и пошел изображать из себя такую же бодрую школьную тушку. «Своих» он заметил на одной из лавочек возле главного входа и молча пристроился к знакомой толпе. Пара человек с ним поздоровалась, Шаст в ответ улыбнулся и махнул рукой. Разговор среди ребят шел довольно вялый, поэтому молчание Антона очень даже вписывалось в обстановку.       — Эй, Антох, как ты умудрился за это время стать еще длиннее? Физрук, если тебя увидит, запрет ведь в кладовке, пока не согласишься играть за сборную по баскетболу! — толкнула его в бок жизнерадостная Аня.       Шастун хохотнул и закатил глаза:       — Это, вообще-то, прерогатива Марии Вячеславовны — причитать о том, как мы все выросли за это лето.       — Ну, есть большая вероятность, что она тебя отсюда не рассмотрит, поэтому Анька спасла тебя от участи быть обделенным этими вздохами, — тут же отозвался другой одноклассник под тихий смех компании.       Мария Вячеславовна — их, собственно, классная руководительница. Милый причитающий одуванчик лет шестидесяти, ростом Антону чуть выше пояса. Она вела их класс с самого начала средней школы, и ребята относились к ней не меньше как к своей бабушке — даже Антон, который перевелся в девятом классе.       Беседа текла своим чередом, а Антон просто радовался, что все же явился на практику. Да, он особо ни с кем не дружит здесь, но со всеми общается на хорошей ноге. И сейчас, среди какого-то бессмысленного разговора в тени большого каштана, Шаст чувствовал себя так спокойно, что почти даже радостно. Знакомые огромные окна школы, площадка, где они занимались физкультурой в теплое время года и играли в лапту, — все это поднимало настроение и напоминало, что он, вообще-то, счастливый местами человек.       Тоша как раз собирался вставить какой-то очередной комментарий к шутке, как вдруг со стороны входа в общий шум врезался довольно громкий мужской голос:       — Кто здесь из одиннадцатого «А»? Подойдите сюда, пожалуйста.       Антон чуть приподнял бровь — голос мало напоминал Марию Вячеславовну, — но молча пошел за одноклассниками к деревянным дверям. На ступеньках перед входом стоял незнакомый им мужчина. Вероятно, новый сотрудник школы. И, если он их зовет спустя пятнадцать минут после начала сбора, также вероятно, что их пунктуальная Мария Вячеславовна сегодня не придет. Что же, жаль.       Отметив про себя сей печальный факт, Антон прошелся изучающим взглядом по незнакомцу, пока тот молча ждал подтягивающихся ребят: высокий, темные волосы, точеные черты лица и довольно выразительный взгляд. Сложно описать конкретно, что такое «выразительный взгляд», но есть люди именно с таким. С ними всегда проще разговаривать, потому что в глазах сказано все то, что сложно понять только из слов. Антон вообще судил людей по глазам — у того добрые, у этого умные, эти вообще «никакие»… А еще есть выразительные, теплые, холодные, яркие и много еще какие. Антон на полном серьезе мог не захотеть общаться с человеком, потому что у него «глаза злые» — впрочем, как правило, позже выяснялось, что и характер у человека соответствующий.       Так вот, у мужчины на ступеньках глаза были спокойными и умными. Изучающими. Антон сам себе кивнул — новый препод был одобрен. Почему препод? Потому что вряд ли новый завхоз пришел бы на летнюю практику в темно-синих брюках и молочного цвета выглаженной рубашке.       Когда вся имеющаяся часть класса наконец встала кучкой перед брюнетом, тот окинул их взглядом, зачем-то кивнул и начал, тихо прокашлявшись:       — Доброе утро, одиннадцатый «А». Собственно, меня зовут Арсений Сергеевич, с этого года я буду преподавать в этой школе. Химию, если интересно. И у меня для вас есть одно объявление, — тут пауза вышла почти драматичная, — я ваш новый классный руководитель.       «Какого хуя?» — примерно так выглядели лица всех пятнадцати услышавших. В разных оттенках: кто-то просто хлопал глазами, кто-то смотрел взглядом а-ля «Смешная шутка», а Антоново «Какого хуя?» сопровождалось медленно поднятой бровью.       — Это решение администрация приняла довольно сумбурно, потому что Мария Вячеславовна сообщила о решении уволиться только вчера. Так что я так же, кхм, удивлен, как и вы, ребята, — мужчина провел рукой по волосам. — В общем, мне разрешили сегодня освободить вас от практики, чтобы провести классный час и познакомиться, — он улыбнулся и чуть прищурился, а продолжил уже тише и почти заговорщически: — Надеюсь, вы не слишком расстроитесь, что макулатуру в библиотеке начнут разбирать без вас.       Попытка расположить к себе класс таким дружеским тоном выглядела чуть нелепо, по мнению Антона, но ребята улыбнулись, а кто-то даже хихикнул. Арсений Сергеевич предложил всем пойти в 234-й кабинет — а то они не знают, где родной кабинет находится, — и первым развернулся в сторону дверей. Класс послушно двинулся за ним, тихо перешептываясь.       «Как думаете, с Марией что-то случилось?»       «Ну, он вроде выглядит нормальным. Хотя домашние пирожки после выходных явно накрылись».       «Блин, в самый последний год нас бросили почти на произвол судьбы!»       И дальше что-то в этом духе. Антон особо комментарии ребят не слушал — ему было все равно. То есть, печально конечно, что Славна ушла, да и привыкать к новому классруку придется заново, но это все он ощущал как что-то вроде «Вот здесь надо расстроиться». А внутри будто и не чувствовал ничего. Зато этот Арсений Сергеевич вряд ли будет причитать каждый божий день, что ему нужно больше кушать, — весомый плюс. А еще Антон в целом любил что-то новое: иначе ведь жить скучно. Новый классный руководитель — вполне себе любопытное начало года!       В кабинете все расселись на средние парты по группкам, а Антон занял свое законное место во втором ряду под окном. В их классе было всего двадцать человек, — пятеро из которых не явились на практику — поэтому мест всем хватало с головой, и за первые же три недели учебы здесь Антон мягко отстоял право сидеть один. Не то чтобы он кого-то выгонял — просто как-то со временем все привыкли, что Шастун сидит именно так и именно здесь. Исключением, естественно, были Серый и Позов, но те чаще сидели вдвоем за третьей партой, и Антону так было комфортнее. Ну, личное пространство и все такое, тишина и одиночество хотя бы в пределах одной парты. А еще Шаста бесило, когда кто-то смотрел в его тетрадку, телефон или даже книгу, которую он читает: даже если мельком и случайно — ну вот как будто в душу лезут! Хотя вряд ли, конечно, в его душе такую уж важную роль играет конспект по истории или домашка по математике.       Антон поймал себя на мысли, что снова сидеть в знакомом кабинете даже приятно: старая мебель из светлого дерева, которое по-особенному пахнет из-за солнца, пробивающегося в кабинет; все одноклассники в футболках и шортах — это смотрится непривычно, но уютно, как будто они собрались на тихие посиделки с чаем в своей небольшой компании. Антон, правда, в рубашке, но тоже вполне себе уютной — черной в зеленую клетку и по-домашнему мятой. Это была единственная летняя вещь с длинным рукавом, которую откопал с утра, и, в целом, заломы на ней смотрелись почти гармонично. Надевать в школу футболку было плохой идеей: на запястье правой руки у Шаста красовалась заметная свежая татуировка из иероглифов, а на сгибе локтя — уже давно набитая строчка из любимой песни. Вернее, строчка имела для него свой смысл, но тем, кто ее видел, было проще ответить, что это просто фраза из трека. Антону восемнадцати нет, и в школе, как минимум, захотят поговорить с родителями, если увидят это творчество. Так что длинные рукава свободных рубашек и толстовок — его вечные спутники и личный дресс-код.       Арсений Сергеевич встал перед доской и негромко постучал по боковой створке, чтобы привлечь внимание. Впрочем, все и так на него смотрели.       — Всем, кто не запомнил, напомню — зовут меня Арсений Сергеевич, Попов Арсений Сергеевич. И, кроме того, что я теперь ваш классный руководитель, я буду также вести у вашего класса химию, — учитель изящным жестом сложил перед собой пальцы, создавая впечатление солидного и уверенного спикера. Хотя Антону почему-то показалось, что так преподаватель просто пытается скрыть, что нервничает. — Честно говоря, классным руководителем я еще никогда не был, — «Не показалось». — И вообще, в школе преподаю первый год, так что классической речи, наверное, не будет. Словарь фразочек вроде «А голову ты дома не забыл?» мне выдать забыли, — тут класс хихикнул, а мужчина развел руками с улыбкой, — но, надеюсь, мы и так сможем найти общий язык. Я правда постараюсь стать для вас хорошим наставником и другом, — продолжил он уже менее неловким и более искренним тоном. — И с любыми проблемами я прошу вас приходить ко мне. Вместе, уверен, разобраться нам будет проще. Даже если вам нужна не помощь, а просто поддержка и человек, который выслушает, — я здесь и для этого в том числе. К тому же я понимаю, что последний класс — не самое радужное время в жизни школьников, поэтому надеюсь, что вы меня сейчас услышите и действительно придете, если это будет нужно.       Арсений Сергеевич говорил это серьезным и искренним тоном, и класс так же серьезно закивал. Даже на словах такая поддержка учителя была приятной и вроде как облегчала жизнь просто фактом своего существования. Но ребята не успели прочувствовать толком эту мысль, потому что короткая душевная тишина была прервана резвым вопросом с первой парты среднего ряда:       — Извините, Арсений Сергеевич, а кем вы до этого работали? — с любопытством поинтересовалась Алина-Шило-В-Жопе-Смирнова, как прозвал ее про себя Антон. Из тех, которые «активистка, отличница, комсомолка, спортсменка, неуемное трепло и за любой идиотизм».       — Был преподавателем в университете, вел у старших курсов аналитическую химию и некоторые смежные дисциплины, — со спокойной улыбкой ответил Арсений. И, кажется, предвещая следующий вопрос, добавил: — Я изначально хотел работать в школе после выпуска из педагогического, но сложилось по-другому. А теперь — вот, получите, распишитесь, весь к вашим услугам, — он чуть поклонился, изящно заведя руку за спину, и Антон почти услышал восторженный писк женской части класса. Неплохо, Арсений Сергеевич, эффектно.       — Собственно, я вам представился, а теперь ваша очередь. Пусть каждый по очереди немного расскажет о себе. Давайте, чтоб вам было проще, обозначим ТЗ: имя, фамилия, ваше хобби, м-м… — мужчина задумчиво поднял глаза, а потом снова перевел задорный взгляд на класс. — Давайте, хм, одна любимая вещь, одна нелюбимая и какая-нибудь ваша вредная привычка. Любимая вещь — в смысле что угодно — хоть блюдо, хоть время года. Начнешь? — Он бодро кивнул в сторону Антона, перед которым никто, собственно, не сел.       Тот был не восторге от перспективы начинать первым, но мило улыбнулся и лаконично представился:       — Антон. Антон Шастун. Хобби: читать. Любимая вещь… Кофе, — здесь Антон почти ляпнул про первую затяжку с утра, но успел перестроить маршрут никотинозависимых мыслей. — Нелюбимая, наверное, очень солнечная погода, — он кинул короткий убийственный взгляд за окно. — Вредная привычка, — «Дышать, блин», — пожалуй, кофе.       — Ну, кофе не такой уж и вредный, — подмигнул ему Сергеич.       Антон на это выразительно повел уголком губы, покачал головой из стороны в сторону, изобразив выражение лица вроде «Ну-у, как вам сказать…», и расплывчато уточнил:       — Много кофе.       В переводе с Шастовского это значит «Минимум литр в день без учета молока, в принципе вместо еды», но этот словарь классному тоже никто не выдавал, поэтому тот только понимающе усмехнулся.        — Ладно, а насчет чтения — можешь назвать любимую книгу? — Антон мысленно хмыкнул.       Глаза Арсения Сергеевича смотрели чуть прищуренно и оценивающе, вопрос он явно задал не лишь бы развить диалог, а для того, чтобы понять, что за фрукт перед ним сидит. (Вот поэтому люди с выразительными глазами — идеальные собеседники!)       Антон и сам считал, что любимое чтиво говорит о человеке многое, поэтому учитель только что заработал еще один балл в шкале одобрения Шастуна.       — Парфюмер. Зюскинда, — чуть улыбнулся Антон. Арсений Сергеевич, впечатленный, приподнял брови и хмыкнул.       «Ага, значит, он читал. +1».       — Довольно неожиданно, я тебя понял. Что же, спасибо, Антон, — он кивнул парню. — Давайте пойдем дальше. Так, а вы, мадам, у нас?..       Беседу Арсений вел легко и непринужденно: кого-то просто внимательно слушал, чьи-то выступления шутливо комментировал. Антону было срать с высокой башни на вредные привычки своих одноклассников, как и на них самих в целом, поэтому он просто продолжал следить за преподом. Тот, например, отличался манерой общения от остальных учителей, потому что, очевидно, привык иметь дело со студентами. В его словах и поведении чувствовалось уважение к ученикам и не было этого фирменного оттенка «Я-Общаюсь-С-Сопливыми-Аутистами», который сквозил в каждом слове, например, их математички. Со временем, конечно, он поймет, в каком детском саду оказался, но пока, смотрите, вполне радуется жизни.       А еще Антон отметил, что мужчина очень изящно двигается. Каждый жест смотрелся одновременно непринужденным и как будто отлично выверенным, отработанным и отточенным. Походка у него тоже изящная — и легкая, и «сильная», даже мужественная, если про походку вообще можно так сказать. И да, рубашка молочного цвета, как Шаст отметил, смотрелась на химике намного лучше, чем если бы была типично белой: подчеркивала оттенок кожи, что ли. М-м, и придавала общему деловому стилю нотку уютности.       Где-то на этой мысли отвечать начала Смирнова, так что Антон оторвался от занятного изучения и поспешил выпасть в прострацию, чтобы не слушать этот словесный понос.       Когда последний человек представился, Арсений Сергеевич, который лавировал все это время перед первыми партами, двинулся в сторону доски. Но на втором же шагу смачно запнулся о ступеньку небольшого «подиума» — та определенно должна была злорадно хихикнуть, ведь цветом предательница полностью сливалась с полом, и абсолютно каждый человек в этой школе хоть раз да наебнулся на этой ловушке.       «Что же, Арсений Сергеевич, вот теперь вы официально посвящены в свиту этого грааля знаний, поздравляю!» — почти успел подумать Антон, но вдруг тихо поперхнулся воздухом. Потому что он готов был поклясться, что со стороны учителя донеслось негромкое «Bordel de merde!» На чистом французском, с четко грассирующей «ррр». Ну или злобно рычащей, в данном случае, не суть.       Антон хихикнул, кажется даже вслух. Во-первых, маты на французском в целом звучат довольно забавно, а во-вторых: «Ай-ай-ай, А-а-арсений Сергеевич, ну вы же учитель!». И да, Шастун сам уже знает язык на уровне свободного разговорного. Не то чтобы он ему где-то был нужен, просто однажды от скуки Шаст забил в поиске что-то вроде «Французский для чайников» и… Увлекся. Не потому, что проникся симпатией к языку любви — просто ему свойственно это «увлекаться». Особенно учебой. Вроде что-то делаешь полезное, развиваешься, а на самом деле это просто отличный способ заткнуть бесконечный поток мыслей и самоедства, которые заставляли лезть на стенку и тихо сходить с ума. Ну ладно, учиться ему тоже нравится, а язык показался очень красивым и буквально запоминался сам собой, как второй родной. Шаст тогда решил, что в прошлой жизни наверняка был французом. Полгода точно он буквально все свое свободное время посвящал изучению, часов по восемь в день: купил учебники, за неделю освоил всю грамматику, бешеными темпами нарастил огромный словарный запас, приложений всяких наустанавливал. В общем, через три месяца юный полиглот спокойно смотрел французские фильмы в оригинале и бодро разговаривал с Алисой, а потом познакомился с Соней, которая шпарит как истинная француженка, и его разговорный полетел вверх в геометрической прогрессии. В целом, как говорится на Шастовском — «Оно само». Ну правда, ведь не особо прилагал усилия для изучения, просто делал то, что интересно. Феноменальную скорость освоения парень успешно списал на то, что после английского и немецкого язык французов просто ложится очень легко — к тому же после того как французы погуляли по просторам Руси в прошлых веках, многие идиомы и вообще структуры двух языков довольно плотно переплелись. Но знанием языка он хвастаться не любил — неприятно было ловить удивленные взгляды людей, которые часто светились восхищением или уважением его способностями. Он действительно считал, что подобного не заслужил, ведь как вы не понимаете — оно само, так просто сложилось? «Не смотрите на меня так, как будто видите умного человека. Я не люблю, когда от меня чего-то ожидают, ведь на самом деле этих ожиданий оправдать не смогу». Короче, Шасту было сложно: и повыебываться вроде как хотелось, и умничать он ненавидел.       Сейчас же в голове автоматически запустился процесс анализа услышанного. Вроде…       «Так, стоп, он знает французский? Явно знает, произношение уж очень чистое. Откуда он знает французский? От верблюда, очевидно. Что мне делать с этой информацией? Так, ну… во-первых, постараться не заржать, если он еще раз такое выкинет, а во-вторых, следить за собственным языком. Можно еще попросить его порычать на французский манер, потому что это блядски забавно должно звучать, но Шастун, заткнись, пожалуйста, и перестань хихикать вслух. Выглядишь, как долбоеб, не обязательно же всем знать, что так и есть. Давай, соберись, там на доске этот химик-француз что-то рисует уже, заткни варежку».       Молчаливая перепалка Антона с Шастуном закончилась только в тот момент, когда у него перед носом замаячила какая-то бумажка, висящая в воздухе. Резко собрав себя обратно в реальность, Шаст понял, что бумажка эта висит вовсе не воздухе, а в мужской руке, которая при дальнейшем рассмотрении оказалась рукой Арсения Сергеевича. Парень чуть потерянно поднял глаза, проскользил по рукаву рубашки и наткнулся на пристальный и — насмешливый? — взгляд голубых глаз. Кажется, он слегка проебался, ибо учитель явно стоит так уже какое-то время.       — Прием, говорит Земля, как слышно? — хихикнул Арсений Сергеевич, забавляясь растерянностью Антона. — Говорю, запиши в таблицу свои данные, Шастун, и передай дальше список. Ты куда там улетел вообще?       Шаст чуть нахмурился, перевел взгляд обратно на лист в руке преподавателя и подцепил его пальцами. Потом все же решил, что на последний вопрос химика стоит ответить хотя бы из вежливости, а потому натянул милую виноватую улыбку.       — Извините, задумался немного.       — Да я так и понял, — только и хмыкнул Арсений Сергеевич, снова возвращаясь к своему столу.       Учитель уткнулся в какие-то бумажки, класс тихо зашуршал разговорами, а Антон выудил из недр портфеля ручку и принялся заполнять длинную таблицу. Снова хихикнул про себя, потому что во всех списках он стоит ровно последним, а тут вдруг вписывает свою фамилию в первую строчку.       Когда лист прошел колесо Сансары и вернулся к Арсению Сергеевичу, тот сказал еще пару слов на прощание и отпустил всех с миром. Шастун, собственно, вместе с остальными двинулся к коридору, но его остановил тихий оклик:       — Антон!       — М? — Шаст развернулся с очевидным вопросом в глазах.       — Я просил ребят записать мой номер телефона на всякий случай, но ты, кажется, в этот момент покорял просторы Вселенной, — химик мотнул головой в сторону доски, на которой и правда был записан телефонный номер.       Арсений сказал это даже без осуждения, просто как факт — а потому и Антон не счел нужным здесь смущаться. Он просто кивнул, доставая телефон. Быстро переписал номер, пару секунд подумал над названием контакта, вбил «Арсений Французович», сохранил и нечаянно фыркнул вслух.       Мужчина тут же вопросительно поднял бровь, но Шаст быстро вернул лицу спокойное выражение, отмахиваясь негромким «Ничего, спасибо».       — Да пожалуйста, мечтатель. О чем хоть задумался, не расскажешь?       «Да так, ругался с собой на тему того, мило ли вы рычите на французском».       — О статистике смертности от чрезмерного употребления кофе. Интересная тема, — ровным тоном ответил Антон. Нет, ну в целом, об этом он тоже задумывался когда-то, так что лжи, как таковой, не было.       Бровь Сергеевича на этот раз поднялась выше, но Антон только кивнул головой на прощание и вышел из кабинета.       И тихое «C'est bizarre» он все же успел расслышать.       «Ну, даже если он теперь считает, что я немного ку-ку, в этом тоже есть плюсы. Как говорится, с ебанутых спросу нет, хули».       Так он пытался себя успокоить, пока рука чесалась влепить по лицу. Ну почему даже в первый день знакомства нужно было проебаться? Да потому что он, мало того, что Антон, да еще и Шастун. Этим, собственно, все сказано. Вы, 11:43 «Хотите новость года? У нас новый классный» «Марь Славна уволилась, поставили нового химика» Поз, 11:50 «Чего? Какого лешего, ты серьезно?» Шаст, 11:51 «Во-вторых, я серьезно» «А во-первых, очень даже горячего и симпатичного лешего))» Хвостатый, 11:51 «Шаст, мы чего-то о тебе не знаем?» Вы, 11:52 «Да бля, здарова заебал» «Если серьезно, то вроде нормальный мужик» «Грит, раньше в вузе преподавал, так что должен и в химии шарить» Поз, 11:53 «Прикольно конечно» «Го сегодня созвонимся? Расскажешь, че он там за фрукт» «А то у меня уже глаз тут дергается, дачи зло» Вы, 11:54 «/злорадно хихикнул/» «Го конечно, ток давайте не оч поздно, я спать хочу пиздец» Хвостатый, 11:55 «В 14? А то мы на какой-то ебучей экскурсии щас» Ответ на сообщение: «Ты лег за час до подъема, Шаст. Я Ванга?» Вы, 11:55 «Тебе на ставках не заработать, Серый» Поз, 11:56 «Это переводится как «Не ложился вообще»?» Шаст, 11:57 «О, Дим, вот у тебя есть шансы» Поз, 11:58 «Ты ебанутый, в курсе, да?» «Я всегда говорил, что ты нечисть какая-то ночная» Ответ на сообщение: «В 14 отлично, кстати, я за» Шаст, 11:59 «Заебись».       Мило переписываясь в чате под названием «ЦАИ» (предположительно, Цари Абсолютного Идиотизма. Точную историю происхождения помнит только водка, которую они пили в тот вечер, когда создали чат), Антон сидел на подоконнике и дымил сигаретой. Вообще, дома он обычно ходил с электронным никотиновым гаджетом, но сейчас это было слишком дорогим удовольствием. Работал Антон в одном из Центров дополнительного образования для школьников, где ему платили довольно неплохую зарплату, — но летом, понятное дело, все образование страны дружно сваливает на каникулы, так что следующая зарплата будет только в середине сентября. То, что Шастун накопил за прошлый учебный год, ушло еще в начале июля на оплату аренды квартиры за следующие три месяца, следовательно, сейчас ему приходилось придерживаться диеты из дешевого кофе и сигарет. На этот прожиточный минимум ему хватало, да и дело вполне привычное — Шаст и при наличии денег частенько обходился только этим рационом.       Настроение, честно говоря, было паршивое. Это не новость, это стабильность, но от этого легче не становилось, знаете ли. Во-первых, дико хотелось спать. Но ложиться сейчас — сомнительная затея: проснется он снова к вечеру, потом будет слоняться привидением по квартире всю ночь, а завтра опять будет чувствовать себя трупом весь школьный день. Да и пропускать созвон с друзьями не хочется — соскучился. Сильно так соскучился.       Обычно в его квартире буквально через день ночевал кто-то из ребят, а после школы почти всегда они толпой заваливались сюда поболтать и вместе сделать домашку. Сейчас же в квартирке было пусто, тихо, тоскливо и одиноко.       Добавьте к этому одиночеству почти сутки без сна, двое суток без нормальной еды, прокол перед новым учителем, кастрюлю выпитого кофе и черт знает сколько сигарет — и молодцы, вы получили трясущиеся руки, желание разреветься прямо сейчас и зачатки нервной истерики.       До звонка оставалось еще два часа, а занять себя было категорически нечем: если точнее, то просто не хотелось ничем себя занимать. Вам знакомо это состояние, когда даже не хочется ничего хотеть, отвратительное такое? Вот в нем сейчас и пребывал долговязый парень на подоконнике.       Антон давно понял, что ему бездействие противопоказано. Чтобы нормально существовать, ему нужно постоянно чем-то заниматься или хотя бы изображать бурную деятельность, при этом обязательно регулярно находясь рядом с людьми. Потому что на людях, в школе и на работе он жизнерадостный, веселый, общительный и живой Антон, и сам искренне в это верит; когда он читает, учит что-то новое или вообще занят — он увлеченный и погруженный в дело с головой Антон; а когда он сидит в пустой квартире без дела, то вспоминает, какой на самом деле этот Антон: все его хаотичные мысли наваливаются беспокойным штормом, невнятные эмоции гоняют по черепушке то апатию, то истерику, и ничего с ними поделать Шастун не может. Проще говоря, в такие моменты он чувствует себя блядски плохо. Просто блядски себя он чувствует.       Нервная истерика из совершенно неразборчивых обрывков невнятных переживаний бурлила внутри все активнее. Докурив, Шаст вышвырнул окурок прямо в форточку, обвил обеими руками колени и начал судорожно раскачиваться из стороны в сторону. Хотелось прямо сейчас выскользнуть в окно и побежать — неизвестно куда, неизвестно от чего, но хотелось. И еще — кричать, потому что внутри истерика уже не помещалась.       Резко вскочив с подоконника, Антон, как заведенная механическая обезьянка, начал нервно наяривать круги по квартире, пытаясь отдышаться успокоиться. А потом вдруг замер на полушаге посреди гостиной, медленно выдохнул и поднял глаза к потолку.        — Вот и кого ты сейчас пытаешься наебать? Знаешь же, что это не поможет, — отстраненным, чуть хриплым голосом хмыкнул он вслух. — Забей уже. Представь, что это нормально. Нормы вообще ведь не существует.       Лампа на потолке слабо мигнула в ответ. Антон кивнул лампе. Развернулся. Пошел в ванную. Снял штаны и сел на холодный бортик.       Лезвие из шкафчика оказалось в руках само.       «М-м-м, лезвие в дрожащих руках, какая классика».       Антон истерично хихикнул этой мысли и пристроил металлический уголок к относительно чистому участку кожи на бедре. Относительно чистый — значит, шрамы там лежат меньше, чем в три слоя. Надавил. Повел поперек ноги длинную полоску с педантичностью хирурга — пьяного хирурга с дрожащими руками — и выдохнул.       Выдохнул всю истерику, все нервы: они просто вдруг сгорели во вспышке отчетливой боли. Одного пореза достаточно. Антона безвольно опустил руку с зажатым в ней лезвием и совершенно безэмоционально посмотрел на стекающую по ноге кровь. Ему не хотелось думать о том, почему этот блядский ритуал так работает, почему один надрез — и внутри так спокойно. Почему боль от физических нагрузок или растяжки, например, не помогает. Ему просто не хотелось думать, и он наслаждался тишиной. А через пару минут достал из шкафчика хлоргексидин и бинт, методично обработал рану, без единой эмоции вытер с пола кровь и полил антисептиком лезвие. Завязал шнурок на штанах и потопал к своему любимому месту на широком подоконнике. Обычное дело, хули, все нормально и будто так и надо.       По ту сторону шторы осталась темная комната, а Тоша, уложив щеку на острое колено, стал бездумно залипать в окно. Вообще-то, вид из окна первого этажа — самый лучший. Это как смотреть спектакль из-за кулис — да, не так поэтично, но зато все по-настоящему, даже чувствуешь себя немножечко участником происходящего. Землей и цветами под домом пахнет, разговоры детей на площадке слышно. А еще забавно наблюдать за прохожими: кусочек чьей-то жизни пролетает мимо тебя, куда-то спешит, а ты сидишь и думаешь, в жизни скольких людей сам был таким «кусочком».       В таком режиме подоконного сталкера одного двора Антон и сидел, пока на всю комнату не заорала мелодия звонка. Вернее, мелодия была вполне себе милой и негромкой, просто атмосферу подпортила.       — Прием, прием, Шаст подключился! — закричала трубка голосом Сережи, как только Антон нажал на зеленую кнопочку.       — Здарова, длинный!       — Привет, чебурашки. Как жизнь ваша?       — Э-э-э… Чебурашки? — синхронизировались хоть и привыкшие, но все равно чуть прихуевшие двое.       — Просто в голову пришло. И вообще, Сереж, ты похож на Чебурашку. Ну так, если ты не знал. Забейте, как жизнь?       — М-да, Шаст, ты там совсем одичал в одиночестве, походу. Так что жди, я через два дня приеду, — Антон почти увидел, как Димка на том конце провода поправил очки с видом доктора, выезжающего к пациенту.       — О, серьезно?       — Ага! Батя поедет в Москву по работе на пару дней, потом вернется. И я уломал его отвезти меня домой и оставить там в покое. А то епрст, это невозможно, слишком много людей и огорода на один квадратный день, я уже на земляного крота похож стал.       — Стал? — невинно подал голос Сережа. Шаст хихикнул.       — Ой, пижоно итальяно, заткните варежку! — пробурчал Поз.       — Да блин, я тоже домой хочу. Здесь жуть как жарко, экскурсии дерьмо, предки задолбали вечно куда-то таскаться и, блять, курить невозможно! Спалят как нехуй делать.       — А вы скоро обратно-то?       — Через неделю. Я больше с ними в отпуск не поеду, так и знайте.       — Ну неужели все так плохо? Флоренция ведь красивый город, — Дима осуждающе фыркнул. Месяц путешествия по Италии, а Матвиенко жалуется.       — Да красивый-то красивый… Но прикольно было первую неделю только. А сейчас, по-моему, даже родители уже заебались. Здесь люди какие-то гипер… энергетичные.       — Энергичные?.. — аккуратно уточнил Антон.       — Да нет, вот именно… Шпарит от всех вокруг этим итальянским непонятно чем… И толпы бешеных туристов. Везде. Самое обидное — понимать, что я так-то тоже часть этой толпы, хоть и не бешеный…       — Крепись, Серег, зато впечатлений куча, — Дима словами похлопал друга по плечу.       — Угу. Куча… Шаст, давай вообще ты рассказывай, у тебя там горячие и симпатичные новости! — хохотнул Серега, наверняка поиграв бровями.       — Ой да блин, горячие, как твоя задница, завались. Чего рассказывать... Арсений Сергеевич, Попов, если я правильно помню. Молодой, кстати — лет, ну… чуть меньше тридцатника, думаю. Пришел из вуза и ему тут же вручили наш класс, потому что Марька внезапно уволилась. Сегодня отмазал нас с практики, знакомились, типа «расскажите немного о себе» и все в таком духе. Довольно приятный тип, у него глаза умные. И добрые, — сообщил Шаст всю сводку самой важной информации.       — А, ну если умные и добрые, тогда все заебись, — иронично заметил Дима.       — И голубые, — зачем-то добавил Антон.       В трубке раздалось дружное фырканье, переходящее в хохот Сережи.       — Дим, ты слышал, каким тоном он это сказал? Не хватало только томного вздоха!       — Я в глазах его видел снег в океане-е-е… — протянул Димка, тоже начиная подхихикивать.       — Айсберг в болоте, ага, — огрызнулся Шастун. — Да блин, харе ржать, ну прикольные глаза у человека.       — Да-да, мы тебя поняли. Голубы-ые такие, — все еще не мог успокоиться Серега.       — Падла хвостатая!       За разговором ребята провели, кажется, часа три. После взаимных подъебов перешли на ностальгию по Марь Славне, потом Серега шпарил анекдоты про итальянцев собственного сочинения, а дальше как обычно — обо всем и ни о чем.       Отключиться пришлось, когда Диму вытащили из сарая родители, чтобы тот с чем-то там помог, а Шаст стал зевать чаще, чем говорить.       В общем-то, отрубился он в том же кресле, где и сидел, свернувшись уютным калачиком. Даже не успел подумать о чем-то. Разве что мелькнули где-то в памяти одни умные и добрые глаза. И голубые, да.